Текст книги "Источник (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Билик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Между тем хватка жиртреста усиливалась. Я даже не понимал, откуда в этом рыхлом жирном теле столько мощи. Он было потащил меня к дальней стене, но тут, с невероятным трудом, в домик ворвалась Куся. Сделать ей это оказалось сложно, потому что распахнутая дверь по размерам меньше всего подходила для этого статного и половозрелого существа. Однако грифонихе удалось.

Она коршуном накинулась жиртреста, царапая ему руки и попутно мне спину, а нечисть на цепи неожиданно откинула меня в сторону и набросилась на Кусю. Я не знал, откуда в жиртресте столько силы, однако за считанные секунды он повалил грифониху. Выглядел тот мерзко. Глаза округлились, рот с неожиданно острыми зубами криво распахнулся, точно житретста хватил инсульт, а в уголке губ засверкала слюна.

– Отошел! – прогремело с улицы.

Вот теперь я узнал голос Егеря. И сомнений в том, что это именно он, никаких не было. Жиртрест потерял всю свою боевитость и отполз прочь, к торчащему кольцу в стене, как собака, которой хозяин дал под зад сапогом.

Ошарашенная Куся махала крыльями, сбивая со стен и ближайшего стола утварь, и все не могла подняться на ноги.

– Матвей, убери ее, сейчас мне весь дом разворотит, – подал голос Егерь.

Я тяжело встал, чувствуя, как болят плечи. Каким бы ты кощеем ни был, но увесистый тумак всегда вызывает неприятные ощущения. Затем достал артефакт и приблизился к бушующей грифонихе.

– Куся, в Трубку! Куся!

Несчастная не сразу поняла, что от нее требуется. Пришлось даже положить ей на голову руку и мягко погладить. Лишь после этого Куся перестала беспорядочно сбрасывать на пол вещи. А затем и вовсе вняла голосу разума и забралась в Трубку. Правда, я тут же вынес артефакт наружу и выпустил грифониху. Все-таки сидеть взаперти после всего пережитого – это нехилый стресс.

– Дела, – протянул Миша.

Что самое забавное, сказал он это не глядя на устроенный бедлам – разбитые банки, разбросанную крупу, сваленные и растоптанные пучки трав, а на рассматривая приходящую в себя Кусю. Завис он порядочно, на несколько минут, мне даже пришлось прочистить горло, чтобы обратить на себя внимание.

– Привет, Матвей, – повернулся ко мне Егерь и протянул руку. – Ты на чем приехал?

– Долго рассказывать.

– А новгородские все без спроса в дом входят? – с определенной долей ехидства поинтересовался он.

– Да просто… Не знаю, так получилось.

– Жиртресты умеют наводить тень на плетень, уж в этом им не откажешь, – покачал головой Миша. – А когда голодные, еще сильнее становятся. Не знаю уж, как это у них устроено. Вот тебе и «повезло», – заковычил это слово пальцами Егерь, – я тут Витю как раз воспитываю. Ты чего, дурья башка, на рубежника кинулся?

Егерь обернулся на скулящего жирного человека. Хотя никакого не человека вовсе, конечно.

– Отощал, оголодал. А у него там птичка. Ее сразу почувствовал.

– Птичка, – покачал головой Егерь. – Если бы с этой птичкой что случилось, я бы тебя вот этими руками. Да что там, Матвей бы сам и убил. Куда тебе дураку с рубежником тягаться?

Я умолчал о том, что Витя без труда смял мое сопротивление. Хотя, если разобраться, и сопротивления-то особого не было. Скорее, он застал меня врасплох. Смог бы я одолеть жиртреста? Да, наверное, что смог бы, когда пришел в себя. Вот только не поздно ли было бы?

– Хорошо то, что хорошо кончается, – похлопал меня по плечу Егерь. – А на Витю ты не обижайся. Нечисть, что с нее возьмешь. Давай лучше поболтаем по поводу твоей… птички.

Глава 18

Что самое интересное в сложившейся ситуации, Егерь действительно больше не удостоил Виктора и толикой внимания. Хотя тот периодически гремел цепью, тяжело вздыхал (явно жалуясь на свою судьбу) и жалобно косил глаза. Будто бы винился за произошедшее. Что, собственно, довольно скоро и подтвердил Миша.

