Текст книги "Регистрация"

Автор книги: Дмитрий Глуховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

От электронки шел прозрачный, почти совсем незаметный пар. А за крышами больничных корпусов из высокой кирпичной трубы курился черный страшный дым.

* * *

Доклеивали Темину комнату, когда телефон зазвонил. С гоночными машинами выбрал себе обои, обалдуй. Ну да ладно уж, пускай.

Номер был незнакомый, поэтому Татьяна не хотела отвечать, боялась телефонных мошенников. Но потом что-то екнуло: нужно подойти.

– Лазаренко Татьяна Николаевна?

– Кто это?

– Областной военный комиссариат беспокоит. По поводу вашего сына, рядового Лазаренко Павла Витальича.

– Павел не мой... Мой – Александр.

– Ой, тьфу... Александр, да. Александр Витальич. Совсем тут уже заболтался...

– А что... Что с ним?!

– Сообщаем, что ваш сын нашелся.

– Спасибо! Слава тебе, господи! Спасибо вам! А где, где?

Назвали номер московской больницы, куда Сашку доставили, про состояние по телефону ничего сказать не могли, проскрежетали «поздравляем» и все.

Затылок заломило, в ушах застучало: скакануло давление. Татьяна пошла шарить по карманам, искать капотен. Господи, счастье какое, какое счастье, господи. Поди скажи теперь, что молитвы не работают. Татьяна-то с богом всегда умела договориться, надо было только по-хорошему попросить, ну и подмазать немножечко.

Слава богу, что живой. Что попугал только их с отцом, дуралей, будто помрет, а сам не помер. А ведь у Татьяны было, с самого того дня, как телефон у него заглох, было четкое чувство – живой, найдется.

Он терялся иногда, Сашка, случалось у него: и мелким пропадал, с пацанами в лес ушел когда и с милицией искали, а матка-то уж думала и что маньяк, и что зэки, а он сам к грибникам прибился и сам вернулся. И потом еще на трое суток исчезал, когда поехал в город на дискотеку – и с концами, и там уж даже Виталя запаниковал, а Татьяна чуяла сердцем: найдется. И нашелся – в изоляторе, у ментов, молчаливый, весь в кровоподтеках, но живой. Сказали, бузил, сказали, подрался, пришлось утихомиривать. Ну, подсобрали калыма, занесли, выкупили охламона.

Матка-то и тогда все охала, он у ней, конечно, любимчик, сколько она с ним нянькалась, за Татьяной-то, поди, столько не ходила, с первого года в ясли записала. Ну вот и Татьяна с ним, с Сашкой, так – работать-то кто за нее будет, декрет на птицефабрике – один смех, хорошо хоть, матка на пенсию собралась. А как по Татьяне, так ничего с ним там страшного не случилось, хоть шляться поменьше стал, на работу устроился. Виталя-то вразумить его не мог, ну хоть милиция мозги вправила, а то все дискотеки да дискотеки, а мамка денег подай.

И вот сейчас то же самое: ах, Санечка, ох, Санечка, а на Татьяну волком зыркает, что сына в армию записала. А и записала, потому что от мужика должна польза быть, мало одного алкаша в семье, этот еще, не дай бог, в отца, одни дискотеки ему. Там еще и не только «ягуары», на дискотеках-то, там еще и спайсы, и соли, и что угодно, с такой-то наследственностью. Окоротили его – и пускай.

И с армией то же самое, поди все лучше, чем болтаться, как говно в проруби, все ж таки армия из пацанов мужиков делает, а ей, Татьяне, дома нужен был мужик, на кого еще опереться, эти вон еще растут два остолопа, обоих обучи, в ту квартиру не помещались уже, друг у друга на головах, а от жизни-то и осталось всего ничего.

Вот теперь-то она матку и уест, когда Сашка нашелся, да и Виталя, хоть и помалкивал при Татьяне, потому что знал свое место, а про себя все же Татьяну обвинял, ну теперь и Виталя перестанет от нее отворачиваться, перестанет на нее глазами зря битой собаки коситься.

А пусть радуется, Татьяна и сама была очень рада, она и сама будто бы из могилы выкопалась, когда на нее уже глины накидали, выкопалась и задышала свободно. Хорошо было вернуться обратно, туда, где ничего с Сашкой не произошло, хорошо, что он Татьяниного плана на старость не сломал, не принудил их выезжать из новой квартиры, и хорошо, что не надо было теперь Татьяне грызть себя, что отправила сына на смерть.

