Текст книги "Книги моей судьбы: воспоминания ровесницы ХХв."

Автор книги: Дмитрий Лихачев

Соавторы: Адриан Рудомино,Маргарита Рудомино
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

В конце февраля и марте было затишье. Идти к А.В.Луначарскому с просьбой о новом помещении было бесполезно. Да я его и боялась. Библиотека для читателей была закрыта. Официально это выглядело так: "Учитывая неудобства читателей, вынужденных подниматься на 5-й этаж большого дома (лифт бездействует) и некоторые другие соображения, Главнаука постановила перевести Неофилологическую библиотеку из занимаемого ею помещения на углу Денежного и Глазовского переулков в помещении ГАХН, где для нее выделены две комнаты". Конечно, выселение Библиотеки вызвало резкое недовольство наших читателей и в первую очередь известных творческих деятелей, для которых мы выписывали литературу за границей. Кто-то из знаменитых архитекторов поговорил об этом в ЦК партии с директором Большого театра, членом ЦК ВКП(б) Еленой Константиновной Малиновской. Вопрос дошел до ЦК партии. Очевидно, следствием этого явилась задержка в переселении. Мы продолжали сидеть в Денежном переулке, а книги находились в ГАХН. Я жила в мансарде.

Наконец в начале апреля я получила решение Наркомпроса о том, что Библиотеке предоставляется помещение в здании Исторического музея на Красной площади. Нам выделили "царские комнаты", т. е. три комнаты, специально построенные и оборудованные для Александра III во время строительства Императорского Исторического музея: кабинет, приемная и спальня. Эта квартира, а теперь наше помещение, имела свой вход со стороны Забелинского проезда, напротив Никольских ворот Кремля. Кабинет и приемная были отделаны дубом, в них вели огромные дубовые двери, потолок тоже дубовый, резной, очень красивый. Располагался в этом помещении Музей-Институт Классического Востока (МИКВ), который был создан в 1918 году, но к тому времени все еще находился в стадии организации, хотя насчитывал уже свыше 4000 предметов. К сожалению, вся эта перестановка окончилась закрытием Наркомпросом этого перспективного культурного учреждения. Коллекции МИКВ пополнили фонды Музея изящных искусств, в дальнейшем Музея изобразительных искусств им. А.С.Пушкина. А я к тому же нажила себе врага в лице одного из организаторов Музея-Института, в будущем известного востоковеда профессора Всеволода Игоревича Авдиева, а в то время такого же молодого энтузиаста, как и я. К сожалению, это обстоятельство негативно сказалось на наших отношениях. Они восстановились лишь в 1951 году.

А было это так. Как-то летом 1951 года я стояла у окна на втором этаже своей дачи в Барвихе. Недалеко от дачи проходила дорога, по ней шли какие-то люди. Вдруг слышу: "Маргарита Ивановна!" Спускаюсь к дороге и узнаю Всеволода Игоревича, который, оказывается, с семьей снимает в Барвихе дачу. Мы не общались с 1924 года. Говорят, что "от ненависти до любви один шаг". Так и у нас получилось. После этой встречи мы дружили семьями еще более тридцати лет. Всеволод Игоревич вспоминал то время и, смеясь, всегда говорил: "А я вам, Маргарита Ивановна, благодарен – закрытие Музея-Института Классического Востока заставило меня пойти совершенно по другому пути в работе. Может быть, я никогда не начал бы так усердно заниматься наукой и не стал бы тем специалистом по Древнему Востоку, какой я есть, если бы сохранился этот музей".

