Текст книги "Щегол"

Автор книги: Донна Тартт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Глава шестая
Ветер, песок и звезды

1

Весь следующий год я так старался вытеснить из памяти и Нью-Йорк, и всю мою прошлую жизнь, что едва замечал, как проходит время. В бессезонной жаре мелькали одинаковые дни: утром – похмелье, езда в школьном автобусе, саднит заалевшие спины, потому что мы опять заснули у бассейна, бензиново несет водкой, от Поппера вечно воняет хлоркой и мокрой псиной, Борис учит меня русскому: считать, спросить дорогу, предложить выпить, всё – с тем же терпением, с каким он учил меня ругаться. Да, давайте, пожалуйста. Большое вам спасибо. Govorite li vy ро angliyski? Ya nemnogo govoryu po russki.

Лето ли, зима ли – дни были безоблачными: ветер из пустыни обжигал нам ноздри и сушил глотки. Все было забавным, все нам было смешным. Бывало, прямо перед закатом, едва-едва примется лиловеть голубое небо, к нам в пустыню выкатывались невероятные, бело-золотые пэрришевские облака, простеганные электричеством – будто божественные видения, что привели мормонов на запад. Govorite medlenno, говорил я. Povtorite, pozhaluysta.

Но мы уже до того друг в друга встроились, что могли и не разговаривать, если неохота было: мы умели уже довести друг друга до истерики, всего-то вскинув бровь или вздернув уголок рта. По вечерам мы ели, сидя на полу по-турецки, и на учебниках потом оставались жирные отпечатки наших пальцев. Из-за дурного питания у нас началось истощение, руки и ноги пошли мягкими коричневыми синяками – нехватка витаминов, сказала школьная медсестра, влепила каждому по болезненному уколу в задницу и выдала по банке разноцветных жевательных витаминок для детей.

(“Жопа болит”, – жаловался Борис, потирая зад и проклиная металлические сиденья в школьном автобусе.) Я же от торчания в бассейне покрылся веснушками с головы до ног, от хлорированной воды в волосах, которые стали еще длиннее, проступили светлые пряди, и чувствовал я себя в целом неплохо, хотя тяжесть в груди так никуда и не делась, а из-за того, сколько мы жрали сладкого, задние зубы у меня начали гнить. Но, если этого не считать, то я был в порядке. Так – вполне себе счастливо – время и шло, но затем, почти сразу после того, как мне исполнилось пятнадцать, Борис повстречал девчонку, которую звали Котку, – тут-то все и переменилось.

Это имя – Котку (“Котыку” по-украински) делает ее интереснее, чем она была на самом деле, но это не настоящее ее имя, а прозвище (по-польски это означало “Котик”), которое ей придумал Борис. Фамилия ее была Хатчинс, звали ее, впрочем, тоже как-то типа Кайли, Кейли или Калли, и жила она в округе Кларк, штат Невада, всю свою жизнь.

Хоть она и училась в нашей школе всего классом старше, лет ей было гораздо больше нашего – на целых три года больше, чем мне. Борис, похоже, давно ее заприметил, но я об этом ничего не знал до тех пор, пока как-то вечером он не сказал, развалившись на кровати у меня в ногах:

– Я влюбился.

– Да? И в кого?

– В эту телочку с обществознания. У которой я травы прикупил. Прикинь вообще, ей уже восемнадцать! Господи, такая красотка.

– У тебя трава есть?

Дурачась, он напрыгнул на меня и ухватил за плечо – знал мое слабое место, сразу под лопаткой – туда всего и надо было нажать пальцами, чтоб я заорал. Но я был не в духе и врезал ему как следует.

– Ой! Блин! – сказал Борис, откатываясь назад, потирая челюсть. – Ты чего?

– Надеюсь, больно было, – ответил я. – Так где трава-то?

И больше мы про Борисов любовный интерес не разговаривали, ну в тот день – точно нет, но потом, пару дней спустя, выхожу я с математики и вижу – он возле шкафчиков стоит, навис над этой девчонкой. Для своего возраста Борис был не слишком высоким, но девчонка была вообще крошечная, хоть и старше нас: грудь плоская, бедра тощие, высокие скулы, лоб блестит, а лицо – резкое, заостренное, треугольничком.

