355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Липскеров » Родичи » Текст книги (страница 15)
Родичи
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 09:39

Текст книги "Родичи"


Автор книги: Дмитрий Липскеров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

12.

Он лишь один раз обернулся…

Она была увлечена кормлением ребенка, и он пошел дальше – огромный белый медведь! И вовсе он не был ассирийским!..

Он ни о чем не думал и ни о чем не сожалел, просто шел несколько дней, пока солнце не заставило его мощные лапы подломиться.

Более медведь не сопротивлялся.

Он выполнил свое предназначение, подсказывал инстинкт, и теперь зверь лежал, зарывшись носом в песок.

Через несколько часов слетелись главные его враги – падальщики. Они вразнобой клокотали, словно обсуждали, кто первый отважится на нападение. Взмахнул крыльями самый старый, с окровавленной шеей, в общем-то и не голодный. Подлетел к огромному куску мяса и нагло клюнул в правую ляжку…

Он боли не почувствовал, а глаза ничего не видели.

Он был похож на бабочку-однодневку, которая еще утром радует глаз своим свежим мельтешением, а к вечеру валяется где-то блеклым ошметком…

И тогда они набросились на него всей стаей…

Рвали мясо, уже не страшась его сильных лап и мощных челюстей, отпихивая друг друга, щиплясь от жадности…

Он все еще был жив, но сейчас, в последние минуты, ему казалось, что он только начинает существовать, что вот оно, материнское брюхо с самым главным во Вселенной – торчащим соском, вскармливающим все живое… И все в душе его было благостно, потому и умер он быстро и тихо. А Господь дал ему чудо не чувствовать смертельной боли…

И куда исчезают души животных?..

Ягердышка был удостоен чести ехать в генеральной машине под вой сирен.

Впрочем, генерал во время поездки ни о чем не спрашивал, а потому чукча имел возможность думать.

Точнее, он сначала вспомнил ночной приход братьев Кола и Бала, которые потребовали Spearmint, на что Ягердышка разгневался справедливо, приведя довод, что выдал братьям жвачки до второго летнего месяца.

– Съели, – последовал короткий ответ.

– Ваши проблемы, – развел руками чукча. – Не есть надо было, а жевать. Другой жвачки у меня нет.

Его били по лицу с удовольствием, а потом случаем увидели драку на улице. Необычные перемены произошли с Кола и Бала, когда они в тусклом фонарном свете разглядели физиономию Арококо Арококовича.

– Он! – прошептал с ужасом Кола.

– Он! – подтвердил Бала.

Ошеломленный Ягердышка сумел заметить, что после того, как косорылый вогнал блондину рельс в сердце, он вдруг посмотрел в окно его номера и лукаво подмигнул братьям.

Здесь с духами произошло и вовсе непонятное.

Кола и Бала поклонились Ягердышке в пояс и, сказав: «Не поминай лихом», – вдруг из плотного состояния перешли в текучее, а затем, словно сигаретный дым, просочились в приоткрытую форточку и уплыли к месту преступления.

Далее косорылый пригнулся к земле носом, словно след брал, и помчался зверем куда-то. Его кряжистый бег сопровождали две бесплотные тени. Кола и Бала летели за Арококо Арококовичем, закрыв глаза и слегка высунув языки.

Для лучшего воздухообмена, решил тогда чукча…

А потом они приехали в следственный изолятор, и генерал, представившись Иваном Семеновичем, предложил узкоглазому свидетелю кофе или чай с бутербродами.

Ягердышка согласился на чай и пил его, не вынимая из стакана кипятильника. Вода кипела, но свидетель, казалось, не обращал на то никакого внимания.

– Не обожжетесь? – поинтересовался генерал.

– Привык.

– Откуда будете? Из мест каких прибыли?

Под земляничную конфетку Ягердышка обрисовал генералу все свои жизненные перипетии. Рассказал об Укле – жене, о старике Бердане, который знавал еще Ивана Иваныча Беринга, такой он старый – Берддн. Признался в нелегальном переходе российской границы, поведал о жизни в Американских Штатах, о шамане Тромсе и его брате, аляскинском адвокате, и о медвежонке, который бродит сейчас по Крайнему Северу, и одиноко ему наверняка.