Не могу здесь же не передать рассказ Всеволода Игоревича, как он стал лауреатом Сталинской премии по истории. Он рассказывал: "Как-то в 1951 году, где-то уже около 1 часа ночи, раздался телефонный звонок. Звонит председатель комитета по Сталинским премиям академик Д.В.Скобельцын и просит срочно передать ему мой учебник "История Древнего Востока". Я, конечно, готов был передать его, но не понимал, в чем дело. Через пятнадцать минут уже прибыл фельдъегерь и забрал учебник. А на следующий день я уже стал лауреатом Сталинской премии I степени с самой большой денежной суммой, которая не была предусмотрена в разделе "История". В чем же дело? Оказывается, в тот вечер Сталин читал мой учебник, в котором, очевидно, в делах описываемых мною древневосточных деспотов нашел что-то полезное для себя. Ему понравилась книга, и он позвонил Д.В.Скобельцину и распорядился, вне времени присуждения премий, дать мне самую большую премию, что моментально и было сделано. А за этим пошло переиздание моего учебника, меня переселили через год из коммуналки в высотный дом на Котельнической набережной". И кончил рассказ словами: "Вот так, Маргарита Ивановна, с вашей легкой руки я стал знаменитостью".

В начале апреля 1924 года А.В.Луначарский с Н.Розенель переехали в Денежный переулок. Я тогда еще жила на мансарде. Они переехали совершенно неожиданно утром и предложили мне в тот же день перебраться в освобождаемую ими квартиру на Мясницкой улице, 17. Я набралась храбрости и зашла в бывший мой кабинет, где находились А.В.Луначарский с Н.Розенель. Они сидели за письменным столом, на котором стояла большая плетеная корзинка со свежей клубникой. Из-за разрухи я уже несколько лет не видела клубники. А тут целая корзинка, да еще в апреле месяце! Я тогда была уже в положении, на третьем месяце беременности, и, конечно, я жадно посмотрела на клубнику. Но меня встретили недоброжелательные взгляды, сесть мне не предложили. Мотивируя своим плохим самочувствием, я попросила Анатолия Васильевича отложить мой переезд на следующий день. Он разрешил. Но его решение разозлило Розенель, она начала кричать на него и на меня, схватила корзинку с клубникой и бросила ее в стену, где в дверях стояла я. Я выскочила из кабинета и расплакалась.

Когда мы переехали в коммуналку на Мясницкую, 17, то соседи только и рассказывали о скандалах Луначарского и Розенель. Мы на своем опыте убедились, что, очевидно, бросать посуду в стены было излюбленным ее занятием. Сколько мы ни ремонтировали гостиную в квартире на Мясницкой, никак не могли ликвидировать жирное пятно на стене. Клеили новые обои, а оно опять появлялось. Мы не могли понять, в чем дело. И тогда соседи нам рассказали, что в одной из ссор Розенель бросила в стену тарелку с котлетами. С тех пор это пятно не пропадает, хотя они его сами заклеивали обоями, но вывести не смогли и повесили на это место картину. Так же поступили и мы.

Так окончилась "эпопея" с выселением Неофилологической библиотеки и меня с Денежного переулка. Безусловно, переехав в Исторический музей, Библиотека только выиграла. Я знаю, что А.В.Луначарский за наше выселение получил выговор по линии ЦК ВКП(б). Саму квартиру, включая и мансарду, быстро отремонтировали, лифт и отопление восстановили. Получая мебель для Библиотеки на складе реквизированной государством мебели в особняке фон Мекк на Новой Басманной, я часто встречала Розенель, которая выбирала там мебель для своей квартиры. В настоящее время в бывшем библиотечном помещении в Денежном переулке находится мемориальный музей-квартира А.В.Луначарского.

Василий Николаевич уехал в Киев в последних числах января. Это было связано с тем, что он не мог в середине учебного года бросить работу в бывшей Александровской гимназии в Киеве и другой школе, где он преподавал по совместительству. Он мне часто писал нежные и заботливые письма.

Киев. 2.II.24 г.

Рита, милая, родная, дорогая, жена моя славная!

А вот ты мне и не пишешь! Я слово сдержал, и хотя и немного, но все же написал тебе в среду, а ты мне после не написала. А я беспокоюсь и очень хочу знать, как ты себя чувствуешь после понедельника. Здорова ли, какое настроение, что думаешь? Мыслями с тобой, с тобой душою, с тобой чувствами.