Нос проколот. Черная майка-алкоголичка. На ногтях – облупившийся черный лак, волосы выкрашены черно-рыжими перьями, глаза – пустые, яркие, голубоватого цвета хлорированной воды – жирно подведены черным карандашом. Симпатичная, конечно – вообще, очень даже секси, но от взгляда, которым она меня окинула, мне сделалось слегка не по себе – так смотрят хамоватые кассиры в забегаловках или стервозные няньки.

– Ну, что скажешь? – нетерпеливо спросил Борис, когда нагнал меня после уроков.

Я пожал плечами:

– Симпатичная. Ну вроде.

– Вроде?

– Слушай, Борис, ну выглядит она на все двадцать пять.

– Я знаю! Круто! – одурело сказал он. – Восемнадцать лет! Совершеннолетняя взрослая! Бухло купить – проблем нет! И она тут всю жизнь прожила, знает, где возраст не спрашивают.

2

Хэдли, общительная деваха в куртке с эмблемой школьной спортивной команды – мы вместе сидели на истории Америки – сморщила нос, когда я ее спросил про Борисову тетку.

– Эта? – переспросила она. – Шлюшка еще та.

Джан, старшая сестра Хэдли, училась в одном классе вместе с этой Кайлой, или Кейли, или как ее там звали.

– А мамаша, я слышала, так вообще настоящая прям проститутка. Друг твой пусть поаккуратнее там, а то подхватит какую-нибудь заразу.

– Ого, – сказал я, поразившись тому, с какой ненавистью она это произнесла, хотя чему тут было удивляться.

Хэдли была из семьи военных, состояла в школьной команде по плаванию и пела в школьном хоре, и семья у нее была нормальная – трое детей, веймарская легавая по кличке Гретхен, которую Хэдли притащила из Германии, отец, который орал на нее, стоило ей прийти домой позже комендантского часа.

– Без шуток, – сказала Хэдли. – Она готова мутить с парнями других девчонок, с другими девчонками – да с кем хочешь. И еще травку, похоже, курит.

– А-а, – ответил я. По мне, так ни один из перечисленных пунктов не был очень уж серьезной причиной для того, чтоб не любить Кайли или как там ее, еще и потому, кстати, что мы с Борисом и сами в последнее время пристрастились к конопле. А вот что меня по-настоящему тревожило, так это то, как Котку (я все звал ее Борисовой кличкой, потому что никак не мог вспомнить, как же ее зовут-то) буквально за один день полностью завладела Борисом.

Сначала в пятницу вечером у него были дела. Потом дела у него были все выходные – и не только вечером, и днем тоже. Еще немного и началось – Котку то, Котку сё, и не успел я опомниться, как вот мы уже с Поппером ужинаем и смотрим телик в полном одиночестве.

– Ну правда же она офигенная? – снова спросил меня Борис, после того как впервые привел ее ко мне домой – вечер тогда не задался совсем, потому что сначала мы укурились так, что не могли и с места двинуться, а потом они принялись кувыркаться на диване в гостиной, а я сидел к ним спиной и пытался сосредоточиться на повторе “За гранью возможного”. – Ты что скажешь?

– Эээ, ну-у… – Что он хочет, чтоб я сказал? – Ты ей нравишься. Сто пудов.

Он заерзал на месте. Мы сидели во дворе, возле бассейна, хотя на улице было слишком прохладно и ветрено, не искупаешься.

– Нет, серьезно! О ней ты что думаешь? Говори правду, Поттер, – сказал он, когда я замялся.

– Не знаю, – неуверенно ответил я, а затем – потому что он так и продолжал на меня глядеть – добавил: – Честно? Ну не знаю, Борис. Какая-то она…бедовая.

– Да? А это плохо?

Спрашивал он с искренним любопытством – никакой злобы, никакого сарказма.

– Ну, – сказал я, растерявшись, – может, и нет.

Борис, разрумянившись от водки, приложил руку к сердцу.

– Я люблю ее, Поттер. Честно. Она – самое настоящее, что было у меня в жизни.

Мне стало так неловко, что я аж отвернулся.

