Текст книги "Буянка"

Автор книги: Дмитрий Мамин-Сибиряк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

VI.

   Есть такие люди, которых в критических случаях нагружают самыми щекотливыми поручениями, и к таким людям, между прочим, принадлежал редактор Петлин.    Сентябрьский дождь зарядил с утра, и его редакторская конура выглядела особенно неприветливо. В приотворенную дверь слышался старческий шум работавшей типографской машины, машина была старая и работала скверно. На редакторском столе лежало губернаторское письмо,– это была официальная головомойка за какую-то статью. Трудно было себе представить более скромную провинциальную газету, как "Курьер", а между тем замечания местной администрации сыпались на нее градом. Но не это убивало Петлнна, вышибая его из обычнаго легкомысленнаго настроения. Он был серьезно огорчен и огорчен тем, что, просмотрев свою редакторскую корректуру, должен был итти к Ивану Петровичу и огорчить его. Иван Петрович только-что переехал с дачи в свой городской дом и, пользуясь Летним отпуском, еще не ходил на службу. Человек отдыхает, пользуясь покоем, и вдруг приходит единственный друг и огорчает его! Чертовски-скверное положение даже для редактора заблудящей провинциальной газеты...    – "Тяжела ты, шапка Мономаха!" – вслух проговорил Петлин, сдавая корректуру фактору.    Выйдя на подезд, Петлин остановился в нерешительности,– этакая подлец-погода!.. Вздохнув и обругавшись в пространство, он храбро зашагал по тротуару. Дождь точно отрезвил его. "Ну что ж такое?– бормотал он, оспаривая невидимаго противника:– со всяким может случиться и даже очень... Все-таки, чорт возьми, скверная штука!". У подезда дома Ивана Петровича Петлин точно запнулся; ему вдруг захотелось убежать... Да, убежать, как делают нашалившие школьники,– и конец тому делу. Монет-быть, Петлин и ушел бы, но дворецкий Сергей Иванович заметил его и гостеприимно распахнул подезд.    – Пожалуйте, Харлампий Яковлевич...    – А барин дома?    – Дома-с.    Эх, если б его не было дома! Ну, да теперь все равно: бежать поздно. Да и Сергей Иванович улыбается так приветливо. Петлин храбро вошел в подезд, торопливо снял з передней промокшее пальто и направился прямо в кабинет.    – А, это ты...– равнодушно заметил Иван Петрович, не отрывая глаз от книжки новаго журнала.– Хороший хозяин собаки не выгонит на улицу, а ты рыскаешь по городу.    – Волка ноги кормят – это во-первых, а во-вторых – у меня есть серьезное дело...    – У тебя, серьезное дело?– с обидной разстановкой переспросил Иван Петрович и даже расхохотался.– Комик ты, Харлушка... Поступай к Савелию Ѳедоровичу!..    Пережитое волнение, скверная погода и этот смех обозлили Петлина окончательно. Он застегнул свой редакторский сюртук и с деланой холодностью проговорил:    – Мне всего несколько слов сказать...    – Ах, пожалуйста, не пугай! Ты говоришь, как тень отца Гамлета...    Петлин позабыл придуманное вступление и отрезал:    – Иван Петрович, а я к тебе по серьезному делу... Видишь ли, я получил письмо от Елены Васильевны, в котором она просит поблагодарить тебя за хлеб-соль, извиняется за те неприятности, которыя делала, и вообще... да...    – Буянка? Да она с ума сошла, кажется? Так пишут только о покойниках... Позволь, она уехала на той неделе в среду и сейчас гостит у матери. Вообще странно: почему она не написала прямо ко мне, а выбрала тебя посредником...    – Имей терпение выслушать до конца... Елена Васильевна больше не вернется, и уехала она совсем не к матери, а... Одним словом, тут целая история.    – Ничего не пойму: кто-нибудь из нас двоих глуп...    – Ты помнишь Бурова?    – Ну?..    – И только...    