Капотен подействовал, отлила ртуть от затылка, голова перестала перевешивать и кружиться. И Татьяна ощутила – от того, что бог ей все, что она напортачила, отпустил и позволил жить дальше, как жила – короткое счастье.

Что с ним было делать, она с непривычки не знала.

Поделилась им с Виталей, с младшими. Те все забегали, развеселились. Виталя пиво откупорил, Татьяна разрешила. Тема так вообще – чуть не разревелся. И вот только глядя на него, Татьяна как-то начала понимать, что Саша жив, а что мог вправду умереть. И вот на сдачу от лишнего счастья она решила – не решила даже, а само так сделалось – сказать Ульянке. Пожалела, да, ну и застеснялась, что послала ее делать аборт.

Набрала.

Ульянка подошла скоро.

– Але?

– Ульян! Звоню тебе вот что: Сашка нашелся! – объявила она.

– Та молчала. Не сразу отозвалась. Задышала.

– Реально?! Где?!

Голос у нее дрожал.

– Вот только из военкомата звонили. В Москве.

– Ох... Татьян Николавна... Счастье-то...

Татьяна слушала внимательно: Ульянка звучала сдавленно, взволнованно. Ну ладно.

– Ага! Ну вот.

Что дальше говорить, никто из них не придумал еще. Потикали секунды. Наконец Ульянка спросила:

– Поедете?

– Куда?

– Ну в Москву-то? К нему?

– Я не думала еще. Надо хоть с врачами пока, узнать...

– Ну скажете, если надумаете? Я бы тоже, может, с вами вместе...

Татьяна вздохнула, посомневалась, но все же сверх нормы начисленной ей доброты хватило, чтоб согласиться.

– Скажу.

8

Поймали, вот что она первое ощутила.

Она шулерила, а ее за руку схватили.

От этого сердце ухнуло, и по телефону Ульяна смогла только что-то невнятное проблеять. Поняла Татьяна, что она уже в курсе про Сашу? Догадалась, что уже умчала в Москву?

Татьян-Николавна всегда звучала так, будто все ей известно, у нее и интонации были прокурорские, и взгляд, как у следака. Ульяна у нее всегда была под подозрением, а уж сейчас-то...

Вдох-выдох, вдох-выдох, пошел опять дынный никотин, немного приструнил сердцебиение, дал хоть подумать. Ульяна отмотала у себя в голове разговор с Татьяной на старт, переслушала. Нет, еще не предъявлено ей обвинение, даже в подозреваемые пока не переквалифицировали. Пока что она, вроде, проходила просто как свидетель.

Страх, ладно уж, разжал ей нутро, потрепал ласково, пообещал потом еще вернуться. Теперь другое надавило. Получалось, что Саша с того света вернулся, а матери ничего и сказал. А значит, Ульяна ей приписала лишнюю подлость и лишнее хитроумие. Тогда выходило, что это Ульяна сама же и спаскудничала, дав Татьяне всего полдня форы, и первая отстрелив в Москву стремглав и втихую.

А на самом-то деле, ты ведь и хотела, между прочим, чтобы она не позвонила тебе, сказала одна Ульяна другой; ты и ждала-то не того, чтобы она набрала тебе, а того, чтобы не набирала. Такое хитрое условие ей выдвинула, чтобы она его выполнить не сумела. Поставила ее на счетчик, чтоб каждая секунда проволочки, когда ты уже знала, что Саша жив, зачитывалась ей в долг, а тебе в самозащиту. Как будто это она тебе мешок на голову надела, а не ты в это просто поиграть решила.

А она с тобой, если что, не только поделилась радостью, а еще и готова взять в Москву к Саше, одним поездом ехать. Пусть и с твоей подсказки. Ну, кто тут подлее?

Эту вторую Ульяну первая Ульяна быстренько утрамбовала: знаешь, что? Я тоже, если уж прямо так разбираться, не то чтобы совсем уж ни с чего к ней так. Если уже разбираться, причины-то были, и еще какие. Это она меня послала плод выскребать, да еще и по-сучьи так: сама, мол, сообразишь, что делать, не маленькая. Нет уж; было время, когда Ульяна в Сашину мать верила, было время, когда готова была ее полюбить, когда хотела с ней разговаривать и все ей могла рассказать; было, да прошло. А теперь нечего. Так что давайте-ка не пиздите: и ты, Татьяна Николаевна, и ты, кто там моим голосом со мной же разговаривает и в моем солнечном сплетении тень наводит. Обеих на хуй.