Я уже тебе писал, что доехал прекрасно. Дома меня встретили с выполнением всех традиций. Бабушка уже не спала, хотя я и приехал на рассвете, и встречала меня с хлебом и солью и образом. Всеми предполагалось, что и ты приедешь. Бабушка, конечно, немного поплакала, что не пришлось ей благословить раньше. Анюта восемь раз поцеловала в щеку и поздравила с «законным браком». Варя целый день рассматривала меня и, в конце концов, решила, что я совсем не изменился. Вечером была вся Костельная и Некрасовская. Маруси, оказывается, еще нет. Это она только собирается приехать. Пили за твое, а также и мое здоровье. Своему слову был верен и не только дома, но и даже на службе кольцо не снимал. На другой день в школу тоже надел. Правда, сейчас не выдержал характера и надеваю только иногда.

Ритуся, миленькая! Сегодня уже неделя, как я от тебя уехал. Я уже успел соскучиться по тебе, часто-часто думаю о тебе, а ты мне все не пишешь. Каждый день я глазами ищу, придя домой, на письменном столе письмо и каждый день ничего там так и не нахожу. Может быть, на тебя напали бандиты, когда ты возвращалась с вокзала, может быть, ты заболела? Видишь, Риток, какие мне мысли приходят. А может быть, ты была в том Наркомпросе, который взорвался и сгорел (правда, он сгорел в Харькове, но ведь и я христианин, а чуть не погиб в синагоге, когда она горела).

Нет, Риточик, без шуток, немедленно напиши, как ты поживаешь, что было в понедельник. Ты молчишь, и мне кажется, что ты думаешь, что к этому вопросу отношусь с холодностью и безразличием мудрого человека. Совсем, конечно, нет. Мысль о том, что с тобой, мысль о понедельнике приводит и интересует меня не только как меня, не только как мужчину, но и как твоего мужа. Думаю о тебе с лаской и любовью и чувствую, что твою печаль способен перенести, как свою, твою боль почувствовать, как свою. Итак, будь здорова.

До свидания. Твой В.

Для переезда с Денежного переулка на Мясницкую Василий Николаевич на несколько дней приезжал из Киева и помог перевезти вещи. Мы были счастливы свиданием, но он был вынужден опять уехать. У меня осталась жить его няня Анна Ивановна. В начале мая, на Пасху, я поехала в Киев. Пробыла несколько дней и вернулась в Москву. Из Киева Василий Николаевич продолжал писать мне хорошие письма. Я была так занята Библиотекой, что писала ему редко.

Киев, 9 мая Ритося миленькая, родная жена!

Уехала ты, и опять жизнь потекла по старому холостяцкому руслу… Но есть одно новое в этой жизни – это постоянная мысль о тебе. А это не та мысль – работа воображения, которая приводила в трепет год тому назад, а та, которая перешла в привычку и во время работы и во время отдыха переноситься к тебе, примерять то, что вокруг меня и во мне, к тебе. Наша близость в последнюю нашу встречу до того увеличилась, принявши постоянную и прочную форму, что я чувствую, как влечение мое к тебе сделалось более требовательным и активным. Но это чувство требует для себя питания, поэтому с каждым днем для меня все яснее и яснее, как нужны для нас встречи. Отклонение от этого пути вызывает во мне борьбу, и поэтому сейчас хочу одного, чтобы с тобой опять увидеться, и мысль о том, что летом мы опять будем вместе, мне особенно мила. Первая половина твоего письма о счастье личной жизни доставила мне огромное удовольствие. Читая, я чувствовал тебя такой близкой, такой родной. Видишь, ты готова даже переехать сюда. Нет, Ритося, голубые мои глазки! Я не буду тянуть, чтобы только перетянуть. Будет так, как будет лучше…

Желаю тебе благополучно и спокойно разрешить квартирный вопрос. Посылаю тебе свою личную книжку с документом об откомандировании. Не знаю, удастся ли что-либо сделать. Если удастся, то немедленно вышлю.