Генерал выслушал весь рассказ гостя, подумал о том, что этот маленький чукча один из самых счастливых людей на свете, что у него есть Полярная звезда, на которую он когда-нибудь обязательно полетит и будет взирать с нее на грешную землю вечно.

Умолчал Ягердышка лишь о братьях Кола и Бала, посчитав это дело семейным и интимным.

– Расскажите теперь, пожалуйста, об убийце! – попросил генерал.

– Неприятный мужчина, – признался Ягердышка. – Щеки облизывал…

– Арококо Арококович, – сообразил генерал. – Римлянин. Адепт некого Палладия Роговского, который, в свою очередь, отошел и от православия, и от римского учения. Свою веру учинил.

– Ах, как нехорошо! – посетовал Ягердышка.

Иван Семенович Бойко еше долго глядел на чукчу Ягердышку, а потом сказал ему прямо:

– Езжайте поскорее домой, к своей любимой жене, и рожайте детей!

– У меня билет в театр, – развел руками чукча. – Депутат-алеут дал. Сказал, чтобы я продал его, а мне хочется спектакль поглядеть.

– А в какой театр? – полюбопытствовал генерал.

– А в самый большой. Там про Спартака танцевать будут!

Гляди-ка, подумал генерал. Совпадение какое. И он, Бойко, тоже собирался с Машей на премьеру…

Иван Семенович пожал на прощание Ягердышкину руку, ощутив, как маленькая ладошка утопает в его ладони по-детски, и вдруг почувствовал в себе все детство цивилизации, уразумев неожиданно, что все еще в начале своего пути и что мобильный телефон еще не Богова борода, да и не стоит пытаться ухватить ее…

От этих мыслей и от знакомства с Ягердышкой, которого адъютант выводил из СИЗО, в глазах Бойко вдруг защипало, и генерал понял, что устал. Устал совсем, до отставки.

Он нажал на кнопку селектора и приказал доставить чукчу на своей машине до гостиницы, затем велел привести задержанного Ахметзянова.

Ахметзянова ввели через две минуты, и чай ему предложен не был.

– Рассказывайте! – усталым голосом проговорил генерал.

– Я не понимаю, что?

– Почему из Бологого сбежали?

– Вовсе не сбегал, – отказался патологоанатом. – Уехал по причине отупения в провинции.

– Почему заявление не написали? Об уходе?

– Грешен. Сейчас за это привлекают?

– Нет, – покачал головой генерал. – За это – нет. А за опыты над мертвыми – привлекают. И срок приличный.

– Какие опыты?

Иван Семенович допрашивал по наитию и здесь почувствовал тепленькое местечко.

– Корешочки в носу покойных обнаружили мои эксперты. От земляники садовой. Как прикажете осознать сие?

– Он сказал, что это частицы душ невинно убиенных.

Генерал вспомнил о восемнадцати ягодах, найденных в носах погибших подчиненных.

– Так… Кто это сказал?

– Михайлов, студент… Ныне солист Большого театра… В пятницу танцует Спартака… Должен был танцевать, – сокрушенно поправился Ахметзянов.

Опять «Спартак», с неудовольствием подумал Бойко. Столько совпадений!..

– А вы ведь патологоанатом?

– Был.

– А сейчас?

– Сейчас я импресарио господина А.

– Кто это?

– Импресарио – это…

– Господин А.

– Это сценическое имя студента Михайлова.

– И каким образом вы из патологоанатомов в импресарио? – удивился Иван Семенович.

– У меня мать была солисткой Казанского театра оперы и балета. Можете справиться в дирекции Большого театра.

– Понятно.

– Он умер? – поинтересовался прозектор, и столько сдержанной тоски было в его глазах, что генерал Бойко подумал о том, что зря держит невинного человека в тюрьме, тем более у человека произошло крушение надежд. Из грязи в князи и обратно!.. И никакой премьеры в пятницу не будет!..

– Пока жив, – ответил генерал и после ответа предложил патологоанатому чаю.

– Что означает – пока?

– В сердце студента Михайлова вогнали железнодорожный рельс, пригвоздив молодого человека к промерзшей земле, как бабочку к листу ватмана!

– Ах!!! – Ахметзянов прижал ладони к лицу и посмотрел на генерала с ужасом человека, которому самому объявили о близком его конце. – Как же это, как?!!