Встала со скамейки – решительно, как на штурм.

И маршем пошла.

Поцокала мимо худого срочника, которого мать по голове-бобрику гладила, мимо оголтелых инвалидов, которые выстроили свои коляски паровозиком и с гоготом ехали по двору, мимо медсестры, которая их снимала на телефон и сипло подбадривала, мимо курящих врачей с дырами вместо глаз, мимо внешне целых мужиков, которых тут все же для чего-то держали, и мимо людей, у которых головы были бинтами скреплены, чтобы не раскололись. Мимо всего этого муравейника Ульяна шагала королевой.

По памяти нашла и корпус, и этаж, и палату.

Только перед палатой вот опять подзадержалась, притаилась у двери. И случайно подслушала разговор.

– Я вот не понимаю, – говорил Саша, – у меня хуй остался или нет. И не посмотреть никак.

– То ли в шутку, то ли нет: звучал растерянно. Или просто, как обычно, сонно?

– Ну что? Посмотреть, что ли, нужно? – отвечал ему кто-то из соседей. – Посмотришь, Леший?

– Да не, не надо, Серый, – прохрипел этот Леший. – Пока мы не проверили, это как кот Шредингера. Он и есть, и его нет одновременно. То есть, на пятьдесят процентов он все-таки есть. А вот когда мы его распакуем, тут уже как бы будет без вариантов. Я бы на пятьдесят процентов соглашался, на твоем месте. Лучше, чем ни хуя.

– Че за кот? – слабо спросил Саша.

– Да забей. Кот и кот, из физики. Кот в коробке. Типа, ни жив, ни мертв.

– Чисто как я. Хуй Шредера.

– Поржали.

– Да ты не ссы, боец! – сказал, видимо, Серый – с голосом, как у детской дудочки. – Если что, мы с товарищами попросим, чтобы тебе чей-нибудь бесхозный пересадили. Вона, глянь в окно! Видишь, из трубы дым валит? Там их знаешь, сколько зазря жгут.

– Саша тихо хекнул. Потом поинтересовался:

– А если чужой хуй... То за измену будет считаться тогда?

– Не о том думаешь! – назидательно продудел Серый. – Тут главная тема в том, чтобы тебе достался больше, чем до этого был. Тогда ты в выигрыше получаешься.

– Да попроси сразу вон невесту свою в реанимацию сходить, пока теплый там, на вкус себе подобрать.

– И цвет. Тебе-то что, главное, чтобы ей нравилось.

– А это не куколдизм ли будет? – заперхал Леший.

Еще посмеялись. И Ульяна за стенкой тоже улыбнулась. Мальчики шутят. Шутит – значит, еще не собирается умирать. А потом постучала в косяк.

– Тук-тук. Невесту вызывали?

– Ой... – Саша даже порозовел слегка. – А мы тут как раз... Ладно, че, пацаны, покурите пока, может?

Его соседи по палате выковыляли в коридор, конфуз схлынул, и снова стал Саша серого цвета. Но Ульяне он очень улыбался.

– Долго ты так сегодня... Я уже все дела переделал, – пошутил он.

– Ну прости... Я у главврача просто была.

– И что говорит? – Саша поморгал. – Жить буду?

– Будешь, конечно. Говорит, что еще одна операция только, и все. На этой неделе будут делать. Или послезавтра, или после-послезавтра.

– Норм. Операцией больше, операцией меньше, – кивнул он ей. – Пускай там тогда доделывают все до конца. А завтра придешь тогда?

– Приду, конечно! Завтра знаешь, что? – Ульяна губы потянула кверху уголками и услышала, как по коже пробежал ток. – На завтра свадьбу назначили.

– Какую свадьбу? – переспросил Саша.

– Нашу с тобой, – ласково и аккуратно, как будто ожог перебинтовывала, напомнила Ульяна. – Вчера решили же?

– А... – неуверенно подтвердил он.

– Ну вот. Так что я завтра к тебе точно приду! И послезавтра, если пустят. И вообще. Мы же будем с тобой муж и жена.

– Ну да, – он задумался. – Слушай... А это мне приснилось вчера, или ты мне реально сказала, что у нас будет маленький?

– Реально, – сказала Ульяна и опять начала сама понимать, что да, реально. – Нам именно поэтому вот расписаться надо, Саш. Чтобы он родился в браке. Малыш. Понимаешь?

Слово «малыш» показалось ей странным, приторным. Как будто это она ему, лежачему Саше, горькое лекарство в сахарном сиропе с ложки в рот заправляла. Доходит до него, почему переслащено? Он нахмурился.

– Да понимаю я все. Не дебил.

Они помолчали – Ульяна все пыталась придумать, куда из этой точки вырулить, а ничего не придумывалось.

– Это хорошо, что мелкий будет, – сам помог ей Саша.

– Правда?

– Ну да. Если че, хоть останется кто-то.

– Саш, ну че ты за бред-то несешь?!

– Не, ну я, в смысле, это... На всякий случай.

Он стал смотреть вниз, на простыню, на свои культи. Ульяне прямо всю душу мазутом перепачкало от его сосредоточенного взгляда на пропавшие ноги. Она все пробовала себя саму убедить, что этот обрубыш человека и есть тот самый Саша, с которым они по набережной гуляли, с которым танцевали в клубе, с которым голыми играли в пьяные догонялки у нее в квартире, на озеро в лес ночью плавать с которым ездили, и про которого она думала, что для нормальной жизни он ей вполне сгодится.

Хотелось его утешить, отвлечь, а вместо этого из Ульяны без спросу пальнуло:

– Саш. А зачем ты вообще туда поехал?

– Он нехотя оторвался от своих пустышек, губы у него задергались.

– В смысле, зачем контракт подписал?

– Ну да. Ты... Если не хочешь, не надо...

– Да норм.

– Он вскинул на нее красные глаза.

– Если че, не из-за бабок.

– Да я разве ж говорила...

– Куда мне столько бабла самому... Мне че...

У нее был свой правильный ответ на этот вопрос, она его держала в себе, сколько могла, не подсказывала Саше, но он думал долго, а ее подмывало все больше, подмывало, потому что та вторая Ульяна, хотя ее и прогнали, никуда не ушла, и затыкаться не собиралась, а канючила все слышнее. И вот первая Ульяна ответила ей – вслух, увесисто, чтобы понадежнее заглушить.

– Тебе-то не надо, я в курсе. Зато матери твоей надо.

Ляпнула и сразу спохватилась: ты зачем ее тут всуе, была амнезия у человека и была, на черта вот... Нельзя, что ли, было язык за зубами подержать?!

Саша насупился.

– Ну... Нет. Ну да, то есть, родакам-то бабки нужны, конечно, они просили, чтобы для них заработать, на хату на новую... Это да... Это есть.

Он это все трудно и медленно как-то шлепал непослушными губами, и останавливался, чтобы самому себя понять, прежде чем сказать. Ульяна хотела уже прервать его и на другое, повеселей, съехать, но он качал головой – не перебивай, не закончил.

– Это конечно круто, столько бабла... Всем хватит. А я... Ну я про другое. Слышь, Ульян... – он покосился на нее. – Ты это... Как вообще... Ну ты считаешь меня за мужика... Что я воевал там...

– Ну конечно! Конечно, считаю!

– Саша скривился.

– Мне такие сны снятся... Пиздец... Я просыпаюсь и думаю... Хоть бы это просто сны были... А вдруг это я вспоминаю... Что было. Что делали. Не понимаю, сон или это в реале все...

Глаза у него стали совсем красные, заблестели. Ульяна осторожно погладила его по виску, по торчащему из-под бинтов клоку волос.

– Ну ты че!

– Я знаешь, зачем подписался?..

– Ульяна не мешала ему.

– Я думал... Я там стану... Ну... Другим. Не как я был. Крутым. Думал, вернусь и, короче... Там никто мне уже никогда не скажет... Чморить никто не сможет, сечешь? Ни менты, никто. Потому что если СВО прошел и вернулся... Уже никто ничего пиздеть про меня не будет. И мне все менты эти будут... Будут передо мной... Ну короче. Что я не просто буду для них своим, а буду их всех еще на хую вертеть. Так вот думал. Глупо, да? Мудак я, Уль? – скрипнул он.

Он улыбнулся во весь рот, два зуба были там выломаны. Потекло у него по щекам. Ульяна заспешила – промокнула.

– Ты че, Сашк... Какой мудак... Ты именно как мужик... Как настоящий.

– Как мудак, – он повел подбородком. – Мудила конченный.

Ульяна только могла его гладить по бинтам, по вихрам, у самой все заложило от обиды за то, что все случилось вот так. Но, видно, перегладила, пережала – он поморщился, айкнул.

– Слуш... Кстати, – шмыгнул носом он. – А ты мамы не помнишь моей номер? Я че-то не могу вспомнить. Надо же ей сказать, что я тут. Она, может, ищет меня?

– Да она знает, что ты живой! – заторопилась Ульяна. – Ей сказали. Она тебе позвонит скоро.

– А как она мне позвонит? Куда?

– Ну вот куда я звоню.

– Лешему на мобилу? А как она номер-то узнает?

Выветривались его укольчики, трезвел Сашка.

– Ну или в отделение. Да она стопудово тебе скоро наберет, Саш.

– Точно наберет? Я поговорить с ней хочу.

– Точно.

– У тебя нету ее номера, что ли?

По загривку Ульяну погладили холодной рукой, подшерсток аж дыбом встал. Побоялась приставать к нему с вопросами, о чем будет с матерью разговор. Мысли слиплись. Крутить Сашкой было муторно и паскудно, но та же вот холодная рука взяла ее, как нашкодившую кошку, за шкирку, и встряхнула: выпутывайся давай!

– У меня телефон просто разрядился, – соврала она.

– А... – растерялся он. – Ну ладно. Ну ты, как зарядишь, попросишь ее набрать?

– Попрошу, конечно.

В дверях нарисовались эти двое его друзей-шутников, безрукий Леший и одноглазый Серый: проверить обстановку.

– Ну что, хозяйка? Обратно можно? Мы уже покурили.

– Подождите еще, пацаны.

Пошли обратно в коридор слоняться. Саша выпростал руку из-под простыни, нашарил Ульянину пальцы, слабо сжал их. У него ладонь была холодная и влажная, он рассчитывал, видно, что от Ульяны ему немного тепла перетечет. Это было не как мужчина женскую руку берет, чтобы вести ее за собой, а как ребенок свою ручонку тянет, чтобы не потеряться.

Ульяна тоже сжала его ладонь своими пальцами – да вот же я, держу тебя, не отпускаю. Я тут. И стало так от самой себя противно, что обманывает несмышленыша, что решила признаться.

– Саш. Я... Короче, ситуация такая. Я тебе скажу ее телефон, матери твоей, окей? Он не разрядился у меня, это я так... Спизднула, сорьки.

– Саша удивился.

– Зачем?

– Блин. Ну как тебе... Ну потому что она же не хочет, чтобы мы поженились с тобой. Тогда не разрешила же, помнишь? В тот раз. И я... А я могу тебя попросить кое о чем? Я тебе номер ее скажу, только ты... Только не пали ей, плиз, что я тут, окей?

Он подался от нее в сторону, отшатнулся, как вчера – чтобы она вся у него в фокус попала. Насупился. А пальцы у него обмякли, как будто сухожилия в них перерезали.

Пока он ее просьбу переваривал, Ульяна запоздало придумала, как это лучше было бы все ему подать. Надо бы было не сразу все ему вываливать, а на паузу поставить этот разговор и отлучиться на УЗИ, все равно же УЗИ делать к завтра, без него никак не распишут. И вот уже со снимком в руках и надо было бы этот разговор начинать, с первой фоткой их малыша. Положить УЗИ на весы, на свою чашу, оно точно серьезно так весить должно. Но уже провафлила, неумеха. И у самой тут же вспотели ладони – и от собственной глупости, и от собственной хитрости. Ладно, придется так.

– Не скажешь?

– А как я?

– Ну так. Давай мы с тобой сначала распишемся завтра, тогда и остальное уже... Ну. А пока пусть секрет. Секретик.

Скулы свело. И моторчик забарахлил в грудине. Секретик, сука. Куда-то уже несет ее, как бобслейный снаряд на скорости в сто километров в час; куда несет, не видно, и из колеи не выскочить.

– А если я ей не скажу, что ты приехала, тогда можно с ней поговорить? – спросил разрешения Саша.

– Ну конечно.

Замаячило опять сбоку что-то – это одноглазый Серый стоял в проходе, глумливо лыбился, изучал Ульяну как-то брезгливо и опасливо, как будто босой ногой в траве чуть на змейку чуть не наступил, вовремя заметил.