– Сучка тощая! – счастливо выдохнул Борис. – Обнимешь ее, такая она костлявая, такая легенькая. Будто воздух. – Странно, но Борис обожал Котку ровно за те качества, которые меня в ней как раз отталкивали: за ее поджарое тело дворовой кошки, за ее облезлую, алчную взрослость. – А какая она смелая, какая мудрая – сердце у нее какое доброе! Мне только и надо, что на нее смотреть и защищать от этого Майка. Понимаешь?

Я тихонечко налил себе еще водки, хотя особо и не хотелось. Вся эта бодяга с Котку смущала меня вдвойне еще и потому, что – как мне рассказал сам Борис с отчетливой гордостью в голосе – у Котку уже был парень, двадцатишестилетний мужик по имени Майк Макнатт, который ездил на мотоцикле и работал в компании по чистке бассейнов.

– Отличненько, – сказал я, когда Борис вывалил мне эти новости. – Надо его к нам вызвать, поможет с бассейном.

Я задолбался вычищать бассейн (а обязанность эту практически перевалили на меня), кстати, еще и потому, что Ксандра вечно забывала то купить всю эту химию, то покупала не то.

Борис потер глаза запястьями.

– Я серьезно, Поттер. Она его боится. Хочет с ним порвать, но боится. Пытается уговорить его в армию записаться.

– Ты лучше сам смотри, чтоб этот парень до тебя не докопался.

– До меня? – фыркнул он. – Я за нее боюсь. Она такая крошка! Тридцать семь кило!

– Да-да.

Котку вечно заявляла, что у нее “пограничная анорексия”, и могла с полпинка переполошить Бориса, сказав, что целый день ничего не ела.

Борис съездил мне по уху.

– Ты тут целыми днями один торчишь, – сказал он, усаживаясь рядом и опуская ноги в воду. – Приходи сегодня вечером к Котку. Приводи кого-нибудь.

– Например?

Борис пожал плечами:

– А та вот штучка-блондиночка, с пацаньей стрижкой, из твоего класса по истории? Пловчиха которая?

– Хэдли? – я помотал головой. – Забудь.

– Да! Давай! Она клевая! И она согласится, сто пудов!

– Уж поверь мне, это плохая идея.

– Я ее сам спрошу. Давай! Она всегда с тобой приветливая, всегда общается. Давай ей позвоним?

– Нет! Дело совсем в другом… Стой! – сказал я – он вскочил было, и я ухватил его за рукав.

– Слабо?

– Борис! – Он уже шел в дом, к телефону. – Не надо. Правда. Она не пойдет.

– Это почему?

Насмешечка в его голосе меня взбесила.

– Честно? Потому что… – у меня чуть было не вырвалось: “потому что Котку – шлю. но вместо этого я сказал: – Слушай, Хэдли – отличница, все такое. Да не захочет она тусить у Котку.

– Чего? – спросил Борис, крутнувшись назад, взъярившись. – Вот же шлюха. Что она наговорила?

– Ничего. Просто…

– Говорила! – Он ломанулся обратно к бассейну. – Давай-ка выкладывай.

– Да брось ты. Ничего такого. Остынь, Борис, – сказал я, увидев, как он завелся. – Котку в сто раз старше. Они даже в разных классах.

– Сука курносая. Да что Котку ей сделала?

– Остынь!

Я уставился на бутылку водки, которую, будто световой меч, пронизывал чистый белый луч солнца. Борис уже порядочно набрался, а мне только драки сейчас не хватало. Но и сам я был такой пьяный, что никак не мог придумать, как бы так шутя и играючи перевести разговор на другое.

3

Борис нравился куче других девчонок получше – в особенности Саффи Касперсен, датчанке, которая говорила по-английски со звонким британским акцентом, выступала с небольшой ролькой в “Цирке дю Солей” и на стопятьсот процентов была самой красивой девчонкой в нашей параллели.

Саффи вместе с нами злилась в интенсиве по английскому (где, между прочим, довольно толково рассуждала про “Сердце – одинокий охотник”), и хоть и считалось, что она всех сторонится, Борис ей нравился. Заметно было. Она смеялась, когда он шутил, выделывалась, работая с ним в одной группе, и однажды я видел, как она оживленно беседовала с ним в коридоре – Борис отвечал ей так же оживленно, очень по-русски размахивая руками. Но – непонятно почему – его к ней, похоже, вообще не тянуло.