– На том… – Бойко не мог подобрать эпитета сразу. – На том звере куча трупов!

Ахметзянов был бледен, насколько позволяла смуглая татарская кожа. Он уже знал, что его ждет: морг больницы города Бологое.

– А давайте поедем в клинику? – предложил Иван Семенович.

– Да-да, конечно, – воодушевился импресарио. – Может быть, застанем его еще живым!..

Уже совсем рассвело, когда генеральская машина въехала во двор Боткинской больницы. Ее занесло возле приемного покоя, но водитель справился и уже ппавно подкатил к хирургическому.

Мужчины поднялись на третий этаж, где располагапись операционные и реанимационные блоки.

– Куда?!! – грозно надвинулся на пришлых молоденький врач с белобрысой челкой, но, уткнувшись физиономией в удостоверение с гербами, ретировался к стене.

– Пациент, которого привезли два часа назад с проникающим ранением сердца, жив?

– Вроде жив, – неуверенно отозвался врач.

– Где он?

– Его Боткин оперирует.

– Как идти?

– Халаты наденьте! – попросил молоденький врач, потрогав челочку.

Накинув на плечи зеленые хирургические халаты и натянув на ноги такого же цвета бахилы, господа Бойко и Ахметзянов проследовали в операционную номер пять, где на хромированном столе возлежало тело студента с раскрытой грудной клеткой!

– У него сердце справа! – весело сообщил хирург Никифор Боткин, заметив вошедших. – Редчайший случай. Я его влево перенес! Впервые в мире, заметьте!..

Вокруг стола стояли зрителями еще несколько человек и с неподдельным восхищением глядели на руки хирурга, которые работали словно на убыстренной кинопленке. Что-то сшивали, резали, перемыкали, зажимали… В общем, руки жили отдельно от Никифора, и зрители шептали в уши друг другу: «Гениален, конгениален!»

– Посмотрите на его легкие! – хохотал через марлевую повязку Боткин. – Ну разве это человеческие легкие? Посмотрите, какие огромные! Лошадиные, я бы сказал, или медвежьи, в конце концов!

Бойко вспомнил, как маленький чукча рассказывал ему о медвежонке по имени Аляска.

– А сердце-то бьется! – возвестил хирург. – И бьется слева!

– Ты, Никифор, – гений! – воскликнул Ахметзянов.

Боткин обернулся и встретился глазами с патологоанатомом.

– И ты здесь, беглый!

Прозектор кивнул, утирая слезы.

– На сей раз он тебе не достанется! – сообщил промакивая кровь, Никифор.

– Будет жить? – поинтересовался генерал.

– А как же!

– Во, бля, дает! – не выдержал Бойко. – После такого ранения!..

Тут он случайно опустил голову и увидел эрекцию выпирающую из-под халата Боткина. И здесь понял, как она, сексуальная энергия, перекачивается в творческую…

«А я кто? – задался вопросом Бойко. – Вокруг гении, а я-то кто?.. Что в жизни сделал? Чем удивил? Понял ли суть вещей? Пришел ли к Богу?..» На все вопросы, заданные себе самому, генерал мужественно ответил – нет!

Еще шесть часов длилась операция, а Боткин, казалось, не уставал ни капельки, временами восторгаясь:

– А заживает на нем как на собаке! Практически чудо какое-то!..

А потом студента Михайлова перевезли в палату реанимации, где он через три часа открыл глаза, и Ахметзянов, солдат, афганец, заплакал навстречу голубому сиянию.

– Голубчик вы мой! – восклицал он. – Спартачок!..

А генерал куда-то исчез, вероятно, по служебным надобностям…

Вера ждала его двое суток, а потом решилась и пошла в театр. На вопросительный взгляд Степаныча ответила:

– Я – жена его!

Степаныч трагически опустил голову:

– Почти вдова, – и добавил: – Вдова господина А. Красиво!..

Она чуть с ума не сошла. Побледнела, кровь отхлыла от кожи, ноги подкосились.

Степаныч комментировал:

– А прибили нашу звезду-шмизду! Говорят, фонарным столбом по голове два часа дубасили! Растением стал. Сердце бьется пока, а голова в лепешку!

Медленно, по стеночке, Вера сползала к полу. Она даже увидела таракана, бегущего к мусорному ведру. Таракан был столь велик и реален, что стал для девушки главным объектом, на котором пыталось сосредоточиться ее сознание.