– Наберешь ей тогда? Если телефон не сел.

– Ну как... Она тогда поймет же, что я приехала, – Ульяна опять взяла маленького Сашу за руку. – Я просто номер скажу вот этому... Лешему, да? И он уже сам наберет. Мне все равно к врачу надо, на ультразвук... Я пойду, а ты позвонишь как раз. Ладно?

Согласился.

Ульяна достала мобильный и поднялась. Серый мигнул единственным глазом, посторонился. Леший за дверью околачивался, надрачивал какую-то придурошную игру в телефоне.

– Ребят, – попросила их Ульяна. – Я вам номер его мамы дам, пускай позвонит, окей?

– Окей.

– Спасибо вам. И спасибо, что поддерживаете его.

– Да пожалуйста.

Сколько они там в коридоре проторчали, пока Ульяна с Сашей жизнь и смерть обсуждали? Сколько успели подслушать?

Многое, видимо. Поэтому и глядели на нее так.

А когда Ульяна, уже расцеловав Сашу на прощанье, зацокала по коридору на выход, в спину ей шмальнули жестоко:

– Черная невеста, бля.

Она притворилась, что не услышала.

За забором госпиталя была вообще какая-то другая жизнь, от которой Ульяна за эти часы успела отвыкнуть. Там люди так себя вели, будто смерть не работает, будто нигде не идет никакой войны. Ну, торчал неприкаянно один билборд про СВО посреди шоссе, но никто его не замечал. За забором у всех были какие-то свои планы на теплый синий летний вечер, какие-то другие маршруты, какие-то сложные траектории – вокруг огромной военной больницы, не касаясь ее. Странно это все смотрелось. Дико.

Ульяна побрела по одинцовским улицам, прямым, как маршевые плацы, уставленным шеренгами подбеленных деревьев. Могла бы до консультации на маршрутке, но захотелось пройтись: надо было отдышаться.

Всплытие медленно проходило. Сначала шум машин вернулся, потом голоса, потом ветер подул, пошевелил ей волосы. Но только когда ее чуть не сбили на переходе, загудели и обматерили, тогда только с глубины вынырнула.

Опять огляделась – и зацепилась, как после кораблекрушения полуутопшие цепляются за любые обломки – за плакат на балконе дома напротив: «Продается квартира». Сфоткала на телефон себе и балкон, и объявление. Дальше погребла уже, держась за него, чтобы обратно на дно не пойти.

На секунду остановилась, пальчиками раздвинула объявление, приблизила – там циферки: восемь миллионов рублей, тридцать метров, студия. Ох. Восемь мультов! Восемь-то откуда взять, откуда вообще люди такие деньжищи берут? Москву даже лучше и не смотреть, наверное, на предмет покупки, чтобы не расстраиваться, в Москве не хватит примерно ни на что, Москва не для нищебродов. Но в Одинцове вот... Ну а если, допустим, ипотека, чисто теоретически, то с ипотекой получилось бы? Одинцово же почти что Москва, на маршрутке чики-брык, и вот она уже перед тобой, первозданная, или как там говорят... В Москве и администратор массажки, небось, сотку в месяц минимум стрижет, вообще другая экономика. То есть, работать можно было бы в Москве, а жить себе бюджетненько, за МКАДом... Жить за МКАДом, а тусить в Москве, и ко всем московским беспредельным возможностям добираться маршруткой всего за семьдесят пять рублей, всего за полчаса. У Золушки вот какие были бы шансы, если бы она проживала в Вологде или, блядь, в Сыктывкаре каком-нибудь, когда до ближайшего дворца поездом восемь часов, или сколько там? Не наездишься, короче. В общем, с ходу не стоит отметать Одинцово, иногда фантастика становится реальностью, и уж мечтать-то об однушке в московской области точно было в сто раз уютней, чем о двушке во Фрязино.

Так доплыла до гинеколога.

Та консультация, куда ей сходу дали записаться, располагалась в одноэтажной колбасе под черепичной крышей, стены стеклопакетные, по стеклу – перечень услуг краской. Про аборты в списке не было. Постеснялись, что ли, написать?

Зашла, назвалась, зарегистрировалась, села в очередь.

Такой сегодня день: по врачам. Опять за диагнозом, опять за приговором.

Это она, что ли, его увидит сейчас?

Как он вообще на таком сроке выглядит?