– Да хватит там скулить, все равно тебе никто не поверит. На, пожуй, только чтобы ни звука.

И бросил жиртресту сухую краюху хлеба, прежде валяющуюся на полу. Ее Виктор схватил с поражающей для своей комплекции прытью. Лично я чувствовал себя довольно неуютно – Егерь ходил по хижине, пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка: поднимал мебель, сгребал носком сапога осколки посуды в кучу, разглядывал уцелевшие травы. А я сидел на табурете почти в центре, не зная, куда себя применить.

– Поразительная сволочь, скажу я тебе, – продолжал Миша, будто ничего серьезного и не случилось, а подобная белиберда происходит тут постоянно. – Первое время мне казалось, что его пагубные привычки можно победить, а потом выяснилось, что и не привычки это вовсе…

– А что? – спросил я.

– Природа хиста. Понимаешь, помимо характера, индивидуальных предпочтений и прочей херни, у каждой нечисти есть своя особенность, присущая только этому виду. Особенность, граничащая с зависимостью. Они могут подолгу держаться – месяц, год, два, но когда-нибудь все равно сорвутся. Нечисть есть нечисть. Поэтому чего на нее обижаться.

– Даже высокоранговая? – спросил я, впервые осознав, как хорошо, что рядом не было Юнии. Едва ли ей понравилось бы, что сейчас говорил Егерь.

– Любая. Говорю же, нечисть есть нечисть. Ее человеком не сделаешь. Не мне тебе, конечно, рассказывать, но чудес не бывает. Даже в нашем мире все подчиняется строгим правилам.

– Когда человек не может объяснить определенную природу вещей, он и называет это чудом, – решил поспорить я.

– Ты напоминаешь мне прыщавого подростка, который считает, что первая давшая ему женщина будет избранницей на всю жизнь. Извиняй за резкость, но так и есть. Поверь мне, не первый год небо копчу. С нечистью можно жить, но приближать ее не надо. У них свои погремушки, у людей свои. И не всегда они находятся рядом. Просто понимай, что если берешь себе на постой нечисть, то будешь нести за нее ответственность. Я вот понимаю.

Он отмахнулся, давая понять, что это разговоры легкие, несерьезные, которые будто и внимания особого не стоят.

– Давай лучше от жиртреста к неразумной нечисти. Короче, как я и говорил, оставить твою… – на мгновение Егерь замер, будто боясь произнести слово вслух, но все же пересилил себя, – грифониху можно. Но для начала надо умаслить местного лешего. А он довольно своеобразный.

– Разве нельзя просто оставить ее здесь?

– Можно. Только тут, как в том анекдоте, есть нюанс. Забрать ты потом ее сможешь лишь силой.

– С чего это?

– Если не заявить права на нечисть, то получится, что она ничейная. Невероятно редкая нечисть, которая живет в лесу. Догадался, о чем я?

Я кивнул, потому что и правда начал догадываться, а Миша между тем продолжил:

– Понимаешь, лешие промеж собой тоже понты колотят. Почище каких-нибудь коммерсов или чиновников. У кого нечисти под рукой больше, у кого владений, у кого тварь какая уникальная. А ты сам подумай, если вдруг заведется здесь грифониха, захочет потом леший ее первому встречному отдавать?

– Я не первый встречный.

– Ты будто не в России живешь. Тут проще всего все промохать, а потом доказывать, что ты не верблюд. Да, да, Новгородское княжество, Тверское, Туровское, а по сути все одно. Поэтому надо сразу на берегу подумать, как и о чем ты с ним будешь разговаривать.

– А ты что подскажешь?

– Лешак тут старый, опытный, временами жесткий. Не дай бог ты свою слабость с ним покажешь, потом уже обратно не отыграешь. Надо обстоятельно ко всему подойти.

– Жесткий, говоришь? – задумался я. – Слушай, а у тебя есть еще хлеб? Только самый обычный.

– Хлеб есть, – спокойно ответил Егерь. – Я его сам пеку. У меня тут, понимаешь ли, вроде как один дополнительный рот, но такой десятерых стоит.

– А зачем ты его вообще держишь?