– Ты что, старый, мелешь! – услышала Вера громкий голос Алика. – Ты что, дубина стоеросовая, девчонку пугаешь!!!

– Так я что, – припугнулся вахтер. – Я, что народ говорит, передаю. Я – передатчик!

– А если ты передатчик, – посоветовал Алик, – попросись в армию вместо рации!

– Что это вы, Альберт Карлович, – обиделся Степаныч. – Если «народный», то над обычным человеком можно обзываться?

– Замолчи, уволю! – уже добродушно сказал Алик, придерживая Веру под локотки.

Степаныч, просидевший на сем месте несколько десятков лет, вдруг, представив себя не у дел, необычайно огорчился, но потом успокоился быстро, придумав, что напишет на пенсии книгу под названием «Вахтер», где Альберта Карловича выведет безголосым педерастом, который в зимнее время носит не шаляпинское пальто, а женское манто, трепанное молью. Особенно Степанычу понравилось, что манто моль сожрала! Ха-ха!..

Здесь на вахте появилась Лидочка.

– И что ты, Ванечка, такой злобный! – вспомнила «вечная» имя вахтера. – А помнишь, кто тебя на это место в сорок седьмом пристроил? Когда тебе жрать нечего было?

– Помню, – сконфузился Ванечка.

– Видела бы тебя твоя тетка Виолетта сейчас! – наигранно рассерженно произнесла Лидочка.

Степаныч действительно сконфузился, хотя тетки Виолетты почти не помнил, так как та умерла в пятьдесят первом. С тех пор минуло пятьдесят лет…

– Ну что, деточка, – обратилась Лидочка к обессиленной Вере, у которой лицо было цвета гашеной извести. – Поедешь с нами в больницу?

– Да! – затрепыхалась девушка. – Конечно…

– Тогда что же мы стоим?..

Прибывши в гостиницу «Звездочка», Ягердышка тотчас стал собираться в дорогу. Сложил нехитрые вещички в наспинный мешок и тронулся в путь.

Сначала он спросил милых прохожих, как пройти к Большому театру. На него посмотрели странно, но ответили, что надо идти на юго-запад, потом повернуть налево, потом направо, пройти через лес, держась правой руки, опять направо, перейти через реку, хотя лед уже тонкий, а там в Бирюлево и театр Большой…

Ягердышка умилился от обилия в мире добрых людей, поклонился в знак признательности и пошел в Большой театр.

Шел чукча часов шесть. И лес нашел, и реку, которую поначалу форсировал успешно, а потом ледок предательски подломился, и Ягердышка оказался в холодной воде.

Ему было к тому не привыкать, потому, поплавав несколько, выбрался на более прочную поверхность и добежал до противоположного берега, где его приняли доблестные милиционеры.

Поначалу сержанты решили отвезти задержанного в участок, но с косоглазого текло, и милиционеры сжалились над столь невзрачной персоной, объяснили неразумному чукче, что обманули его, что Большой театр совсем в другой стороне, рассказали напоследок свежий анекдот о том, что чукча не читатель, а писатель, и отпустили с миром.

И Ягердышка, дабы не замерзнуть, побежал.

Его бег продолжался три часа, пока он не достиг стен Кремля, откуда привиделся маленькому человеку этот театр Большой, оказавшийся Историческим музеем про Ленина.

От долгого бега одежда на Ягердышке высохла, и от тела валил пар.

Что самое интересное, человеки, живущие в пустынях и на Севере, так омерзительно не пахнут, как обитатели городов. Сколько бы они ни работали или ни бегали, как в данном случае Ягердышка, пот их остается чистым, как ключевая вода, как природная среда, в которой они проживают… Горожанам же стоит лишь помокреть под мышками, как все вокруг смердеть начинает. А на дезодоранты денег у них нет!..

Ягердышке тыкнули пальцем на Большой, и он подошел к театру. Так муравей подползает к ноге слона. Сложно описать чувства муравья, но Ягердышкина воля была подавлена величием строения. Чукча застыл как вкопанный, разглядывая мощь колонн и колесницу на крыше, которая готова была вот-вот сорваться и унестись в поднебесье.

«Вот бы мне сесть в карету и на Полярную звезду!» – подумал гость столицы.