– Но почему? – спрашивал я его. – Она в нашем классе самая красивая.

Я всегда думал, что датчане – огромные и светловолосые, но Саффи была миниатюрной брюнеткой, с чем-то таким сказочным во внешности – на постановочных фото качество это только усиливалось из-за сверкающего сценического макияжа.

– Симпатичная она, да. Но не секс.

– Борис, она же чистый секс! Ты сдурел, что ли?

– Ай, она слишком много учится, – сказал Борис, шлепаясь на пол рядом со мной – в одной руке пиво, другой перехватывает у меня сигарету. – Слишком правильная. Она или зубрит все время, или репетирует. Котку, – он выдохнул облачко дыма, вернул мне сигарету, – она как мы.

Я молчал. Когда это я умудрился перейти из стана ботаников в разряд тупорылых отщепенцев вроде Котку?

Борис подтолкнул меня локтем:

– Похоже, она тебе самому нравится. Саффи.

– Не, не особо.

– Нравится. Позови ее на свидание.

– Может, как-нибудь, – сказал я, хотя знал, что мне духу не хватит.

В моей бывшей школе иностранцы и школьники, учившиеся по обмену, вежливо держались себе особняком, и потому девочка типа Саффи там была бы подоступнее, но тут, в Вегасе, она была уж слишком популярной, слишком много рядом с ней крутилось народу, да и куда бы мы пошли с ней – тоже ведь серьезная проблема. В Нью-Йорке все было бы не в пример проще: сводил бы ее на каток, позвал бы в кино или в планетарий. Но что-то я сомневался, что Саффи Касперсен станет нюхать клей, пить сныканное в бумажный пакет пиво или делать еще что-то, чем мы обычно занимались с Борисом.

4

Мы по-прежнему виделись с ним – хоть и не так часто. Все чаще и чаще вечера он проводил с Котку и ее матерью, в “Апартаментах К&К” – временный отельчик на самом-то деле, бывший мотель на шоссе между аэропортом и Стрипом, который прогорел еще в пятидесятых, где мужики, похожие на нелегальных иммигрантов, толпились во дворе вокруг пустого бассейна и переругивались насчет запчастей к мотоциклам. (“К&К? – спросила Хэдли. – Знаешь ведь, что это значит? “Клопы и крысы”.)

Борис, слава богу, нечасто приводил Котку ко мне домой, но даже когда ее с нами не было, он только и делал, что о ней говорил. У Котку офигенный музыкальный вкус, она ему записала диск с улетным хип-хопом, я просто обязан это послушать. Котку любит, чтоб пицца была только с зеленым перчиком и оливками. Котку очень, очень хочет синтезатор – а еще сиамского котенка или, может, хорька, только в “К&К” животных держать не разрешают.

– Ну правда, Поттер, тебе надо с ней почаще общаться, – сказал он, толкая меня плечом. – Она тебе понравится.

– Да брось ты, – ответил я, сразу вспомнив, как по-издевательски она всегда себя со мной ведет – смеется невпопад, злобненько так, и вечно командует, чтоб я ей пиво таскал из холодильника.

– Нет! Ты ей нравишься! Нравишься! В смысле она тебя считает – ну вроде как младшим братишкой. Это она так сказала.

– Да она мне в жизни и слова не сказала.

– Это потому что ты с ней не разговариваешь.

– Вы с ней трахаетесь, да?

Борис нетерпеливо фыркнул – знак того, что все идет не по его.

– Извращенец, – сказал он, отбросив волосы с глаз. – А что? Ты как думаешь? Тебе, может, еще картинку начертить?

– Нарисовать – картинку.

– А?

– Фраза: “Тебе что, картинку нарисовать?”