Есть там, что смотреть-то?

Готова Ульяна к этой встрече вообще?

Вот покажут ей сейчас ребенка, выдадут справку, что он точно есть, поставят на учет, и тут уж от этой реальности будет не отвертеться. А может, еще не поздно сбежать? Выключить телефон и пропасть, и прикинуться, что этого ничего не было? Вернуться просто в свою старую никчемную жизнь, где зато не надо никаких решений принимать и никого дурить не нужно?

А там некуда возвращаться-то уже, напомнила она себе.

Там все уже закрыто и опечатано.

– Царева, – выглянула из кабинета узистка.

И полетел Ульянин бобслейный снаряд по ледяной колее еще быстрее. Аж в пот бросило.

– Низ приспускаем, топ задираем, ложимся. Срок знаете?

– Ну так.

Намазали ей живот холодным липким гелем, загорелся в полутьме кабинета черно-белый монитор. Узистка была в возрасте и, судя по лицу, не сука, можно сказать, что даже благожелательная. Стала ездить датчиком вверх-вниз, вправо-влево, щекотать Ульяну.

– Одиннадцать недель у вас срок, девушка. Развитие нормальное. Так... сорок семь миллиметров кэ-тэ-эр. Вот головка, вот ручки. Пальчики разделились уже. Давайте покажу.

Она развернула мерцающий монитор, Ульяна не успела даже сообразить, что ей ответить – и вот оно, плавает нечто, пульсирует серыми пикселями, хлюпает, расходится эхом по мягким тканям, устроилось в ней... Как опухоль.

– Да где тут голова-то?

– А вот. Ну вот же.

– Ну, может быть. Если сильно приглядеться...

– Вот эта вот фасолинка?

– Да там у вас не фасолинка уже, там со сливу размером уже человек. Вот такой.

– А это... Мальчик или девочка?

– Ну пока трудно определить. Повторное вам назначим на четырнадцатую неделю, придете, там уже ясно будет.

Четырнадцатая неделя... Как она вообще могла так далеко в будущее заглядывать? Что с миром-то вообще будет на четырнадцатой неделе? Может, все схлопнется уже.

– Ну что вы? Не рады?

– Почему.

– Это у вас запланированная беременность?

– Да... Не очень. Все? Справку сделаете?

Узистка поправила очки, вздохнула. Потом потянулась к кожаной сумке, которая висела у нее на спинке стула.

– Погодите, фокус вам покажу один.

– Пошарила у себя в сумке, достала что-то, пошуршала бумажкой.

– Угощайтесь.

– Это что?

– Шоколадная конфета.

– Ульяна подобралась прямо все, чуть не села.

– Почему?

– Ну съешьте, не бойтесь. Не отравленная.

Как она узнала, что Ульяне сладкого хочется? Это было странно, но Ульяна согласилась, приняла из рук узистки шоколадку, сунула в рот... И в первый раз за день захотелось жить. Растеклось сладкое блаженство. Почему нельзя поверить в то, что в мире просто добрые люди есть, бескорыстные?

– Шпасибо, – прошамкала она, зубы от карамели слиплись.

– О! А вот и фокус, – улыбнулась ей врачиха. – Да вот же, на монитор смотрите, на плод.

Он задергался, забарахтался. Он больше не тупо парил в невесомости, не плыл в космическом пространстве, а сам двигался. Точно жил.

– Это что? Это почему? – испуганно спросила Ульяна.

– Танцует. Конфете радуется.

Ехала обратно в город и изучала снимок: посмотрит, уберет; посидит, снова достанет, опять посмотрит. Если не знать, что на этой черной бумажке искать, но ничего и не увидишь. Так, клякса. А когда знаешь, что это, то развидеть уже не получится.

Сашин сын. Человек-слива.

Эти деньги вот – они же для него будут деньги. Чтобы он мог вырасти на них. Без денег дети расти не могут. А что Ульяна сейчас сама, одна заработает?

Вдруг ей взбрело: а что, если завтра она на церемонию явится в фате? Пускай в самой дешманской, синтетической, но обязательно в белой невестинской фате. Вот по приколу чисто. Чтоб эти ушлепки, однорукий с одноглазым, подавились. Черная невеста, бля. Сами глазеют на нее, и сами же еще пиздеть что-то тут будут.

Стала, пока в маршрутке ехала, искать «Фата невесты Москва с доставкой недорого». На «Али-Экспрессе» можно было за триста пятьдесят рублей самую тупую взять, на «Авито» за двести бэушную, для девичников. На Ленинском проспекте был «Дом невесты» пафосный какой-то: там прайсы начинались от трех штук. А подвенечные платья – вообще от пятидесяти.

За полтинник это совсем какое-то базовое и уже со скидкой семьдесят процентов. Атласное минималистическое. За восемьдесят можно было с кружевными рукавами похожее – красивое, кстати. Ульяне бы такое пошло, в принципе. Интересно, можно заехать примерить? Жалко, денег на карте двадцать девять тысяч осталось, меньше. Так что не хера и душу бередить.

Клик – а там еще... За двести двадцать тысяч длинное пышное платье из французского кружева, форма колоколом, написано почему-то «из арабской коллекции». Еще тридцатку накинешь – и вообще царевна, «Кружевное свадебное с болеро Лилибет», хер знает, что это все значило, но смотрелось потрясно... Модель, куколка такая фарфоровая, стояла на террасе итальянской виллы на берегу озера, смотрела на фотографа томно. Бывают же у кого-то такие свадьбы, подумала Ульяна. Там, наверное, и жених соответствующий, на какой-нибудь «Феррари». Но такое на Ульянке с ее плечищами не очень бы, наверное, сидело – только гостей итальянских зря смешить. Вот было попроще еще – сто семьдесят пять тысяч, «Кружевное корсетное свадебное платье рыбка Анжелина», кстати уже с фатой до пола. Но кто за Ульяной будет эту фату нести? Тут или паж нужен, или подружка невесты хотя бы, ну или мама. А Ульянины подружки все в Вологде остались, сама давай, выгребай. Маме надо, кстати, набрать, доложиться. Ой, ну если уже за сто семьдесят брать, то вот еще шикарнее есть – «Кружевное корсетное свадебное платье Русалка Анжелина люкс», бабки те же, а элегантность икс-два.

Мечтай-мечтай, дура.

Потом заметила ссылку в углу, что можно, оказывается, в аренду брать, и стала уже всерьез рассуждать: а что, реально, выложить десятку, зато вплыть туда как лебедь, пускай все охуеют. Это же свадьба ее, настоящая, первая в жизни, между прочим. Что она, не достойна, что ли, такого? И фотки еще будут зачетные, внукам показывать.

А потом стала прикидывать – дорого десятка. На десятку можно даже и в Москве еще неделю прожить, если ужаться... Вау, а это что за триста шестьдесят пять тыщ за роскошество за такое? «Пышное свадебное платье из шелковой тафты с глиттером Дианита». Это для свадьбы с принцем Гарри с каким-нибудь? Да уж, если для внуков фотографироваться, то только в таком, нечего размениваться.

Очнулась на конечной уже.

Пока шла к метро, списалась с какой-то теткой с «Авито», договорилась за сто пятьдесят подъехать забрать ту бэушную фату для девичников. Ну, б.у. и б.у., кто узнает-то. Чисто по приколу же все равно, Саше чтобы поржать.

* * *

День был нудный и тянулся трудно, как медицинский жгут; Максим перекладывал с места на места бумажки на столе, смотрел тупо и отчаянно в столбцы «Экселя», но ацетальдегид, сука, мешал. Подмывало пойти взять пива и покончить уже с необязательными страданиями, но человек опохмеляющийся стоял в Максимой табели о рангах куда ниже человека, с достоинством переносящим тяготы похмелья. Он в этой табели располагался где-то ближе к советского пошиба дворовым алкоголикам, ниже которых находились уже одни только бомжи. Поэтому Максим терпел. Надо было еще за руль потом к тому же: сегодня договаривались с Мариной, что он ее с работы заберет. Ужина нужно было дождаться.

Терпел и вздрагивал каждый раз, когда хлопала входная дверь магазина. Затаивался и прислушивался: кто пришел? По интонациям, по вибрациям пытался определить, что за посетитель.

Ждал возмездия за свою давешнюю дерзость, за свою борзость. Сейчас, в отравлении, особенно тревожно ему было – потому что он слишком хорошо был знаком с паскудной природой этих народных мстителей, для которых весь энергообмен между людьми сводился к унижению одних другими, и униженный должен был непременно за свое унижение расквитаться, иначе оно на нем оставалось пожизненно клеймом. Тюремная культура.