Посылаю тебе то, чего ты хотела. Знаю, что тебе трудно угодить, но могу с уверенностью сказать, что лучшего в Киеве нет и что если я тебе не передаю головных шпилек, то только потому, что в Киеве ни одной роговой шпильки не найдешь. Впрочем, еще остался необследованным Подол. А как ты себя чувствуешь? Как поживает Де-де? Очень шалит, или ведет себя как воспитанная паинька? Крепко целую тебя!.. Славная моя!

Твой В.

Лето – июль 1924 года – я провела в Киеве и жила у Василия Николаевича. Там я впервые встретила Любовь Рыжкову, первую его любовь. Она с матерью была в гостях у Марии Матвеевны. Я чувствовала себя победительницей и восприняла ее без чувства ревности.

10 августа 1924 года Василий Николаевич приехал из Киева в Москву и уже навсегда. Пришел с вокзала на Мясницкую на рассвете. Я его ожидала у открытого окна. Чувство любви и счастья преобладало над всем. В августе же мы ездили на 10 дней в Петроград. Это были наши "медовые десять дней".

В начале революции я, как и все, стала было критически относиться к старому. Но "нового" я тоже толком не знала и не разделяла и, уж конечно, благодаря пуританскому воспитанию была против совершенно недопустимых идей, вроде "Долой стыд", когда ходили по улицам чуть ли не голыми. Но что-то новое мне хотелось принять. И вот в 1918–1919 годах мне попалась книга А.М.Коллонтай "Мораль и рабочий класс". Я ее прочла, многого не поняла. Но поняла, что брак это что-то нужное и честное, что он должен. заключаться по любви, по обоюдному согласию. В моей семье как раз было все не так: мои родители плохо жили друг с другом. Мама не любила папу. Они были совсем разными людьми. Мама – рафинированная интеллигентка, папа – чиновник. А у родителей подруг я видела ложные браки – внешне казалось, что все хорошо, а на стороне – любовники или любовницы и ужасное недружелюбие супругов. Одним словом, все это вместе взятое заставляло меня думать о том, как я буду строить свою собственную жизнь. И вот здесь появилась новая мораль Коллонтай – жить в браке на свободных началах. Но вместе с тем быть верными супругами. Это самое главное. Но в чем свобода? Церковного брака, по Коллонтай, не нужно. Это понятно. Жить надо в отдельных квартирах, чуть ли не в разных городах. Любить друг друга и приезжать друг к другу… Это было понять труднее. Коллонтай проповедовала однолюбие, но свободное, – жить отдельно, но быть верными супругами, а детей отдавать в детские сады или совместно воспитывать, не иметь общих денег, одной кухни, что, по Коллонтай, портит жизнь. Мне казалось в то время, что она умный человек, и я много думала о ее идеях. Коллонтай, безусловно, определяла мое сознание в 1918–1919 годах. Но к моменту моего замужества это увлечение уже было позади.

И вот в середине 1930-х годов Александра Михайловна как-то зашла в Библиотеку. Я восторженно ее встретила. Она очень удивилась такому радушию. Я рассказала ей, что в юности была увлечена ее идеями. Александра Михайловна меня и спрашивает: "Ну и что, вы по моему совету действовали?" Я опустила глаза и сказала: "Нет". И рассказала, что мы с мужем действительно первые несколько месяцев нашей супружеской жизни жили в разных городах – я в Москве, он – в Киеве, но я только и думала о том, чтобы он поскорее приехал ко мне. И все равно где жить: в подвале, на чердаке, где угодно, но только быть вместе. На это она сказала: "Ну вот, видите, значит, я не сыграла в вашей жизни никакой роли…" Я помню, она была очень хорошо одета: строгий черный костюм с черной же бабочкой, такого немного мужского типа. Она была еще интересна в свои 60 лет. После этого мы встречались несколько раз, но вскоре она уехала послом в Швецию.