Борис только глаза закатил. Размахивая руками, он снова завел про то, какая Котку умница и какая “мегасообразительная”, какая она мудрая и какая жизнь у нее выдалась, и как несправедливо с моей стороны смотреть на нее свысока, даже не узнав ее поближе, но, пока я слушал его вполуха, одновременно следя за старой нуарной картиной по телевизору (“Падший ангел” с Дэной Эндрюсом), то никак не мог отделаться от мысли, что с Котку он познакомился на обществознании в классе коррекции, куда записывали не слишком одаренных (даже по меркам нашей школы) учеников, которые сами не могли ничего выучить. Бориса, которому математика давалась без особых усилий, а в языках так он и вообще был лучше всех, заставили ходить на обществознание для чайников, потому что он был иностранцем, и это школьное предписание его глубоко возмущало. (“Чтобы что? Я потом на выборах в Конгресс голосовать буду, да?”) Но Котку, которой было восемнадцать (!), которая родилась и выросла в округе Кларк (!), ее, гражданку Америки – как будто прямиком из сериала “Полиция!” – ничего не оправдывало.

Я то и дело ловил себя на таких вот желчных мыслях, которые я всеми силами старался отогнать. Да мне-то что? Ну да, Котку та еще стерва, да, она такая тупая, что не тянет обществознание вместе со всеми, да, она носит дешевые сережки-кольца из аптечного супермаркета, которые вечно за все цепляются, и да, пусть она там весит тридцать семь кило или сколько, а я все равно боялся ее до усрачки, как будто она может до смерти меня запинать своими остроносыми ботинками, если вдруг разозлится. (“Эта чикса гопануть может”, – как-то раз хвастался и сам Борис, воинственно подпрыгивая и кидая пальцы или, как он это себе представлял, рассказывая, как Котку какой-то девке с кровью пук волос выдернула. Котку еще, кстати, постоянно ввязывалась в какие-то кровавые девчачьи бои, в основном с таким же белым быдлом, как она сама, но, бывало, дралась и с настоящими бандитскими телками – черными и латиносами.) Но мне-то что до того, какую там уродку любит Борис? Мы ведь по-прежнему с ним друзья? Лучшие друзья? Почти что братья?

Опять же, не было такого слова, чтобы точно описать нас с Борисом. Пока не появилась Котку, я почти и не думал об этом. Было просто – дремотные вечера под кондиционером, ленивые, пьяные: жалюзи опущены, прячемся от жары, пустые пакетики из-под сахара, пол усыпан засохшей апельсиновой кожурой, играет Dear Prudence с “Белого альбома”, который Борис обожал, или ездит на повторе старая, унылая радиохедовская песня:

 
На миг пропал я… я пропал…
 

Клей, что мы нюхали, набрасывался на нас с темным, машинным ревом, будто вихревый взмах пропеллеров: включить двигатели! Мы обрушивались на кровать, в темноту, как парашютисты вываливаются спиной вперед из самолета, хотя – под таким кайфом, в такой отключке – с пакетом на лице надо было быть поосторожнее, не то очнешься и будешь отдирать засохший клей от волос и с кончика носа. Засыпали, выдохшись, спиной к спине, на грязных простынях, от которых воняло табаком и псиной, Попчик храпел вверх брюхом, из вентиляционных шахт – если как следует прислушаться – полз еле слышный шепоток. Месяцы напролет не унимался ветер, в окна летел песок, а вода в бассейне шла морщинами и казалась опасной. Крепкий чай по утрам, ворованные шоколадки, Борис хватает меня всей пятерней за волосы, пинает под ребра. Вставай, Поттер! Проснись и пой!

Я твердил себе, что не скучаю по нему, но скучал. Накуривался в одиночестве, смотрел программы для взрослых или канал “Плейбой”, читал “Гроздья гнева” и “Дом о семи фронтонах”, которые, казалось, прямо-таки сражались за место скучнейшей в мире книжки – тысячи и тысячи таких часов хватило бы, чтоб датский выучить или научиться играть на гитаре, если б желание было, – тупил на улице с поломанным скейтом, который мы с Борисом нашли в заброшенном доме на соседней улице. Ходил вместе с Хэдли на тусовки школьной спортивной команды – никакого алкоголя, родители бдят, – а по выходным таскался на вечеринки без родительского контроля, к ребятам, которых едва знал: кирпичики ксанакса, стопки ягермайстера, домой – в два часа утра на городском автобусе, я был такой упоротый, что приходилось обеими руками держаться за сиденье, чтобы не вывалиться в проход. После школы, если становилось скучно, можно было без проблем зависнуть в большой вялой тусовке укурков, которые таскались туда-сюда между “Дель Тако” и детскими игровыми автоматами на Стрипе.