– Объект режимный! Стоять нельзя! Опять милиционер.

– А я не стою, я с ноги на ногу переминаюсь, чтобы не замерзнуть!

– Иди-иди, карлик! – пригрозила голосом власть.

– Я не карлик, – обиделся Ягердышка. – Я – чукча!

– Издеваешься?

Старшина очень хотел по-хорошему, но не получалось. Коротышка вел себя вызывающе! Надо было задерживать, и власть приготовилась к сему действию, как вдруг подумала: «А вдруг японец?.. За японца гениталии оторвут! Японцы в семерку большую входят!.. Хотя этот по-русски шпарит, как свой, но косой, как японец. Может, провокация?»

– У меня дядя – карлик, – перешел на дипломатический язык старшина. – Что же, позвольте спросить, в этом обидного?

Ягердышка первый раз в своей жизни видел дурака и засочувствовал ему всеми фибрами души.

– Мне надо билет продать, – чукча вытащил из кожаного мешочка билет и показал старшине. – В театр.

Японец фарцовщиком быть не может! Старшина был в этом уверен, как в том, что рая и ада не существует. Он хотел все-таки произвести задержание спекулянта, как вдруг рядом остановился гражданин странной наружности.

– Билетами торгуете? – просипел гражданин и облизал длинным языком шеки.

– Проходите, товарищ! – скомандовал старшина.

– Я – господин, – проскрипел субъект, в котором Ягердышка тотчас признал убийцу соседа по гостинице. – Я – твой господин! – еще раз повторил гражданин и вдруг, взявшись мохнатыми пальцами за мочку уха милиционера, дернул за нее и оторвал ухо целиком.

– Позвольте! – повысил голос старшина, затекая кровью. – Я при исполнении! – Но, почувствовав обилие крови, исходящее из дыры, где еще мгновение назад был его собственный улавливатель звуков, старшина поплыл сознанием и плюхнулся задом в сугроб.

Арококо Арококович нежно выхватил билет из Ягердышкиных пальчиков и в мгновение ока исчез, оставив после себя вонючее облако.

Тем не менее, сидя в весеннем сугробе, старшина удержал сознание, вытащил свисточек из шинели и засвистел в него негромко, булькая кровью. Во время призывного свиста милиционер подумал о какой-нибудь простенькой медали за страдание на посту, пусть хотя бы на восемьсотпятидесятитрехлетие Москвы…

Ягердышку уже успели побить коллеги безухого, прежде чем старшина сообщил, что изувечил его не японец, а страшный урод, который уже исчез.

– Но во всем виноват этот! – раненый указал на Ягердышку. – Спекулировал билетами!

«Японца» препроводили в отделение и заперли в «обезьянник», где чукча просидел несколько часов, испытывая чувство голода. Еще Ягердышка думал о том, что все в жизни непонятно, проистекает не по простым законам, а по неведомым ему понятиям…

Он вспомнил Бога, перекрестился, вспомнил белые снега своей Родины – загрустил. Загрустив, заплакал…

– Чего скулишь, япона мать? – поинтересовался дежурный.

– Я генерала вашего знаю. У меня сообщение есть к нему!

– Какого генерала?.. – зевнула милиция.

– Бойко! Я – свидетель по делу об убийстве звезды Большого театра господина А.

Милиция шелкнула челюстью и заговорила в телефон с волнением.

Через полчаса знакомый генерал прибыл в отделение, где объяснил местному начальнику в трех словах, что дело надо делать, а не пугать простых граждан.

– А у нас пострадавшие есть! – казалось, похвалился начальник отделения.

– Постовому ухо оторвали, – подтвердил Ягердышка. – Меня тоже били, но милиционеры.

– Ну что, – предложил генерал, – от пяти до восьми лет или прощения просить будем?

– Конечно, прощения! Коньячку?

– Постройте отделение! – скомандовал Бойко.

В отделении набралось двое, не считая дежурного командира. Младший лейтенант и рядовой. Милиция построилась и держала равнение на генерала.

– Что ж вы, недоношенные люди, знатного оленевода избили?

Лейтенант и рядовой зааплодировали. Знатных оленеводов в их отделение еще не доставляли.

– Принимаете извинения? – поинтересовался Иван Семенович у Ягердышки.