Иван Петрович весь побагровел, хотел встать с кресла, но сейчас же тяжело упал. Его точно обухом ударили... Что такое Буров? Не может быть... Такая умненькая девушка, одним словом, Буянка, и какой-нибудь Буров,– нет, это невозможно. Наконец он, Иван Петрович, не согласен, он протестует... Старик хотел крикнуть: "Буянка, милая моя Буянка!", но вместо этого только заплакал безсильными старческими слезами. Петлин был вполне удовлетворен произведенным эффектом и, позабыв гнев, искренно жалел стараго друга. Будь они прокляты, все эти первые любовники!... Да, все, до последняго!.. Вытащив из кармана смятый номер "Чернобыльскаго Листка", он прочитал вслух не без эффекта:    – "Спешим поделиться с нашими читателями приятным известием: к нам в Чернобыльск на гастроли приехал известный драматический артист Буров... Вместе с ним гастролирует новая театральная звездочка Лохманова-Голынец. На последнее обращаем особенное внимание: наперекор пословице, и одна ласточка может сделать весну..."    – Лохманова-Голынец? Буянка?    – Она...    – Да, да... Понимаю: маленькая реклама. Все по форме...    Иван Петрович помолчал, потер себе лоб и накинулся на приятеля с неожиданной яростью:    – А кто. виноват? Ты, ты и еще раз ты... Да! Кто говорил: "я сделаю из нея артистку"? Вот, радуйся... ха-ха!.. Вырвать девушку из семьи, бросить ее в омут... Нет, это вы, писаки, крутите им головы и набиваете разной чепухой!.. Я знаю сцену, и если бы Буянка спросила меня... Если бы я сам мог догадаться во-время...    – Кажется, дело было ясно. Еще зимой, когда Буров бывал у тебя чуть не каждый день...    – Ты молчал? Видел все и молчал? Нет, если кто виноват во всем, так это ты!.. Да, ты, ты...    Петлин раскрыл уже рот, чтобы возстановить свое попранное доброе имя, как в кабинет ворвался Добрецов.    – Это что же такое, милашки?– спрашивал он, выкачивая глаза.– У меня украли одну милашку, любовницу в Чернобыльске, другую милашку московские купцы увезли с ярмарки, но это еще первый случай, чтоб украсть любовника. Это... это... Войдите в моо положение!    – Савелий Ѳедорович, ты сбесился, милашка!– заявил Петлин, загораживая своим маленьким телом хозяина.– Понимаешь, сбесился...    – Нет, милашки, как это назвать: утащить из-под носа любовника?.. Что же, я сам, что ли, буду представлять за Бурова? Я?.. Разорваться мне?..    – Убирайся к чорту!– крикнул Иван Петрович.– Все мы трое – старые дураки, и больше ничего.    – Относительно других я не смею спорить, а что касается меня, милашки, то я не желаю быть дураком... Велика честь!.. Что же я теперь, однако, делать буду?.. Сезон в разгаре, завтра идет "Мария Стюарт", а я остался без любовника...    – Господа, говоря серьезно, что же делать?– спрашивал Петлин, делая трагический жест.– Необходимо что-нибудь предпринять... Наконец просто выяснить собственное положение. С своей стороны, я советовал бы послать телеграмму, Иван Петрович...    – Это кому же телеграмму, милашка?– спросил Добрецов, но, не дожидаясь ответа, скорчил комическую рожу и расхохотался.– Ей телеграмму, вернее им, чтобы они вместе посмеялись над нами? Э, милашки, могу сказать, что я знаю женщин и знаю еще лучше то что оне не любят, когда им мешают делать глупости.    Иван Петрович оставался немым свидетелем этой комической сцены, точно дело шло о ком-то постороннем. Он был ошеломлен неожиданным известием и точно все еще ждал, что Петлин потреплет его по плечу и скажет: "ну, старина, извини, я пошутил...". Что же другое осталось? Для чего стоит этот дом, для чего существует он сам, если не будет Буянки?.. В течение какого-нибудь года он прирос к этой оригинальной девушке отцовской привязанностью и теперь мучился отцовским горем. Неужели она унесла с собой все – и беззаботный смех, и молодое веселье, и ту теплоту, которая согрела его одиночество? Но ведь это эгоистично думать о себе, главный вопрос теперь в том, что ждет ее на новом пути? Иван Петрович посмотрел на Добрецова какими-то мутными глазами и спросил:    – А вы, Савелий Ѳедорович, знаете этого... этого Бурова? Что он за человек вообще?..    – Я? Бурова? Могу сказать одно, что милашка Буров большой мерзавец, если обманул меня... Да, женя обманул, Добрецова, который тридцать лет антрепренерствует и видал всякие виды.    – Ведь он у вас уже служил один сезон?– повторил вопрос Петлин.    – А чорт его знает, кто он такой,– искренно удавился собственному незнанию Добрецов и даже развел руками.– Много их, милашек, у меня перебывало, где же всякаго знать... Малый ничего, если бы прошел у меня всю школу, а все-таки мерзавец!.. У меня главное условие для перваго любовника, чтобы одет был хорошо: брючки новенькия, сюртучок чистенький, жилеточка модная... Нельзя, искусство прежде всего. Это не прежняя пора, когда примадонны в ситцевых платьях щеголяли...    Через полчаса все трое входили в столовую и были встречены неистовым криком Карла Иваныча: "Что? как? почему?"! Сюда же явились обезьяна Форсунка и Колдунчик. Собака села у ног Ивана Петровича и ласково заглядывала в глаза, помахивая хвостом, а обезьяна прыгнула на спинку кресла.    – Нет у нас Буянки...– говорил им Иван Петрович, не замечая катившихся по лицу слез.– Нет, нет и не будет!..    – Перестань, милашка,– успокаивал Добрецов.– Нужно быть философом, потому что настоящее всегда скверно, а будущее всегда неизвестно.    – Мне было бы легче, если бы она умерла... Знаю я эти ваши актерские браки: ни баба, ни девка, ни мужняя жена.    – Нет, милашка, у нас тоже есть женатые по-настоящему. Взять хоть того же Бурова...    – Буров женат?    – А как же? Ведь я говорил... Жены не видал, а паспорт видел. Двое детей у него.    – Которых он бросил вместе с женой, а теперь сманил девушку? Савелий Ѳедорыч, ведь тебя мало удавить... Где же ты был раньше? Буянка, наверно, и не подозревает ничего.    – А она меня разве спрашивала?– оправдывался Добрецов.– У меня не женский монастырь и не девичий институт...    Но общему соглашению Буянке была отправлена телеграмма такого содержания: "Буров женат. У него двое детей. Будьте осторожны". Подписались все трое.    Вечером в этой же столовой Иван Петрович сидел один. Ему было ужасно скучно, точно из дома только-что унесли покойника. Хотел завернуть Петлин и не завернул: его пригласил к себе губернатор для новой головомойки. Какая это ужасная вещь жить на белом свете... Дождь назойливо шел весь день, и сейчас вода журчала но водосточным трубам. Осенний холодный ветер подвывал где-то в трубе, точно голодный зверь. Перед Иваном Петровичем стыл стакан чая. За день он как-то постарел и осунулся. И это жизнь: утром на службе, вечером одиночество. Что-то теперь Буянка?.. Тяжело ея или весело, помнит она дядю или забыла?.. В столовой мерно тикают часы, где-то скребет мышь... Молчание столовой было порушено ворчаньем Колдунчика, потом ощетинилась и щелкнула зубами Форсунка, а Карл Иваныч крикнул в просонье: "Что? как? почему?". Иван Петрович очнулся от своего забытья и увидел стоявшаго в дверях Сергея Ивановича.    – Депеша, Иван Петрович...    Буянка телеграфировала: "Все знаю. Счастлива. Целую вас всех троих. Ваша всегда Буянка".

VII.

   Прошел год, т.-е. театральный год. Для артистов Великий пост является постом вдвойне. Гастролировавшая в Чернобыльске труппа сидела в ожидании навигации,– до Москвы, сделавшейся для актеров своего рода рынком, было далеко, и единственный путь открывался только водой. Дела шли так себе, а Буров роптал на неблагодарную публику. Он был недоволеп приемом и в душе завидовал даже Буянке, которая пользовалась некоторым успехом. Прямо он этого не говорил, хотя и не мог выдержать характера до конца – для мелкой домашней войны было достаточно причин. Они жили вместе, занимая небольшую квартирку в чистеньком деревянном флигельке.    – Эх, удрать бы, куда глаза глядят!– повторял Буров, шагая по крошечной гостиной.– Разве здесь есть публика, которая могла бы оценить человека, понять его?    Буянка старалась не раздражать это поднятое на дыбы величие и молчала. Она привыкла молчать, потому что поняла все ничтожество рокового человека, с которым связала ее судьба. Затем было еще одно обстоятельство, которое изменило ея характер до основания: в середине Великаго поста Буянка сделалась матерью. Родился прехорошенький мальчик. Ребенок походил на отца, и в нем теперь сосредоточивалось все чувство и вся любовь. Отец отнесся к этой радости с кислой гримасой: это не входило в его расчеты. Дети – роскошь, доступная только очень богатым людям, а не странствующим артистам. Материнство усмирило Буянку. На время стихли те недоразумения и семейные счеты, которые вызывали взаимное недовольство и раздоры. Буянка забыла даже ничтожество своего мужа; она хотела быть только близко около него и ничего больше не требовала. Впрочем, Буров обращался с ней очень резко и приучил к известному подчинению. Это была грубая натура, поглощенная самообожанием.    – Куда же мы поедем?– несколько раз спрашивала Буянка, когда речь заходила о навигации.– Коля такой маленький, я пока работать не в состоянии.    – А как же другия актрисы работают? Терпеть не могу слезливых баб, которыя раскисают от перваго ребенка... Да что же мне, по-твоему, делать: поступить куда-нибудь волостным писарем, загубить карьеру?..    – Я ничего не говорю, Мишель...    – Но зато думаешь... Я это вижу по твоей кислой физиономии. Все бабы одинаковы...    Что было говорить на все это? Буянка начала догадываться, что Буров и не любил ея, а вся жизнь ея похожа на одну из тех жалких пьес, какими наводнена сцена за последнее время. Так же ни начала, ни конца, ни середины, а что-то безсмысленное и фатальное. Она сама проверяла себя и находила, что, пожалуй, тоже не любит мужа, если вычесть известную привычку и какую-то подлую жалость. И себя жаль и его, а главное – жаль то хорошее, навстречу которому она шла и котораго не видела.    Наступила Пасха. Средства быстро истощались, и Буров делался все мрачнее. Для него решением всех вопросов являлась всего одна фраза: "Вот откроется навигация...". Буянка чувствовала надвигавшуюся со всех сторон нужду и принялась за хозяйство, о котором до этого не имела понятия. Нужно было как-нибудь защищаться от напиравшей бедности. Она выгадывала на прислуге, на провизии, на белье,– словом, на всех тех мелочах, какия размывали их благосостояние. Первый обед, приготовленный Буянкой, обрадовал ее, как открытие Америки: о, она сумеет быть полезной и будет бороться с обстоятельствами. Ведь, в крайнем случае, она может жить без всякой прислуги, только бы он был счастлив и спокоен. Но, к ея удивлению, он ни во что не ставил хозяйственные ея успехи и встретил кислой улыбкой свой домашний обед.    – Я совсем не желаю делать из тебя кухарку,– заметил Буров, брезгливо переливая приготовленный Буянкой суп.    – Да ведь это на всякий случай... Мало ли что может быть!    – Нужно заметить, что я не выношу мещанства ни в чем..    Несмотря на такое обидное равнодушие, Буянка желала, чтобы у них праздник был настоящим праздником, и начала готовиться к нему ровно за две недели. Нужно было приготовить и сыр, и окорок, и куличи, и бабы, и разныя закуски, как это делается в семейных домах. Буров теперь редко оставался дома, а уходил куда-нибудь в гости или целые дни играл на бильярде в трактире. Буянка была даже рада этому, потому что на свободе могла приготовить великолепный сюрприз. В ней проснулась женщина, та женщина, которая, как перелетная птица, из соломинок и разной дряни лепит свое гнездо. У всех будет праздник и у них тоже... Между кухней и детской время летело с поразительной быстротой, и, возвращаясь домой, Буров, к удивлению, встречал такое довольное и счастливое лицо жены, так что раз даже пожал плечами и проговорил:    – Да ты у меня молодец, Буянка!..    Эта похвала заставила Буянку покраснеть. Да, она не такая, как другия женщины, которыя являются для своих мужей чем-то в роде пластыря. Она никогда не жаловалась, не удерживала мужа дома, не встречала его с кислым лицом, если он возвращался слишком поздно, и вообще старалась не вносить того бабьяго элемента, какой отравляет семейную жизнь. Пусть только он чувствует себя свободным и довольным, а о себе она как-то не думала. Ведь она была счастлива своим первым чувством, хотя это продолжалось очень недолго, всего несколько недель, а потом погасшую любовь мужа ей заменил ребенок. О будущем она старалась не думать, как и о самой себе: будет, что будет. Даже совсем некрасивыя вещи она старалась обяснить чем-нибудь таким, что стушевывало бы их темную сторону. Раз, например, Буров намекнул ей с грубой откровенностью, сто она могла бы попросить денег у дяди,– он человек богатый, и что ему стоит дать какую-нибудь тысячу рублей. Буянка расхохоталось.    – Мишель, ты совсем наивный человек и не понимаешь, что я этого сделать не могу,– обясняла она в шутливо-серьезном тоне.– Пойми, что нельзя... Попрошайкой я не буду никогда, и наконец это просто неделикатно, безтактно и неприлично.    – Все это глупости!.. Ты просто не хочешь...    – Не не хочу, а не могу. Ты после это сам поймешь, а сейчас ты разсуждаешь, как ребенок.    Итак, наступала Пасха. Буров ушел с вечера куда-то к знакомым и предупредил, что вернется только утром,– от знакомых пройдет прямо в церковь. Буянка даже была рада, что останется одна и на свободе устроит сюрприз. В хлопотах она не замечала, как летит время. Поставленные рядом два ломберных стола образовали один большой парадный. Белоснежная скатерть, симметрически разставленныя бутылки и тарелки с закусками в общем представляли настоящую праздничную картину. В обыкновенное время у них редко кто бывал, а на празднике, наверно, будут все актеры, и Мишель будет рад, что встретит их не по-холостому, как раньше. Это будет очень смешно, когда Мишель будет разыгрывать роль гостеприимнаго хозяина. Да, он привык ходить по чужим домам, а теперь приходится самому принимать гостей. Сначала это будет просто занимать его, как ребенка, а потом войдет уже в колею, и семейная жизнь покатится своим чередом.    К двенадцати часам Буянка умаялась до того, что не чувствовала под собой ног. Когда ударили в колокол к Христовой заутрене, она прилегла отдохнуть. Мишель теперь в церкви... Ей хотелось встретить эту торжественную минуту вместе. Благочестием она не отличалась, но годовые торжественные праздники несли с собою целую струю таких хороших детских воспоминаний, когда мать увозила ее в церковь. Гул колоколов, огонь пасхальных свеч, праздничное пение, улыбающияся лица знакомых, собственное белое платье – все это сложилось в одну ликующую светом и радостью картину. Увидит ли ея Коля эти детския радости и светлое детски-праздничное настроение?    Буянке захотелось даже молиться, не за себя, а вот за этого маленькаго Колю, пред которым стояло неизвестное будущее. Милый ребенок, он уже улыбался, когда она подходила к его кроватке.    Буянка заснула мертвым молодым сном и проснулась очень поздно. Ее разбудил чей-то осторожный голос в передней и шопот кухарки. Она спала, не раздеваясь, и сейчас же вышла в переднюю, плохо понимая, что делается кругом. Ах, сегодня первый день Пасхи... Где же Мишель? Вероятно, он вернулся часа в три и не хотел ее будить. Она даже почувствовала себя виноватой и любовно посмотрела на затворенную дверь в его комнату.    – Здравствуйте, Елена Васильевна,– проговорил в полутьме передней чей-то знакомый голос.– Христос воскресе!..    – Боже мой, да это вы, Платон Егорыч!– воскликнула Буянка, радостно целуясь с комиком из щеки в щеку.– Воистину воскресе, голубчик... Какими судьбами вы попали сюда? Вот Мишель будет рад...    – Дядя вам кланяется...– смущенно говорил Чайкин.    – Милый, как я о нем соскучилась! Представьте себе, ведь я ужасно люблю его и все время не собралась написать ни одного письма. Он здоров? А Харлампий Яковлевич? А Карл Иваныч? А Форсунка? А Колдунчик?    Буянка сделала движение в сторону комнаты Бурова, но Чайкин удержал ее.    – Мне необходимо серьезно поговорить с вами...– предупредил он ее, опуская глаза.    – Что такое случилось? Сначала нужно разговеться, а потом уж я к вашим услугам... Послушайте, вы меня пугаете! Наконец такой серьезный вид не идет комику. Ах, как я вам рада... ужасно рада. Вы мне сегодня сделаете праздник, а поэтому давайте еще похристосуемся.    Чайкин окончательно растерялся и не знал, как ему приступить к делу. Дорого бы он дал, чтобы не быть здесь сейчас и не видеть улыбавшагося лица Буянки. Усадив ее в кресло, он подал заклеенный конверт без адреса.    – От дяди?– спрашивала Буянка, нетерпеливо разрывая конверт.    