Но мне все равно было одиноко. Мне недоставало Бориса, этого лихого раздолбая: угрюмого, бесшабашного, взрывного, до ужаса безрассудного. Бориса, бледного и одутловатого, с этими его ворованными яблоками и русскими романами, ногтями, сгрызенными до мяса, и волочащимися по пыли шнурками. Бориса, юного алкоголика, со вкусом ругавшегося на четырех языках, который без разрешения хватал у меня еду с тарелки и, напившись, засыпал на полу с таким красным лицом, будто ему надавали пощечин. Но даже пусть он и брал что-то без спросу – частенько, кстати, всякие мелочи пропадали постоянно: DVD, канцелярка из моего шкафчика в школе, не раз я ловил его, когда он шарил у меня по карманам в поисках денег, – собственные его вещи так мало для него значили, что это и воровством нельзя было назвать; заведутся у него деньги – сразу делит пачку со мной пополам, все, что у него ни попрошу, тотчас же с радостью мне отдаст (и даже если не прошу, как было, когда я мимоходом восхитился золотой зажигалкой мистера Павликовского, а потом она оказалась у меня в наружном кармане рюкзака).

Смешно, а я еще волновался – подумать только, что это Борис у нас уж слишком какой-то привязчивый, если это можно назвать словом “привязчивый”. В первый раз, когда он перевернулся во сне и обхватил меня за талию, я с минутку полежал так – в полусне, не зная, как же поступить, разглядывал свои старые носки, валявшиеся на полу, пустые бутылки из-под пива, “Алый знак доблести” в мягкой обложке. Наконец, совсем застыдившись, я изобразил, будто зеваю и попытался откатиться от него, а он только вздохнул и притянул меня поближе – сонно притиснул к себе.

Шиш, Поттер, выдохнул он мне в затылок. Это же я.

Странно как. Странно ли? И да, и нет. Вскорости я уснул, убаюканный его терпким, пивным, тельным запахом, его дыханием у меня в ухе. Я понимал, что не смогу объяснить это все, не выставив случившееся чем-то более серьезным, чем оно было на самом деле. По ночам, когда я просыпался от того, что меня душил страх, он был тут как тут, подхватывал меня, стоило мне в ужасе вскочить с кровати, тянул обратно под одеяло, к себе, бормотал по-польски какие-то нелепицы хрипловатым, чудным со сна голосом. Мы выключались друг у друга в объятиях, слушая музыку на моем айподе (Телониуса Монка, “Велвет андеграунд” – мамину любимую музыку) и, бывало, просыпались, вцепившись друг в дружку, будто потерпевшие кораблекрушение или совсем маленькие детишки.

И все-таки (тут начинается зыбкая часть, это меня и беспокоило) были и другие, куда более непонятные и неприглядные ночи, когда мы с ним возились, полураздетые, в слабом свете, сочившемся из ванной; без очков все вокруг плыло, дрожало разводами: руками по телу, грубо, быстро, на полу пенится опрокинутое пиво – прикольно, да и ничего, в общем, страшного, когда оно все на самом деле происходит, стоит того, когда вдруг резко втянешь воздух, закатишь глаза и обо всем позабудешь; но когда мы с ним наутро просыпались, лежа ничком в разных концах кровати и постанывая, все съеживалось в мешанину каких-то затемненных кадров, рваных, с дурным светом, будто в каком-то экспериментальном кино – непривычно искаженное лицо Бориса уже выветривается из памяти, а все случившееся меняет нашу реальную жизнь не больше, чем сон. Об этом мы никогда не говорили, все было не совсем взаправдашним – собираясь в школу, мы швырялись ботинками, поливали друг друга водой, разжевывали аспирин от похмелья, смеялись и шутили всю дорогу до автобусной остановки. Я знал, что люди подумают совсем не то, если узнают, и не хотел, чтобы кто-то узнал, и знал еще, что Борис этого тоже не хочет, и в то же время его это все, похоже, ни капли не волновало, так что я был почти на сто процентов уверен – это все дурачества, не стоит брать в голову, тревожиться не о чем. И все-таки я не раз задумывался, а может, стоит набраться духу и что-нибудь сказать: провести какую-то черту, прояснить все, убедиться раз и навсегда, что он все понял правильно. Но удачного момента так и не подвернулось. А теперь говорить об этом или этого стыдиться и толку не было, хотя этот факт мало меня утешал.

Я так злился, что скучаю по нему. Дома у меня все пили, не просыхая – Ксандра уж точно, – и двери так и хлопали (“Ну, если, значит, не я, так только ты!” – слышал я, как она вопит), без Бориса (при нем они вели себя посдержаннее) все было гораздо хуже.

Частично проблема была в том, что у Ксандры в баре поменялись часы работы – смены перетасовали, она здорово психовала, люди, с которыми она раньше работала, или поувольнялись, или работали теперь в другое время; по средам и понедельникам я вставал в школу и частенько с ней сталкивался – она только что пришла с работы и, слишком взбудораженная, чтобы ложиться, смотрит по телевизору свою любимую утреннюю передачу и глотает “Пепто-бисмол” прямо из бутылочки.

– Это всего лишь я – старая и упахавшаяся, – сказала она, пытаясь улыбнуться, когда увидела, что я спускаюсь.

– Иди поплавай. Сразу в сон потянет.

– Нет, спасибо. Я лучше тут посижу с “Пепто”. Вот это лекарство. Вот так вкуснотень со вкусом жвачки.

Отец же стал больше времени проводить дома – тусовался со мной, что было здорово, хотя его перепады настроения утомляли. Начался футбольный сезон, отец ходил вприпрыжку. Проверив свой “блэкберри”, он хлопал об мою ладонь всей пятерней, кружился, пританцовывая, по гостиной:

– Ну что, я гений или как? А?

Он изучал таблицы по очкам, турнирные сводки, а бывало, что и книжку в мягкой обложке, которая называлась “Скорпионы: спортивный прогноз на год”.

– Смотрю, где нам может повезти, – объяснил он, когда я увидел, как он заполняет таблицы и щелкает клавишами калькулятора, будто пытается вычислить подоходный налог. – Нужно всего-то, чтоб выигрышей было процентов пятьдесят три-пятьдесят четыре – и уже неплохо можно будет зажить; вот баккара, та только для развлечения, тут никакого умения не надо, поэтому я ставлю себе лимит и никогда его не превышаю, но вот на спорте точно можно подзаработать, главное – дисциплина. Браться за это дело нужно как инвестору. Не как болельщику и даже не как игроку, секрет ведь в том, что выигрывает всегда лучшая команда, а лайнмейкеры умеют нормально выставить линию. Но и у лайнмейкера есть свои ограничения – общественное мнение, например. Он предсказывает не того, кто на самом деле выиграет, а того, кто выиграет по мнению публики. И вот эта грань между сентиментальностью и реальным фактом – твою мать, видишь, того принимающего в зачетной зоне опять подфартило Питтсбургу, нам только не хватало, чтоб они еще забили, – ну, короче, что я говорил, в общем, если сесть и реально во всем разобраться, не как какой-нибудь там Джо Макдак, который делает ставки, всего-то минут пять попялившись на страничку со спортом. Ну, у кого тут преимущество, а? Я, знаешь ли, не из тех дурачков, которые слюни распускают по “Джайентс” – выиграют ли они, проиграют ли, – да даже твоя мать тебе бы это подтвердила. У Скорпионов все под контролем, я – Скорпион. Во мне дух соревнования. Выиграть любой ценой. Вот откуда у меня актерское мастерство бралось, когда я еще был актером. Солнце в Скорпионе, асцендент во Льве. Это все есть в моей карте. А ты вот Рак, рак-отшельник, скрытный, залез в свой панцирь и действуешь совершенно по-другому. Это и не плохо, и не хорошо, есть как есть. Ну и, в общем, я всегда из обороны перехожу в наступление, но все равно не повредит знать, где в день игры проходит Солнце и какая фаза Луны…

– Это Ксандра тебя на это подсадила?

– Ксандра? Да у половины спортивных букмекеров в Вегасе номер астролога забит в автодозвон. Короче, я что хочу сказать – при всех прочих равных – есть ли разница в том, как планеты сошлись? Да. Определенно говорю тебе – да. Суть в чем – удался день у игрока, не удался, как у него с настроением, да все такое. Честно, иметь это все в загашнике здорово помогает, когда немножко, как бы это сказать – ха-ха! – раскорячишься, хотя… – он продемонстрировал мне толстенную пачку, перехваченную резинкой – по ходу одни сотенные, – у меня год по-настоящему удался. Из тысячи игр за год выигрыш – пятьдесят три процента. Вот она, золотая рыбка!

Воскресенья он звал днями большого куша. Когда я вставал, он уже был внизу – похрустывают разложенные вокруг газеты, а сам он, бодрый и оживленный, носится туда-сюда, как будто на дворе рождественское утро, выдвигает-задвигает ящички, разговаривает со спортивной новостной строкой на своем “блэкберри” и жует кукурузные чипсы прямо из пакета.

Если шла важная игра и я хотя бы на минутку присаживался с ним ее посмотреть, он иногда мог дать мне, как он выражался, “кус” – двадцать баксов, полсотни, – если выигрывал.

– Чтобы тебя втянуть, – пояснял он с дивана, подавшись вперед, взволнованно потирая руки.

– Смотри, нам надо, чтобы “Колтс” уже после первой половины матча слились подчистую. Вообще сгинули. А еще же есть “Ковбои” и “Найнерс”, поэтому надо, чтоб во второй половине игры счет перевалил за тридцать… Да! – завопил он, вскочив, возбужденно потрясая кулаком. – Потеря мяча! Мяч у “Редскинс”! Нам поперло!

Но я только путался, потому что мяч-то потеряли “Ковбои”. А я-то думал, что “Ковбои” должны были хотя бы до пятнадцати продвинуться. Трудно было уследить, когда отец резко посреди игры мог переметнуться из одного лагеря в другой, и я часто попадал впросак, начиная болеть не за ту команду; но все равно – пока мы без разбору переключались от игры к игре, от таблицы к таблице, я наслаждался его угаром и тем, как мы целый день обжирались масляной едой, и хватал двадцатки и полсотенные, которыми он в меня швырялся так, будто они падали с неба. В другой день отцом завладевало смутное беспокойство, оно всплывало вместе с приливом острого энтузиазма и от него же подпитывалось, беспокойство это, как я понимал, не имело никакого отношения к ходу игры, отец вдруг безо всякой видимой причины принимался расхаживать туда-сюда, закинув сцепленные руки за голову, глядя на экран с лицом человека, которого неудачи на работе полностью выбили из колеи: он обращался к тренерам, к игрокам, спрашивал, не охренели ли они и что, блин, вообще происходит.

Иногда он с непривычно заискивающим видом шел за мной на кухню.

– Меня по стенке размазывают, – с усмешкой говорил он, облокотившись на стойку, комично переживая, ссутулившись так, что на ум поневоле приходил банковский грабитель, получивший пулю в живот.

Оси x. Оси у. Сколько ярдов, какая разница в счете. В день игры, часов до пяти вечера, белый свет пустыни отгонял всепроникающую воскресную унылость – осень тонет в зиме, одинокие октябрьские сумерки, назавтра в школу, – но ближе к концу этих футбольных вечеров наступал всегда долгий застывший миг, когда настроение толпы резко менялось и все, дома и на экране, делалось зыбким, безотрадным: бело-металлический жар от двери в патио золотисто тускнел, за ним – долгие, серые тени, и вот в тишину пустыни падала ночь, тоска, от которой я никак не мог отделаться, память о молчаливых людях, которые гуськом тянутся к выходам со стадиона, и университетских городках на востоке, где идет холодный дождь.

Тогда меня охватывала необъяснимая паника. Эти дни – дни матчей – оканчивались в одну секунду, будто тебе кровь пустили, и это напоминало мне о том, как нашу нью-йоркскую квартиру рассовывали по коробкам и уносили прочь: неприкаянность, скитальчество, не за что уцепиться. Запершись у себя в комнате, я включал весь свет, курил траву, если было, и слушал на переносных колонках музыку – которую раньше не слушал, вроде Шостаковича и Эрика Сати, я их залил на айпод ради мамы, а потом рука не поднялась стереть, – и разглядывал библиотечные книжки, в основном по искусству, потому что они напоминали о ней.