– Принимаю, – закивала головой добрая душа.

– Поехали…

Генерал и Ягердышка уселись в автомобиль, а вслед неслось долгое: «А коньячку-у-у-у?!.»

В дороге чукча рассказал генералу о происшествии в красках.

– Значит, в театр наш косорылый попасть хочет! – размышлял вслух Бойко.

– Значит, знает, что жив наш господин А… Но в пятницу не танцевать балеруну Спартака!.. А может, и никогда уже не крутить фуэте!.. Это тоже наш Арококо Арококович знает!..

– Хорошо, что выжил! – поддержал Ягердыщка разговор.

Вследствие этого высказывания генерал перешел на размышления про себя. Что же этому хорьку надо? Зачем он преследует студента? Зачем рельсы разобрал?..

Вразумительных ответов на эти вопросы не существовало. Вернее, где-то они имелись, но в каком-то другом измерении, пока генералу неподвластном.

– А хотите, я вас с Машенькой познакомлю? – предложил Иван Семенович, подумав о супруге как об измерении известном, но до сих пор иногда загадочном. – С женой своей?

– Мне на Север надо.

– Переночуете у нас и поедете на свой Север. Машенька будет рада вам. Сейчас как раз к ужину поспеем!

Ягердышка подумал о том, что генерал хороший человек, и согласился.

Машенька была действительно рада. Она смотрела на маленького человечка с узкими глазами и улыбалась. А потом поставила на стол блюдо с пельменями, кислую капусту, огурцы, помидоры соленые, рыбку разную, и беленькую, и красную, икорку из этой рыбки, две бутылочки – с водочкой «Елецкой» и коньячком французским.

– Ешьте, пожалуйста! – пригласила за стол хозяйка.

Генерал к тому времени переоделся в штатское, домашнее, и перестал быть похож на генерала.

Иван Семенович разлил по рюмкам и предложил: «За знакомство!»

Машенька и муж ее выпили водочки и закусили пельмешками. Ягердышка лишь пригубил, ухватив вилкой на закуску капусты. Захрустел с удовольствием.

– Не пьете?

– Не-а, – вспомнил чукча попойку у хозяина зоопарка.

– Тогда пельмени! – предложила Машенька.

– Однако, Пост Великий сейчас! Нельзя мясо кушать!

– Так вы же в гостях! – удивилась хозяйка.

Логики Ягердышка не понял, а потому смотрел на женшину, ожидая продолжения.

– В гости тоже нельзя в Пост ходить, – разъяснила супруга генерала. – А коли уж пришли, не ханжествуйте, а ешьте все, что душе угодно!

Аппетит у чукчи пропал. Его поразила столь простая мысль, высказанная женщиной так же просто.

А она почему-то засмеялась.

Представьте себе блин с глазками, носиком как у Майкла Джексона и ротиком-дырочкой!.. Все это еще собрано в недоумение!.. Генерал заулыбался.

– А еще, – добавила женщина, – вы в пути! А в пути едят то, что есть!

Про то Ягердышка знал, а потому наколол на вилку аж два пельменя и отправил оба в рот.

– Вкусно, – одобрил. – Домой я еду, на Север!

– Вот и ешьте!

– Я вас завтра самолично в аэропорт отправлю! – пообещал генерал.

– Спасибо.

– А вам лет сколько? – поинтересовалась Машенька, разливая чай.

– Девятнадцать лет, – ответил Ягердышка.

Женщина вновь засмеялась, громче прежнего. И генерал в пижаме захохотал. Сейчас Ягердышка не понимал, отчего смеются. Но не было в этом смехе обидного, а потому северный парень тоже заулыбался, показывая мелкие белые зубки.

– Ты, поди, сынок, устал? – отсмеялся генерал.

Ягердышка из гордости не ответил.

– Я постелю, – Машенька ушла из кухни.

Тогда Иван Семенович вдруг стал серьезным и спросил гостя:

– Как думаешь, сынок, кто это был?

– Не знаю, – ответил Ягердышка. – Но шибко злой! Самый злой из злых!

Больше генерал ничего не спрашивал, а думал о чем-то напряженно.

– Постель готова! – крикнула Машенька из глубин генеральского жилья.