Взглянув на знакомую руку, она вся обомлела и как-то инстинктивно схватила Чайкина за руку, точно искала у него защиты и поддержки. Пробежав несколько строк, набросанных второпях дрожавшей рукой, она спокойно проговорила:    – Не может быть: это вы сами написали...    В следующую минуту она была уже в комнате Бурова, которая оставалась пустой. Господи, что же это такое? Он бежал, бежал самым позорным образом, бросив ее с ребенком на произвол судьбы... Отчаянный крик Буянки заставил Чайкина броситься к ней на помощь. Она лежала на полу, разбитая, уничтоженная, опозоренная.    Чайкин что-то такое говорил ей, заставлял пить воду, натирал виски одеколоном и опять говорил какия-то жалкия слова, которыми успокаивают погибающих. А Буянка чувствовала только одно, что страшная и давящая пустота наполнила вот эти комнаты, ея голову и сердце, что впереди ничего не осталось. За что же?    – Разве я была дурной женой?– спрашивала Буянка, не обращаясь ни к кому.– Разве я была плохой матерью?..    Несколько раз ей делалось дурно, и Чайкин ухаживал за ней с терпением сиделки.    Письмо Бурова было коротко: "Милая Буянка, наше сожительство было простым недоразумением, как ты, вероятно, уже и сама догадываешься... Рано или поздно должно было случиться то, что я делаю сейчас. Да, я не создан для семейной жизни и тихих семейных радостей. Прости и забудь навсегда. Остальное узнаешь от Чайкина. Артист Буров".    Возлюбленный Буянки не имел терпения дождаться навигации, занял где-то денег и уехал в Москву на почтовых. Чайкин ехал в Чернобыльск по поручению Ивана Петровича, чтобы проведать Буянку, и на почтовой станции совершенно случайно встретился с Буровым.    – Это письмо пойдет в pendant к тому, которое вы передавали ей в прошлом году,– обяснил Буров, заклеивая конверт.– Она славная девушка, и мне от души ее жаль.

VIII.

   Прошел еще год.    Иван Петрович как-то сразу постарел, окончательно обрюзг и вообще опустился. На службу он ходил только по обязанности, дотягивая пенсию,– ему оставалось дослуживать всего несколько месяцев. Домом управлял все тот же Сергей Иваныч; в гостиной все так же попка Карл Иваныч неистово выкрикивал: "Как? что? почему?". Обезьяна Форсунка прихварывала и, как больной человек, жалась к хозяину: у ней развивалась чахотка. Раз она сильно напугала Ивана Петровича, заявившись к нему в кабинет в белой простыне,– больное животное куталось во что-нибудь теплое, и целым часам лежало на диване и постоянно, следило своими пристальными больными глазами за хозяином.    – Что, плохо, Форсунка?– разговаривал с ней Иван Петрович.    Обезьяна закрывала глаза и тяжело вздыхала. Ее очень мучила лихорадка, а по ночам являлся бред. О лихих драках с Колдунчиком не было и помину, потому что и верный старый пес платил дань своему собачьему времени. Он имел какой-то застывший вид и жалко переваливался на коротких ножках. Спина у Колдунчика не гнулась, шерсть облезла, зубы пожелтели,– вообще он представлял своей особой яркую картину старческаго маразма.    – Что, плохо, старина?– спрашивал Иван Петрович, лаская собаку.– Видно, пришла нам с тобой пора умирать... Скверно, Колдунчик!..    Сергей Иваныч бродил по всему дому и ворчал что-то такое себе под нос, что знал только он один. Старик тоже быстро дряхлел и боролся с разными старческими недугами, особенно под ненастье, когда ныли ноги, отнималась поясница и развинчивались все суставы. По вечерам Сергей Иваныч придет к барину в кабинет, станет у двери и стоит.    – Чего тебе, Сергей Иваныч?    – Да так, Иван Петрович...    Молчание. Иван Петрович старается сделать вид, что читает первую попавшуюся на глаза книгу, но Сергея Иваныча этим не обманешь: он свое выстоит. Иван Петрович чувствует на себе его взгляд, точно его камнем придавили.    – Ну, что скажешь, Сергей Иваныч?    – А все то же, Иван Петрович... Правду нужно говорить. Конечно, теперь вы на уклоне своих дней и собственное свое понятие можете иметь... Вот сидите вы, напримерно, одни-одинешеньки, и тошнехонько глядеть на вас.    – И не смотри...    – Дружки-то, которые ваши, приятели, во-время о себе позаботились: один человек и будет один: ни впереди у него ни позади ровно ничего. Глаза закрыть некому... Какой это порядок!.. Дом пустой стоит... Прежде хоть актеришки, которые заблудящие, околачивались, а нынче и того не стало.    – Надоели они мне, Сергей Иваныч.    – А мне-то и того больше, Иван Петрович. Сколько одного вина вытрескали, не тем будь помянуты, не касаемо остального прочаго... Как наша барышня тогда ушла, так все тем и кончилось. Главная причина, Иван Петрович, что без барышни нам никак невозможно!..    – Опять за старое! Что же я, по-твоему, жениться должен? Ну, подумай, с чем это сообразно: молодая за меня не пойдет, а старуху мне и самому не нужно.    – Это вы правильно, Иван Петрович, только я не согласен, а все тут.    Подобные разговоры неизменно кончались тем, что Иван Петрович начинал ругаться,– он ругается, а Сергей Иваныч в такт покачивает головой; дескать, отлично, барин, еще не будет ли прибавки от вашей милости?.. Когда барину надоедало ругаться, Сергей Иваныч выговаривал наконец то, с чего, собственно, следовало начать:    – А я к барышне, Иван Петрович, сезжу. Тоже и проведать их надобно.    – Я тебя не удерживаю... Да ты у меня смотри, не болтай там.    Иван Петрович находился в полном подчинении у Сергея Иваныча, как это случается со старыми холостяками. Он часто задавал себе вопрос, почему он не прогонит вот этого самаго Сергея Иваныча, который жилы из него тянет, и каждый раз ему делалось страшно при одной мысли об этом. А что, в самом деле, если в одно прекрасное утро Сергей Иваныч возьмет да уйдет от него? Нет, это невозможно... Тогда осталось бы одно: закрыть глаза и умереть. Да, и ничего больше.    Заручившись этим позволением, Сергей Иваныч какой-то молодой походкой выходил задним крыльцом во двор и молодцовато приказывал кучеру Андрею:    – Подавай!..    Лошадь была заказана еще до разговора с барином, и Андрей не спрашивал, куда ехать. Он отлично знал дорогу, по которой Сергей Иваныч любил ездить.    – Ну, Андрюшка, поворачивайся,– ласково говорил старик, запрятывая в ноги какой-то таинственный узел.– Живой рукой обернем: стриженая девка косы не успеет заплести...    Всю дорогу Сергей Иваныч болтал без умолку и все торопил. Вечером-то, пожалуй, и опасно ездить за город, да только Сергею Иванычу совсем не до страха. А как завидит он крышу знакомой дачи или вечером в лесу замигает знакомый огонек – на сердце еще веселее. Андрей изучил всю повадку стараго дворецкаго и подкатывал его к даче "по-губернаторски", осаживая лошадь на всем ходу.    Сергей Иваныч исчезал в калитке, а потом через кухню пробирался в комнаты, т.-е. в столовую. Из гостиной его всегда окликал знакомый, такой ласковый голос;    – Кто там?    – Это я, Елена Васильевна... Дядюшка Иван Петрович приказали кланяться. Как живете-можете, Елена Васильевна?    – Помаленьку, Сергей Иваныч.    – Благодарение Господу... А здоровьице ваше как?    – Ничего, хорошо.    – Слава Богу, слава Богу...    Буянка уже целый год жила на даче и никуда не выезжала. Она отдыхала здесь душой и телом и "была рада месту", как говорил про нее Сергей Иваныч. Из посторонних у ней бывал один Петлин, иногда Чайкин, да изредка сам Иван Петрович, выезжавший вообще редко. С дядей Буянка, впрочем, не ладила, так что каждый его визит заканчивался новой размоликой. Он требовал, чтобы Буянка переезжала в город к нему в дом, а она этого не хотела. "Что же ее шевелить, барышню,– разсуждал про себя Сергей Иваныч: – была ошибочка, ну и достаточно... А выедет в город, долго ли опять до греха, потому женское дело слабое". Сергей Иваныч на даче был желанным гостем, и Буянка любила угощать его чаем. Сидят вдвоем и толкуют о разных разностях. Сергей Иваныч попросит дозволения папироску выкурить, а Буянка что-нибудь работает. Она почти постоянно за работой – то шьет, то вяжет, то вышивает. Известно, свою женскую линию ведет. А сама такая спокойная, и ничего похожаго на то, что раньше бывало, когда на голове ходила. Укротилась, одним словом... Даже лицом совсем другая сделалась: полная да белая, как следует быть барышне.    Напившись чаю и выкурив папироску, Сергей Иваныч делал небольшую паузу и каким-то не своим голосом произносил роковую фразу:    – А я к вам с дельцем с маленьким, Елена Васильевна...    Каждый раз Буянка вздрагивала, точно Сергей Иваныч выстрелить по ней.    – Насчет Николая Михайловича,– продолжал Сергей Иваныч.– Уж будьте вполне покойны, Елена Васильевна. Как зеницу ока сохраню..    Начинались переговоры. Буянка спорила, хмурила брови и наконец соглашалась, если сам Николай Михайлович пожелает. Они шли вместе в детскую, где прежде был кабинет Ивана Петровича, и Сергей Иваныч улыбался тихой и светлой улыбкой. Маленький Коля уже давно ходил и называл Сергея Иваныча дядей. Только увидит старика и весело засмеется.    – Коля, хочешь с дядей ехать в город?– спрашивает Буянка.    – Хоху,– по-своему отвечает ребенок, и этим дело устраивается окончательно.    Недовольной остается всегда старушка-няня, которая всего боится и не любит отпускать ребенка "неизвестно куда". Начинаются сборы, Сергей Иваныч ликует и все улыбается. Коля выражает нетерпение, пока его закутывают, и тянется ручонками к Сергею Иванычу.    – А я захватил с собой про запас,– конфузливо обясняет Сергей Иваныч, развертывая привезенный с собой узел, в котором оказывается и теплое одеяло, и плед, и даже какая-то шапка.– На всякий случай...    – Смотри, осторожнее,– говорит Буянка, провожая гостей на крыльцо.    Андрей подает лошадь осторожно, как ездит с барином, и городской экипаж уносит с собой все счастье Буянки. Она долго стоит на крыльце, вглядывается в неопределенную даль и тихо возвращается в свою комнату.    Всю дорогу веселится Сергей Иваныч,– надо утешить младенца. Он ему и сказки разсказывает, и песни поет, и по-индюшечьи бормочет. Коля смеется где-то под шалью, двигает ножонками и все старается выпростать руки.    – Милый ты мой человек, никак невозможно, чтобы руки на свежий воздух,– уговаривает старик.– Ручки-то и будут красныя, как гусиныя лапы. Так-то, ангельчик мой...    Иван Петрович с нетерпением ждет появления внучка. Он ходит от окна к окну и прислушивается к каждому звуку, вот-вот задребезжит экипаж... Наконец экипаж подехал, в передней звонок, и Иван Петрович бегом бежит навстречу дорогому маленькому гостю, а за ним ковыляет Колдунчик и заливается сиплым старческим лаем. Карл Иваныч, заслышав суматоху, орет в темноте: "Что? как? почему?". Одна Форсунка остается на своем месте и печально ждет, когда гость сам придет к ней в комнату.    – Горошком подкатились,– обясняет радостно Сергей Иваныч.– Елена Васильевна здоровы и кланяются.    Виновник всего этого торжества постепенно освобождается от закутывающих его шалей и попадает прямо на руки к дедушке. Дом точно оживает, и на радостях Сергей Иваныч зажигает огонь даже в гостиной, которая остается обыкновенно темной. А как весело в столовой, где уже кипит самовар и варенье ждет маленькаго лакомку.    – Вы его не очень-то мните, Иван Петрович,– предупреждает Сергей Иваныч, ревниво следя за каждым движением своего барина.– Елена Васильевна как наказывали...    – Что ты меня учишь, старый дуралей?– добродушно огрызается Иван Петрович.– С твое-то могу понимать...    Иван Петрович ревнует внучка к Сергею Иванычу и потихоньку старается выучиться разным штукам, которыя занимают ребенка: он тоже кричит по-индюшечьи, показывает, как идет дым у богатаго мужика и у беднаго, и вообще пускается на все штуки. Коля оказывается страшным эгоистом и думает только о самом себе да еще о больной Форсунке, которую очень любит.    Старики целый вечер возятся с ребенком, а укладывает его спать один Сергей Иваныч. Иван Петрович сознаёт в этом случае его полное превосходство.    "Устал, брат,– думает Иван Петрович про гостя, шагая по гостиной и прислушиваясь, что делается в спальне,– как девять часов, так и голова с плеч долой".    Когда Коля засыпал, Сергей Иваныч выходил на цыпочках в гостиную и торжественно поднимал палец вверх: "Тсс! Николай Михайлыч изволят почивать...". Старики поочередно караулили спавшаго гостя всю ночь и каждый раз удивлялись, как он хорошо и крепко спит.