В августе 1924 года переехала к нам в Москву и Анна Ивановна. Она прожила у нас более 20 лет до своей кончины в 1946 году. В семье Москаленко она провела всю свою трудовую жизнь, начавшуюся в пятнадцатилетием возрасте. Она была для нас как родная. Вырастила наших детей – сына Адриана и дочь Марианну.

28 сентября в 2 часа дня в родильном доме на Девичьем поле в клинике профессора М.С.Малиновского родился Адриан, Ринуська, Рина[10]10
  Рина, Ринуська, Ринушка – домашние имена Адриана Рудомино.


[Закрыть]. По-моему, это было воскресенье, так как моя сотрудница Елена Емельяновна Киричинская называла Рину «Sonntags Kind» («Воскресное дитя»). Имя Адриан дали по моему предложению (ожидали девочку, и для нее имя давал Василий Николаевич – Марианна). В родильном доме я занималась римской историей: готовилась к сдаче экзамена в МГУ, и имя римского императора Адриана попадалось очень часто, понравилось оно и Василию Николаевичу. Запросили бабушку в Киеве, она согласилась – в святцах это имя значилось, даже известна была икона святых мучеников Адриана и Натальи. Молока у меня было достаточно, мальчик не плакал и был доволен, днем приносили его кормить ко мне в Библиотеку в Исторический музей, ночью не кормила. Василий Николаевич и Анна Ивановна были в него влюблены и надышаться на него не могли. Я впервые почувствовала, что такое семья, и была счастлива. Огорчало отсутствие денег. Мои сбережения все ушли на ремонт квартиры и одежду для ребенка. Сбережения Василия Николаевича – золотые монеты, привезенные в мешочке в Москву, таяли на глазах. Мы меняли их в Госбанке, при этом по очень низкому курсу, и тратили на питание. Анна Ивановна первый год не знала, что такое экономия, и сбережения быстро ушли, и материально жить стало трудно.

На всю жизнь у меня остался страх от происшествия, случившегося в поездке в Латвию летом 1925 года. Я с девятимесячным Адрианом собралась на отдых на Рижское взморье. Визы прислала Эльза Мюндель – двоюродная сестра моей мамы, жившая в Риге. Я предполагала поехать с Анной Ивановной, но тетя не прислала для нее визы, и мне пришлось ехать одной с крошечным сыном. (Василий Николаевич в это время был в командировке в Воронеже.) Я навестила всех родственников и заскучала: мне было очень одиноко на взморье, хотелось домой. На обратном пути на границе в Себеже я была в таможне с вещами, а Адриана отдала на перроне на руки соседу по вагону, но его тоже потребовали в таможню, и он не нашел ничего лучшего, как оставить мальчика стоять у одной из скамеек Когда я увидела своего, еще грудного, сына, одиноко стоявшего на совершенно пустом перроне, то подумала, что умру от страха. Все обошлось, но урок мне был на всю жизнь.

Осенью 1925 года в Москву из Одессы переехала и Мария Николаевна, мать Сережи Королева, сестра Василия Николаевича. Ее муж Григорий Михайлович Баланин был переведен на работу в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта. Через год и Сережа Королев перевелся на учебу из Киевского политехнического института в Московское высшее техническое училище и жил у родителей. К этому времени Юрий Николаевич и тетя Ольга Яковлевна с дочкой Светланой жили в Москве. Таким образом почти вся семья Москаленко, за исключением бабушки и младшей сестры Анны Николаевны, оставшихся в Киеве, съехалась в Москву. Жили, хотя раздельно, но дружно, часто гостили друг у друга, были в курсе дел и событий жизни каждого и чем могли помогали друг другу.

Сережа Королев быстро повзрослел, мало-помалу разница в годах между нами исчезла, и мы с ним подружились. Приходя в гости к Баланиным, мы зачастую заставали в комнате Сережи, служившей первое время и столовой семьи, молодых людей, которые увлеченно что-то чертили на досках на большом обеденном столе, обсуждали, спорили, не обращая на нас внимания. Мария Николаевна просила Сережу освободить стол: "Еще минуточку, еще минуточку", – в свою очередь просил Сережа мать, но эта "минуточка" продолжалась слишком долго, и Мария Николаевна, потеряв терпение, накрывала в другой комнате маленький раскладной стол. Среди товарищей Сережи того времени хорошо помню Юру Победоносцева и Петю Флерова, которых встречала много раз и потом.

Помню, Сережа всегда был чем-то занят, всегда спешил куда-то. Честно говоря, я тогда не очень даже верила в его "занятость" и часто считала, что это просто отговорка молодого человека, торопившегося на свидание или в компанию своих товарищей. Сейчас я вижу, как сильно ошибалась, недооценивала и его самого, и его работу того времени. Но так всегда было, есть и будет: когда рядом с тобой живет одаренный, талантливый и, может быть, гениальный человек, то не сразу разглядишь – большое видится на расстоянии. Тогда, в конце 1920-х годов, Сережа только заканчивал институт, особенно ничем не выделялся, был сравнительно скромен и в наших глазах еще ничем себя не проявил. А уверения Сережи в исключительной важности его работы не принимались всерьез. В семье, во всяком случае, многие из нас, молодых, тоже считали свою работу исключительной, в том числе и я. Возможно, именно на этой почве мы с Сережей нашли общие интересы и сблизились. Сережа часто жаловался мне, что его работу мало кто знает и понимает, мало кто поддерживает и ценит, многие не верят в ее будущее, в ее успех. Зачастую, говорил он, приходится пробивать каменную стену лбом и не всегда удается добиться положительного результата. Его увлеченность, его преданность своим идеям, постоянная борьба за претворение их в жизнь мне были близки. Я тоже считала свою работу по созданию Библиотеки иностранной литературы и пропаганде иностранных языков важной, была беспредельно предана ей, и мне тоже приходилось бороться, упорно доказывать необходимость существования такой библиотеки для развития культуры нашей страны. Словом, у нас всегда находились интересные темы для беседы, и это еще больше укрепляло нашу дружбу. В дальнейшем я поняла, чего добивается Сережа, поверила в него и в серьезность его работы.

По его рассказам я знала, что еще школьником в Одессе он мечтал строить планеры. Об его участии в осенних полетах в Коктебеле на планерных состязаниях знала вся семья. Случилось, что во время одной из его поездок в Коктебель был сильный ураган, который угрожал целости аппаратов. Однако находчивость Сергея и быстрота действий в переброске аппаратов в близлежащий овраг спасли планеры от гибели.

Помнится и другой случай. При испытании новой машины Сергея, кажется СК-4, летчик Кошиц потерпел аварию. К счастью, летчик отделался лишь ушибами. Этот случай вызвал большое беспокойство в семье. Все увидели, как опасна работа Сергея и его товарищей. От самого Сережи трудно было добиться подробностей. О значении и результатах этих полетов мы узнали из специальных журналов по авиации. В одной из статей давалась положительная характеристика планеров Королева. Там же мы прочитали о том, как пилот Василий Степанченок сделал первые "мёртвые" петли на планере Сергея. Сам Сергей именно в эти дни тяжело заболел брюшным тифом и лежал в госпитале в Феодосии. Помню волнения в семье, когда Мария Николаевна привезла в Москву больного Сережу с осложнением после тифа – воспалением среднего уха. Помню, как мужественно он вел себя во время трепанации черепа и как, возвратившись из московской больницы, уже дома, с перевязанной головой, окруженный чертежными досками, яростно работал.