Бойко проводил гостя в спальню и, идя в свою, подумал о том, что этот чукчонок во внуки годится ему!.. Почему подумал, сам не знал. Имелся свой внук… А еще почему-то перед сном подумал о землянике, произрастающей в носах человеческих. Или это было уже во сне?..

В семь часов утра раздался телефонный звонок.

– Генерала Бойко, пожалуйста!

Сонная Машенька, толкнув мужа, приложила трубку к его уху.

– Бойко слушает!

– К девяти утра вас ожидает министр!

– Буду, – ответил генерал.

– Не удастся тебя, сынок, проводить! – развел руками Иван Семенович за завтраком. – Машенька проводит!..

– Неприятности? – спросил чукча, отложив кусочки жира, выковырянные из любительской колбасы.

– Кто ж его знает!..

Генерал отправился на прием к министру, а Машенька повезла Ягердышку в аэропорт.

– Жаль, на балет не схожу! – посетовал чукча перед зоной посадки.

– А ты приезжай к нам в гости летом, и на балет сходим, и в оперу!

– Господи! – вскричал Ягердышка, вспомнив важное. – Забыл! Забыл!!!

– Что?

– Spearmint купить забыл! Для Бердана! – И, стащив унту, стал рвать стельку, из-под которой разлетелись в разные стороны мелкие доллары, а вылетающие граждане заботливо собрали их и, сложив их в свои карманы, растворились во всеобщем хаосе.

Северный парень силился не заплакать, но горе было столь велико, что из одной щелочки все-таки выкатилась огромная слеза и упала женщине прямо в ладонь. Слеза была столь горяча, что Машенька ахнула, бросилась к Ягердышке и расцеловала его лицо-блин за чистоту душевную, за простоту первозданную.

– Сколько жвачки нужно тебе? – прокричала Машенька сквозь объявление о том, что посадка на самолет Москва – Анадырь заканчивается.

– Пятьдесят пачек!

Она купила в киоске все, что было у тех в запасе, сунула полиэтиленовый пакет ему в руку, еще раз расцеловала и толкнула к металлоискателю.

Уже взлетая, Ягердышка вдруг увидел охотничьим глазом «самого шибко злого» и закричал, чтобы самолет остановили.

С ним заговорили и по-русски, и по-чукотски, и по-эскимосски. В самолете все были северяне.

– Не бойса! – говорили. – Не упадошь!

– Он убьет ее! Убьет!..

Но самолет уже пересек зону облачности и летел к солнцу, но навстречу ночи.

«А может быть, мне показалось? – думал Ягердышка. – Уж очень высоко было!»

Чукча залез в пакет и обнаружил между пачками со жвачкой новенькие доллары. Их было пять купюр по сто долларов каждая.

«Я больше не буду плакать! – сказал про себя твердо Ягердышка. – Я – мужчина!..»

Через три часа, когда в самолете наступили сумерки, северный парень увидел в небе звезду, сияющую столь ярко, что он глаза зажмурил.

– Что это? – спросил Ягердышка у стюардессы.

– Это? – девушка снисходительно улыбнулась. – А это Полярная звезда!

Он больше ни о чем не спрашивал, испытывая огромное счастье. Он пролетал мимо своего Рая, в который стремился когда-нибудь попасть. И, наверное, этот парень рано или поздно попадет на свою звезду!..

Ягердышка заснул, и приснилась ему жена Укля. Во сне он заскулил, словно щенок, и вытянулся в своем кресле в полный рост…

– Министр вас ждет! – отдал честь адъютант и открыл двери перед генералом.

Генерал-полковник сидел в своем кресле в штатском, низко опустив голову над орехового дерева столом, и что-то черкал «паркером» по бумажке. Иван Семенович, войдя, вздрогнул. На миг ему представился вместо министра Арококо Арококович! Такие же уши и черные завитки над ними… Но министр был лысоват, а вышеуказанный имел череп мохнатый.

Прошло десять минут…

Министр продолжал черкать по бумажке. Все это время Иван Семенович стоял почти по стойке «смирно», предчувствуя недоброе.

– Где? – раздался шепот.

Вывалился из пальцев «паркер», и черные глаза дуплетом выстрелили в физиономию стоящего солдатом Бойко.

– Где?

– Что «где»? – не понял Иван Семенович.

– Колеса палладиевые где? – прошипел министр, и опять генерал вздрогнул, припомнив беглого изувера.