Виктор даже жевать перестал, обратившись в слух.

– Есть у него определенные плюсы, – почесал небритый подбородок Егерь. – Пусть и небольшие. Да и привык. Скажем так, он мне дорог как память.

Жиртрест обиженно засопел. Так сразу и не поймешь, что именно ему не понравилось: снисходительное обращение к нему в третьем лице или весьма сомнительный комплимент. Я же не стал допытываться.

Вместо этого позаимствовал еще у Егеря соль, потому что обычай требовал не просто явиться с краюхой хлеба, а щедро посолить ее. Мне думалось, что едва ли местный леший такой любитель подобного угощения, но своеобразные поконы и условности – то, что нечисть чтила больше всего. И в этом они очень походили на людей.

К примеру, я часто раньше спорил с бабушкой по поводу религиозных обрядов. Она, как человек православный, следовала им в точности, чего я (как особь, считающая себя прогрессивной) не понимал. Нашим излюбленным спором было: «Почему нельзя мыться на Пасху?».

Тут даже моя вечно спокойная бабуля теряла терпение, потому что наш разговор начинал превращаться в сказку про белого бычка:

– Почему нельзя мыться.

– Так принято.

– Почему принято?

– Потому что все так делали. И моя мать, и ее бабка.

Я начинал приводить разумные аргументы, выдвигал гипотезы. Мол, все может быть связано с тем, что в церковные праздники запрещалось работать. А топка бани – это как ни крути, работа: дров наколи, воды принеси. Но все объяснения разбивались о религиозную неприступность бабушки: «Деды делали, значит, и нам надо».

Лишь с возрастом, когда единственный родной человек умер, я осознал, что порой можно и промолчать, а не спорить до хрипоты. Да вот только вся эта житейская мудрость приходит, когда уже ничего не изменить.

Поэтому сейчас я не собирался изобретать велосипед. Раз уж обычай требовал прийти с хлебом и солью – так тому и быть. Я спрятал угощение в свой старенький кожаный рюкзак и выбрался наружу. Егерь шел позади, но как-то странно, будто неторопливо. И до меня вдруг дошло.

– Ты не должен знакомить меня с лешим, так?

– Не должен, – отозвался Миша, почесывая подбородок.

– Если что-то пойдет не так, то спрос будет и с тебя. – Продолжал размышлять я. – А поверь моему опыту, если со мной что-то может пойти не так, то обязательно пойдет. Получается, я один иду в лес и разговариваю с лешим.

– Почему один? Я пойду позади, вот только вмешиваться не буду. Хотя, на мой взгляд, торопишься ты, обдумал бы все еще.

– У меня так мозг устроен, что чем дольше думаю, тем хуже получается. Импровизация – мое все. Ладно, погнали.

Почему-то само присутствие Егеря, пусть и сохраняющего нейтралитет, прибавляло дополнительных сил.

Я на всякий случай стянул куртку и надел футболку наизнанку. Тут, в лесу, никто показы мод устраивать не станет, а это лишним точно не будет. Вдруг леший начнет озоровать. И заодно выстраивал в голове план общения со злой, как сказал Егерь, нечистью.

Говорите, лешие жуть как любят понты? Блин, даже жалко, что врать нельзя, я бы тут такого насочинял, ко всем умершим фантастам можно было бы подключать генераторы и вырабатывать электричество – так бы их в гробах вертело. Но разве может все быть легко у самого «везучего» человека в мире? Ладно, можно же говорить правду, но лишь ту, которая тебе нужна. Вдруг сработает? Сидеть и ждать, когда проклятие Источника (а по мне это было именно проклятие) закончится, мне не улыбалось.

Найти лешего не составляло особого труда. Точнее, может, это для однорубцового рубежника оказалось бы той еще задачкой. Для меня, который шастал к батюшке как к себе домой – плевое дело. Всего-то и надо – найти старый трухлявый пень, желательно больших размеров, потому что пень – своего рода стол.

Вот только здесь вмешалось мое невезение. Потому я бродил почти час, пока не встретил подходящий объект. Мог бы подумать, что это леший издевается и водит своими тайными тропами, однако я неслучайно неправильно надел футболку. К тому же, не мальчишка какой, а целый кощей. Попытайся тот вмешаться, я бы точно почувствовал.

Зато найдя пень, я подозвал к себе Кусю, которая явно решила, что это самый лучший день в ее жизни, потому металась по лесу, обнюхивала деревья и кусты, пробовала грибы. Сейчас грифониха напряженно смотрела на то, как я выкладываю хлеб на пень и посыпаю его солью.

– Дядюшко, волею судеб я оказался в твоих владениях, но хочу пройти их без злого умысла или ущерба тебе и твоей нечисти. Прими скромный дар от рубежника.

В прошлый раз обращение было более неформальным. К примеру, я опустил всю длинную часть (потому что мы с лешим оказались уже знакомы), а «дядюшку» заменил на «батюшку». В тетради Спешницы дозволялось использовать и первый, и второй вариант. Тогда, опираясь на внутреннее чутье, я решил сказать «батюшко». И точно не прогадал. Сейчас появилось ощущение, что нужно максимально дистанцироваться от местного хозяина.

Тот заставил себя подождать. Я чувствовал присутствие сильного хиста, но лешак не торопился выбраться наружу, чтобы познакомиться. То ли просто наблюдал за мной, то ли испытывал терпение. Жалко, что нельзя врать. Я бы сказал что-то типа: «Похоже, в этом лесу нет хозяина» и пошел. А сейчас приходилось просто терпеть.

Наконец среди могучих стволов деревьев показалась низкая, но невероятно кряжистая фигура. Будто кто-то выкорчевал ветвистый корень и вдохнул в него жизнь. Леший все еще отдаленно походил на человека – маленькие узкие глаза, приплюснутый нос, обвисшие щеки, но в некоторых нюансах угадывался возраст, а отсюда и долгая связь с лесом.

Левая щека оказалась покрыта то ли мелкими спорами грибов, то ли бородавками, брови по цвету больше походили на густой мох, а по толщине на реинкарнацию Брежнева, ноги же оказались босы. Хотя, судя по тому, как кольцами свернулись желтоватые ногти, едва ли эта нечисть сможет найти подходящую обувку.

Для себя я определил, что лешаку явно больше двухсот, но меньше пятисот. Нечто среднее, скажем, около трехсот. Наверное, он очень остро реагирует, когда на опушках его владений появляются трактористы, изводит их почем зря.

– Здрав буде, дядюшко, – поклонился я, чувствуя себя ни много ни мало прям русским богатырем. Таким, который болел в детстве или лежал на печи на низкоуглеводной диете.

– И тебе не хворать.

Голос лешего оказался скрипучим, как карканье старой вороны. А взгляд крохотных глаз при этом просвечивал круче всякого рентгена. Вроде ничего плохого не произнес, но на меня буквально пахнуло неприязнью. Как ни старался леший, но наглого кощея он разглядывал секунды три. А после его взгляд окончательно растворился в белом оперенье Куси.

– Я вот с чем пожаловал. Моя нечисть, – я нежно погладил грифониху по холке, – вошла в детородный возраст. Простор ей нужен, да и видел я, что у тебя грифоны водятся.

Произнес, а сам мысленно чертыхнулся. Вот ведь, хотел сказать «слышал», но проклятая правдорубка все вывернула на свой лад. Когда же это уже закончится?

– Был значит у меня раньше?

– Был.

– И на поклон не пришел.

– Не до этого было. Все впопыхах.

– Пусть так. А мне с твоей нечисти какой прок?

– Перед другими лешими хвастаться, что не просто в твоем лесу грифониха появилась, а именно здесь она забеременела.

Куся при этих словах больно клюнула меня в плечо. Наверное, сейчас у нее была физиономия, как у девушки из рекламы курсов иностранных языков в Балашихе. А все ее еще называют неразумной нечистью.

– Если грифониха, конечно, захочет, – добавил я.

Леший от нетерпения разве что не приплясывал. Было видно, что ему очень хочется согласиться, но вместе с тем он не может потерять лицо. Потому и приходится ему торговаться.

– Ты привел? – посмотрел он на Егеря и мотнул головой в мою сторону.

– Я сам пришел, – не дал я ответить Мише.

– Не тебя спрашиваю.

– Обо мне говоришь, значит могу слово сказать. Не немой.

Леший будто только того и ждал. Глаза его сверкнули, сам он отскочил в сторону, разом став выше меня. Застонали наверху от поднявшегося ветра деревья, заскрипел кустарник, точно через него кто-то пробирался, дохнуло промыслом – древесным, маслянистым. Я засунул руку на Слово, достав лишь рукоять меча и тем самым обозначая серьезность своих намерений. На меня его пугалки все равно не действовали. Хотя, справедливости ради, сражаться с лешим в самом центре его владений желания не было.

– Не хотелось бы до этого доводить, – честно признался я. – Но ничего, не впервой с лешими сражаться. Приозерский лешак тоже решил подраться, когда мы от Живня шли.

Уверенности в глазах собеседника резко поубавилось. Что там, ветер в лесу стих, разве что мой оппонент не торопился уменьшаться в размерах.

– Приозерский? – протянул он.

– Ага. Такой сучковатый, на дерево похож.

Я неторопливо описал ему встречного лешего. Что интересно, говорил искреннюю правду.

– Значит, это ты к Живню ходил, – совсем уж поник местный хозяин. – И что, и приозерского одолел?

– Миром разошлись, – опять не покривил душой я. – Приозерский решил, что так лучше будет.

Что удивительно, я говорил вполне искренне, при этом выставляя случившееся исключительно в том свете, который был нужен мне. И леший дрогнул. Он медленно опал, теперь будто бы став еще меньше.

– Так что, договорились? Поживет моя нечисть у тебя?

– Пусть живет, – махнул крепкой рукой леший. – Не жалко. Надолго ли оставишь?

Спросил он даже с некоторой мольбой.

– Врать не буду, не знаю. Так что как пойдет. Но заберу сразу, как настанет срок. И надеюсь, что препятствий ты чинить не будешь. Без нее я не уйду.

Было заметно, что лешему очень уж не по себе подобная манера разговора. Он даже зыркнул на Егеря, который, не будь дураком, специально под занавес нашей дипломатической встречи отошел в сторону. Когда уже понял, что все идет не к хорошей ссоре, а к тому самому дурному миру. Это правильно, Мише тут еще жить, если при нем авторитет лешего уронить, последний может начать подленько мстить. Егерь же поступил мудро и благоразумно.

– Пусть так, – наконец бросил леший. – Оставляй.

Он опять взглянул на грифониху, сам себе покачал головой и ушел к деревьям, да там и пропал. У меня же от пережитого подрагивали колени. Что тут скажешь – хорошая разминка перед переговорами со Стынем. Правда, того нахрапом точно не возьмешь.

Теперь же я повернулся к грифонихе и ласково погладил ее по белой голове. Когда-то они вырастают.

– Пока ты останешься здесь.

Куся недоуменно что-то проквохтала. Нечто вроде: «Дядя Петя, ты дурак?». А у меня же внутри все заныло. И понимаешь, что так поступить правильно, а вместе с тем сам этого делать не хочешь.

– Куся, пойми, тебе здесь будет лучше. Тут не будет угрожать опасность и вообще… На тебя возложена большая миссия.

Проклятая невозможность врать. Сказанное прозвучало как-то пошло, ужасно. Я хотел произнести совершенно другое, но куда уж там. Грифониха сделала несколько шагов назад и обиженно поглядела на меня.

– Ну что ты⁈ Иди! – махнул я руками. – Все время рвалась наружу, вот тебе свобода.

Куся широко открыла клюв и возмущенно им щелкнула. Но все равно замешкалась, явно не понимая, что сейчас сделать правильнее – окончательно обидеться или подождать, пока хозяин опять начнет дружить с мозгами.

– Иди! – я подошел и толкнул грифониху в бок.

Она медленно попятилась и пошла, периодически оглядываясь на меня. Вдруг я все-таки передумаю и пойду следом. Даже ворчала что-то на своем, птичьем. И неожиданно решительно разбежалась, проскочила между деревьев и, издав громкий вопль, взлетела. Всего секунд десять и ослепительное белое пятно скрылось в лучах холодного солнца. А мне вдруг показалось, что я потерял Кусю навсегда.

Так я и стоял, всеми покинутый и самый одинокий в целом мире, пока на плечо не упала тяжелая рука.

– Ты не переживай, грифониха не пропадет. Они существа живучие. К тому же, теперь за ней пригляд лешего будет. Да и я понаблюдаю. Тут есть несколько мест, где ей придется по душе. Через пару дней их навещу, погляжу.

– Спасибо, Миша.

– Ты сделал все четко. И с лешим хорошо раскидал. Я последний раз такое видел лет двадцать пять назад, когда на стрелках так базарили.

– А ты, прости, бандит?

– Хуже. Милиционер. Но это давно было. Ну чего ты замер с кислой миной?

– Да у меня дурное предчувствие. Словно вроде сделал все правильно, а ощущение, что все будет плохо.

– Так ты просто плюнь и разотри. Не верь всяким предчувствиям.

– Я бы с радостью. Вот только оно меня еще никогда не обманывало.

Глава 19

Я еще какое-то время пообщался с Егерем, глядя как жиртрест убирает последствия своей же несдержанности. По этому случаю Миша даже перестегнул цепь, значительно удлинив ее. Но несмотря на то, что Егерь мне нравился, да и истории он рассказывал интересные, душа все равно была не на месте. Расставание с Кусей далось тяжело, будто я предал ее.

Да и местный леший этот не шел из головы. Видно, что тот еще хитрый жук, с таким нужно держать ухо востро. С другой стороны, сколько мне за последнее время встретилось существ, с которыми можно расслабиться и позволить себе оставаться собой? Вот о том-то и речь.

Поэтому довольно скоро я распрощался с Егерем, разве что напоследок обменявшись телефонами. Про свой я почти не вспоминал, потому что путешествие по разным мирам довольно быстро победило цифровую зависимость. Надо еще добраться до зарядки или, на худой конец, заскочить в магазин и прикупить пару пауэрбанков.

Миша сказал, что если что случится, он позвонит или напишет. После я отошел на значительное расстояние, чтобы не смущать Егеря и не вызывать в нем чувство зависти, а затем уже разложил реечки и активировал проход.

Дом встретил меня гробовым молчанием и пустой кухней, что было довольно странно. Обычно нечисть все время протирала здесь свои штаны за стаканчиком чего-нибудь алкогольного, пока кашеварил Гриша или напротив – когда он уже наготовил еды, которая у «домашних» проходила под категорией «закуска».

И теперь вдруг никого. Неужто все заняты делами? У домового понятно, у того забот полон рот. Может, Саня как раз и Митю к каким-нибудь хозработам припряг. Но где Григорий, где Юния? Вот не люблю я, когда появляются такие странные вопросы, потому что, как правило, возникают ответы, которые мне не нравятся.

– Есть кто живой?

Мой вопрос прозвучал жутковато. Благо, довольно скоро раздался топот крохотных ножек. Вот в чем плюс холостяцкой жизни, когда ты слышишь подобный звук, то понимаешь – это к тебе бегут не твои дети. Поэтому и особого ужаса не испытываешь.

Довольно скоро на кухне появился свет моих очей Григорий, чтоб его, Евпатьевич. Вот только весь какой-то взъерошенный, словно полдня на воле провел, да вдобавок к этому жутко перепуганный.

– Не ори, хозяин, – зашептал он. – Живые тут есть, а вот неживых еще больше.

У меня аж между лопаток заныло. Вот точно не подобные новости ты ожидаешь услышать, когда возвращаешься домой после непростых переговоров. Я на автомате достал со Слова меч, хотя, если вспомнить прошедшее сражение с неживыми, шансов у меня немного. Боли они не боятся, страха перед холодным оружием не испытывают. Если сейчас грянет грандиозный шухер, то… даже не знаю, что нас ждет.

– Где Саня, с ним все в порядке⁈ – я тоже перешел на шепот.

– Он с Митей, наверху. Там, как ты с Кусей туда отправился, эти пришли.

Мне что-то подсказывало, что под «этими» Григорий точно не имеет в виду красивых женщин с низкой социальной ответственностью.

Так быстро и вместе с тем бесшумно я не бегал давно. На второй этаж мы с бесом буквально взлетели, обнаружив наблюдателей за нежитью в естественной среде обитания – в той самой угловой комнате, окна которой выходили на улицу.

– Здравствуй, дяденька Матвей, – кивнул Митя.

Саня и вовсе не обратил внимания на меня, так прильнув к стеклу лицом, точно пытался выдавить его.

– Не вижу! – чуть не завопил он.

– Чего ты не видишь, дурак стоеросовый? – нахмурился бес, подходя ближе. – Вон стоят, как шесть тополей на Плющихе. Или сколько там было?

Я не стал подсказывать Грише правильный ответ, а подошел к окну сам и выглянул наружу. И от увиденного чуть дрогнули колени. И это не учитывая того, что я вообще-то кощей. Но так бывает, когда ты выходишь состязаться с кем-нибудь и сразу понимаешь, что проиграл. Хотя еще даже в гонг не ударили или свисток к губам не поднесли.

Шесть рубежников стояли перед домом на одинаковом расстоянии друг от друга. Шесть пар безжизненных глаз, полных равнодушия и скуки. Шесть неподвижных тел, словно находящихся в анабиозе, но готовых ринуться в бой в любое мгновение. Шесть противников, справиться с которыми у нас не было ни единого шанса.

– Семеро там стояло! – ткнул пальцем в стекло домовой, оставив жирный след и сразу начал его оттирать. – Один ушел.

– И что-то мне подсказывает, что точно не до ветра, – произнес я. – Саня, что думаешь, выстоим против них?

Он думал секунды три, после чего выдал свое экспертное заключение:

– Посопротивляемся только если. Домовой – это второстепенная поддержка, а не полноценная боевая единица.

Мои брови удивленно поползли вверх. Вот уж чего я точно не ожидал от Сани, так подобных речей. Видимо, это не его слова, а кем-то давно сказанные.

– К тому же, дом большой, а их много, – продолжал он. – Если полезут, не совладаем. Уходить надо.

Я кивнул. Собственно, ничего страшного не произошло, мой мир не рухнул, а планы не разрушились. Мы все равно собирались в ближайшее время оставлять это жилище. Что называется, спасибо этому дому, мы пойдем к другому. Вот только меня напрягало, что все случилось так внезапно и скоро. Не люблю собираться впопыхах.

А еще стало ясно, что мои перемещения не остаются незаметными для Царя царей. Непонятно, конечно, как он это делает, но суть в том, что я пару раз применил ключ в доме Инги и сразу же получил наблюдателя в лице неживого. Вот тогда надо было уже задуматься по этому поводу, а не отправляться прямиком к Егерю. Ну да ладно, как говорится, война план покажет. Сейчас уберемся отсюда и…

– Значит, быстро собираем вещи и уходим. Гриша, принеси палатку, которая собрана и лежит в коридоре. Митя, ты сгоняй за Юнией, чего она прохлаждается, когда тут такое затевается, Саня…

– Дяденька, – робко подал голос лесной черт, – так лихо нет.

– В смысле нет?

– Ушла она. Сказала, что позже вернется.

– Куда ушла? Когда?

Я был готов рвать и метать. И у меня имелись для этого вообще-то все основания. Там снаружи толпа неживых, а Юния отправилась прогуляться. Словно не нашла другого времени. Да и зачем, спрашивается? Меня даже не спросила. Нет, не то чтобы я был домашним тираном, но мы фактически на осадном положении, когда весь мир против нас: от рубежников до неживых.

Лесной черт промямлил что-то невразумительное, из чего стало ясно, что лихо не отчитывалась перед домашними. Просто поставила перед фактом и сквозанула куда-то на ровном месте. Ну замечательно.

– Собирайтесь. Ждем Юнию и уходим.

Я даже сбегал к себе, покидал какие-то вещи в рюкзак и вытащил со Слова всякое барахло, которое могло пригодиться. Но на душе все равно скребли кошки. И довольно скоро я узнал причину своей тревоги. Моя внутренняя чуйка редко меня подводила.

– Матвей! – закричал Саня, который даже и не думал заниматься сборами, а вместо этого продолжал караулить у окна. – Матвей!

Пришлось мне кабанчиком рвануть к нему.

– Чего кричишь? Услышат же.

– Пока я хозяин над домом, не услышат. У нас тут проблемы посерьезнее, погляди.

Нечисть вытянула руку, хотя я и сам увидел произошедшие перемены. Заключались они в том, что неживых снаружи стало уже на трое больше. И теперь рубежники медленно обходили дом, а один деловито направился к входной двери. Почти как помощник депутата, собирающий подписи. Такой даже спрашивать не будет, просто зайдет.

– Значит, седьмой бегал за подмогой, – сделал я очевидной вывод.

– Хозяин, Христом Богом тебя прошу, давай спасай наши души, – взмолился рядом бес. – Уводи отсюда.

– Юния… – начал я.

– Взрослая девочка, справится. Мы потом вернемся, когда тут не так опасно будет.

Я тряхнул головой, словно пытаясь отмахнуться от реальности. Что значит оставить лихо?

– Матвей! – выпучив глаза, закряхтел домовой, словно у него внезапно разболелись абсолютно все, что только может разболеться в теле. – Началось.

Следом я услышал звон стекла и треск дерева. Впервые я был недоволен тем, что приходится соглашаться с Саней.

Гриша подбежал к ящику со столовыми приборами, сначала вытащил половник поувесистее, затем взял разделочный нож, но в итоге остановился на молоточке для рубки мяса. Мда, боюсь, что неживые этого даже не заметят. Или он собирается их готовить?

– Дяденька! – раздался испуганный вопль Мити снизу.

Я бросился к нему, чуть не столкнувшись с чертом на лестнице. Вот что за дурная привычка орать, а потом бежать мне навстречу? Мите все равно, у него лоб казенный, да еще там рога, хрен пробьешь, а вот мне больно.

– Там, – тыкал рукой в сторону двери черт, даже не думая извиняться за свое опрометчивое поведение.

Под «там» оказалась рука рубежника, который тот пробил окно рядом с дверью и пытался пролезть внутрь. Правда, выходило все весьма хреновенько, у неживого получилось только засунуть руки, после чего он вроде как застрял. Совсем как в тех видео определенного жанра, где у сводных сестер случается подобная оказия, когда они зачем-то лезут в стиральные машинки или под кровать. Вот только если у последних все это происходит из-за слабого сценария и режиссерского произвола, то этот тип вляпался двумя ногами в жир из-за природной магии домового. Главный вопрос заключался в другом, надолго ли хватит нечисти?

Я решил помочь Сане, поэтому без всякого сожаления взмахнул уже дрожащим от нетерпения мечом и отсек сначала одну кисть, а потом другую. Что удивительно, неживой не то что не заорал, он даже не оставил попыток попасть внутрь. Хотя больше всего меня напрягло то, что отсеченные кисти, проворно перебирая пальцами, поползли в мою сторону. Это что еще за зарисовка из «Семейки Адамс»?

– Митя, собери эту гадость в мусорный пакет, – самоустранился я от последствий. – И выкинь в ведро.

Желание быть хорошим чертом у Мити оказалось сильнее страха перед живыми руками. Поэтому он глубоко вздохнул и побежал за пакетами.

– Хозяин! – заорал откуда-то из зала бес.

Вот ведь фигаро! Только что был наверху. Пришлось бежать на выручку к Грише. Того я обнаружил в весьма странном состоянии. Он, почти всхлипывая, громко матерился, нанося удары топориком для разделки мяса по застрявшей в теперь уже пустом проеме разбитого окна голове рубежника, оставляя на лбу багряные полосы. Больше никаких неудобств неживой не испытывал, не считая того, что не мог сдвинуться с места, несмотря на отсутствие каких-то видимых препятствий. И теперь лишь не сводил угрюмого взгляда с нечисти, явно намекая на то, что случится с этим любителем делать отбивные из того, что под это дело никак не подходит.

– Бери Митю, все вещи – и бегом наверх к Сане.

А сам сформировал форму Мыследвижения, влив туда приличное количество хиста, после чего обрушил заклинание ровно в лоб застрявшему неживому. Вышло выше всяких похвал – тот отлетел во двор, плюхнувшись на задницу, а разбитая рама окна тем временем встала на свое законное место. Несчастный домовой, видимо, искренне надеялся, что может восстановить все разрушенное. Или просто не мог по-другому.