– Не могу знать, товарищ министр! Колеса в вашем ведении уже три месяца!

– Сука, – тихо произнес генерал-полковник.

– Не понял?

Здесь главный эмвэдэшник взял себя в руки, поднялся из-за стола, прошел в левую часть кабинета и принялся разглядывать картину Айвазовского в богатой золотом раме.

– Дело в том, что исчезло достояние государства! – встревоженно пояснил министр. – Пропало ценного металла на сумму в семьдесят миллионов долларов! Ракеты не полетят в космос, не построятся новые телескопы…

«И фирма „Дюпон“ не выпустит запонки», – добавил Бойко про себя.

– Зачем вы встречались с Оскаром? – неожиданно спросил министр.

– С каким Оскаром? – сделал удивленные глаза генерал.

Кровь поднималась от кадыка министра к бесцветным губам.

– Где колеса?

– Вы меня допрашиваете? Если так, извольте сделать это на законных основаниях.

Иван Семенович развернулся, скрипнув каблуками, брался уже выйти вон, как услышал приказ:

– Кругом, генерал Бойко!

Иван Семенович развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Ты же не дегенерат, Бойко! – Министр поковырял ногтем мизинца неудачный мазок Айвазовского. – Ты же понимаешь все!

– Надеюсь, товарищ министр.

После того как хозяин кабинета отковырнул кусочек краски, душа его немного успокоилась, и он сел на антикварный павловский диванчик.

– Что по делу?

– Ахметзянова нашли, но отпустили, как не имеющего к делу отношения!

– Хм…

– На студента Михайлова, оказавшегося живым и ушедшим из морга города Бологое собственными ногами, здесь, в Москве, совершено покушение неким Арококо Арококовичем! Студент выжил благодаря гению хирурга Боткина!..

– Без лирики!

– Слушаюсь!.. Преступнику удалось скрыться!

– Какое касательство все вышесказанное имеет к драгоценному металлу?

– Чутье.

– Чутье у собаки!

– И у Премьера!

– Чего-о?! – зарычал генерал-полковник.

– Премьер-министр видел преступника в Завидово и сделал правильное заключение, что человек с рельсом имеет отношение к катастрофе в Бологом. А значит, и к колесам!

Министр подумал несколько.

– Надо поймать этого, как его, Ко-ко!..

– Арококо, – уточнил Бойко.

– Побыстрее! Поймаешь, – министр осклабился, – Героем России сделаю!

Здесь раздался селекторный звонок. Министр вернулся к столу. Оказавшись спиной к Ивану Семеновичу, нажал кнопку и раздраженно выдавил:

– Сказал же, не соединять!!!

После этого он с минуту слушал и задал три вопроса: «Когда, где, кем?» Затем осторожно повесил трубку, так, чтобы звука не было единого… Пять минут стоял, уперевшись руками в ореховый антиквариат.

– Жену твою, солдат, убили… – сказал, не оборачиваясь. – Час назад… В аэропорту…

В реанимационный блок, в палату, где возвращался к жизни студент Михайлов, знаменитостей Большого театра с трудом, но все же пустили.

Особенно возбужден был Альберт Карлович. В своем длиннополом шаляпинском пальто он метался шекспировской «Бурей» по приемному покою и отнюдь не тенором, а басом кричал, что брат его сейчас гибнет в недрах сей гадкой больнички, а его, ЕГО – народного любимца России, не пущают проститься с родной душой, как будто в махровые царские времена гоняют еврейчиков!..

Лидочка смотрела на выступление Алика с неподдельном интересом. Уже в лифте Великая высказала свое мнение:

– Тебе, Алинька, в театр драматический нужно было подаваться! Огромного бы таланта артистище вышел! А так что это – теноришко, хоть и народный!..

Конечно, обладатель шаляпинской одежки обиделся и в лифте сопел.

Ни тот, ни другая на Веру внимания не обращали вовсе.

Между тем душа Веры находилась между небом и землей, как и кабина лифта. Сердечко девушки отчаянно стучало, словно пыталось вырваться из грудной клетки и вылететь на просторы бессмертия!

Ее заметили.

– Не трясись! – схватила старуха за руку.

– Я не трясусь!

Пальцы Лидочки были сухи и безжизненны.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю