Текст книги "Регистрация"

Автор книги: Дмитрий Глуховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Ну, они поддались на искушение... Они оба из бедных семей... Ульяша точно. Ну их вот заманили в эту ловушку. Взял деньги, да. И что? Люди нищенствуют... А тут им такое... Можно понять, если постараться... Им же не говорят – идите убивать, им говорят – идите защищать родину. Родину!

– Нет. Нельзя! Есть Телеграм, есть каналы, не хочешь читать независимые медиа – в телеге поищи, все сразу станет ясно, за что там деньги... Нет! Никакого им понимания, никакого им сочувствия! Нет!

Максим трахнул кулаком по столу, посуда запрыгала и зазвенела испуганно. Он прямо чувствовал, как через него кипящую кровь качали. А кулаком и по человеку какому-нибудь хотелось ударить. По кому? Ну по Саше, были б у него ноги.

– А что у нас есть, кроме сочувствия? – Марина посмотрела на него упрямо. – Что у нас осталось? Что нас людьми вообще делает?

– Нет. Нет, не так! Что у нас осталось, кроме однозначности? Вот как тебе объяснить еще? Мы в животе у чудовища, понимаешь? Варимся в его желудочной кислоте. И эта вот кислота – неоднозначность. И она нас разъедает. И если мы не будем держаться за самое простое – за то, что в мире есть четко добро и зло, есть черное и белое, есть допустимое и есть недопустимое, если мы согласимся с их иезуитскими тезисами, если мы начнем мир в пятидесяти оттенках серого видеть, то нам все, нам кранты, мы обваримся и будем такими же вот бесформенными огрызками, как все, что в этой зловонной жиже мимо нас плывет. Они же через это именно и берут нас, через то, то не мытьем, так катаньем принуждают принять это, то такую перспективу предложат нам, то сякую, пока не найдут, с какой точки зрения убийство как будто бы не выглядит убийством, а выглядит чем-то другим, приемлемым. А это бесчеловечно!

Максим заходил по кухне; от разлитого шампанского в кухне стояла кислая вонь, валялась недоеденная рыба, как будто они с Мариной и взаправду плескались в желудочном соке у какой-то твари в брюхе. Уставился в окно, чтобы на жену не смотреть; пригляделся – а там вместо окна темный аквариум, в котором они вдвоем с ней заперты и тычутся; а от Москвы ничего не осталось.

– Бесчеловечно – это не прощать, Максим. Вот так вот людей судить по-инквизиторски, вот это бесчеловечно. Без права на раскаяние.

– Это все демагогия, Марина! Там никто не собирается раскаиваться, ты что, не слышала? Я не понимаю, почему ты на ее стороне? Почему ты не на моей? Да вытри ты это шампанское уже, почему мы живем в свинарнике?!

– Вытри ты. Вытри-вытри, Максим. Вытри это шампанское. Что ты мне-то все приказываешь? Что ты называешь свинарником? Это я, между прочим, тут порядок поддерживаю. Все это время. И тут, – она пальцем уперлась себе в висок. – Ты знаешь. И я не на ее стороне. Просто знаешь, сколько у меня знакомых рассорились так вдрызг со своими детьми, с родителями, с мужьями? Счету не поддается! Из-за ситуации всей, из-за войны! Тебе что кажется важней – вот эта вся риторика, или чтобы семья держалась? Мне, прости уж пожалуйста, важнее семья. Потому что семья – это реальное, это и есть жизнь. А для этого, хочешь не хочешь, приходится идти на компромиссы.

Максим подошел к раковине, схватил тряпку, принялся с ненавистью тереть липкую кислятину.

– Пожалуйста. И протру. Мне не сложно. Гляди-ка, это она оказывается одна тут порядок поддерживает, надо же... Компромиссы... А вот скажи... Это такой же компромисс, как размещать портреты «героев СВО» на остановках к Девятому мая, чтобы сохранить работу? Или не такой же? Ну раз уж мы заговорили. Я не собирался, но ты сама...

– Максим...

– А на фестивалях варенья рассказывать школьникам об освобожденном Мариуполе, когда ты знаешь про то, сколько этих школьников там... Это такой же компромисс?

– Это нечестно!

– Нечестно? Или наоборот – честно? Вот мы дома все эти мантры проговорили: война – зло, война – плохо, страна катится в тартарары, и вроде бы как остались приличными людьми, на правильной стороне истории как будто бы остались. Только вот беда: на работе – но это строго по работе! – мы школьников потчуем тем, что в Мариуполе дети счастливы! Вареньем подсластили и пичкаем их этим, а они ничего не понимают и кушают. Мы-то знаем, что там именно перед Мариупольским драмтеатром на асфальте было написано, когда наша авиация его разнесла, а школьники-то не знают – и не узнают. Будет у них Мариуполь теперь ассоциироваться с вареньем. Так? Так, если задуматься. Для этого и варенье варили за городской бюджет. Но давайте мы в эту сторону не будем думать, а давайте мы себе придумаем другой сюжет: что время непростое, что люди в депрессии, что надо их как-то утешить, и праздники и фестивали это хорошо. Давайте и сами это варенье будем жрать. Мы превратили Москву в город-сад, мы привезли десять тысяч деревьев в кадках! А что там в подвалах в этом городе-саде происходит, или, как это сейчас принято говорить, на подвалах... Ну так мы туда не будем смотреть! Мы туда, где цветочки и красиво, смотреть будем! Вот твои компромиссы, Марин! А заодно мы и подряд от мэрии не потеряем, да что там, следующий еще жирней будет, раз мы на этот раз так славно справились! Вот это вот честно. С самими собой давай честными будем?

Марина, которая всю эту тираду его от и до прослушала, отвернулась, потом встала и принялась убирать со стола. Счищала исковерканную рыбу в ведро, грохотала посудой, разбила винный бокал. Заплакала. Довел ее до слез все-таки. Вот это, что в нем клубилось, клокотало, оно и требовало довести ее, доломать, чтобы разрыдалась, потому что без ее слез ему невозможно было разрядиться, на миллион вольт статики осталось бы в нем самом, от духоты можно было бы сознание потерять. А тут – громыхнуло, сверкнуло, хлынуло, и сразу легко задышалось. И как только ее прорвало, Максим протрезвел и спохватился.

– Прости меня, – сказал он другим голосом, снова своим. – Я не хотел.

– Ты хотел. Ты давно уже хотел мне это сказать, я знаю. Я что, думаешь, не замечаю ничего, ничего не соображаю? И поделом мне. А что я могу сделать? Скоро уже совсем ничего не останется, куда политика не влезла, куда мне деваться? Или так, или без работы. Ты думаешь, я сама себя каждый раз не спрашиваю: а вот сейчас я уже перешла черту, или нет еще? А они так мягко стелют, понимаешь? Там ведь тоже люди, которые не то чтобы за, просто работа такая. Нормальные люди. У всех такая работа, и все друг друга потихоньку вталкивают. Ну вот так хитро это устроено. Вот в кадках же с деревьями нету ничего такого? Если их отдельно брать. Город хорошеет, простите за выражение, в чем криминал? И в варенье самом по себе.

– В Освенциме только один человек напрямую тысячи других «Циклоном-Б» травил, знаешь? И он был еврей-заключенный. Остальные просто процесс организовывали... – сказал ей Максим. – Ты не думай, что это я тебе только говорю... Я и себе это говорю.

– Вот и говори себе. Что ты мне все время этим несчастным евреем... А тебе-то самому куда деваться скоро будет? Да, Максим, компромисс. И ты сам знаешь, чего мне этот компромисс стоит... Ты знаешь, что я без таблеток не могу уже функционировать... Зачем ты всех допрашиваешь?

Максим поймал ее, она выкручивалась, он попытался ее поцеловать, она сопротивлялась. Тогда он обнял ее крепко, как борец соперника.

– Ну прости, пожалуйста... Правда, прости. Я просто очень устал. Я устал.

Потом Марина затихла – но, как только он ее отпустил, сразу же от него отстранилась.

– Так нельзя, Максим. Надо жить дальше. Надо просто жить! Понимаешь?

* * *

Уснуть, конечно, было нельзя и выйти из комнаты тоже было невозможно. Ульяна забилась в угол постели, самый дальний от входа, и вся сжалась, как будто за ней сейчас спецназ вломится. Но никто не шел. Не хотели они с ней мириться, не собирались просить прощения.

Вот почему он сразу за деньги зацепился? Что ему эти деньги? Завидно, что ли? Сами живут в таких хоромах, по ресторанам каждый второй день шляются, а сразу – миллионы, миллионы. Даже и до того, как Саша ей все объяснил, Ульяна знала про него, что он не за тем пошел, ну не шарил он в деньгах, дурачок.

Ульяна вытянулась, закрыла глаза, думала, что настанет темнота, а перед глазами кухня плясала и перекошенное лицо дяди Максима, когда он на нее брехал. Прямо озверел, когда услышал про контракт. Ульяна и знала, что у него пробки вылетят, и пусть, потому что скрывать это от московских ей не хотелось, не хотелось этого стесняться.

За убийство! Да кого он там и убил-то, у него руки из жопки, он и накидать-то никому толком не может, каждый раз, когда Ульяну провожал затемно, весь поджимался, дворовые с ней здороваются, а у него все руки потные потом со страху. Миллионы... А сколько это стоит, дядь Максим, когда ты идешь на СВО, когда родителей стариков оставляешь дома одних, когда тебя жена с мелкими еле отпускает, там же убивают, на войне, а ты вот не можешь по-другому, ну ладно, американцы там, не американцы, но ты понимаешь, что дома ты остаться не имеешь права, вон как те пацаны в поезде даже – веришь, что если ты сейчас не пойдешь туда, то они сюда придут, ты за мелких своих боишься, допустим, и за жену, вот и подписываешь контракт, а государство что? Государство должно потом жен с детьми без хлеба оставлять? Это что за государство такое будет? Платят, ну платят, да – платят, чтобы те, кто воюет, чувствовали, что семья, если что, побираться не пойдет, что будет, на что детей хоть до института дорастить. И сколько эти миллионы, не так уж и много их, вон, как все дорожает, а деньги дешевеют, это сегодня кажется – «Ого, епт! Пять миллионов!» – а завтра уже на них и не купишь ни хату, ни тачку, ни вообще ни хера, и что? Нет, это справедливо, что платят, и хорошо, что не бросают, как лучше – как у нас, когда добровольцев набирают и платят им, или как у них, когда на улицах со спины забегают, руки заламывают, в бусик – и без подготовки на передовую, на мясо, сколько они там живут вообще, день, два? Ну это честно же, что если люди рискуют, то им положено от государства, причем тут вообще эти монтажники-высотники твои, они за себя только отвечают, они туда чисто за бабки и идут на стройку на свою, а не страну свою защищать, и что ты хочешь сказать – у них, что ли, страховки нету? А эти выплаты вот бойцам, по смерти и по инвалидности, это ж страховые они наполовину, а что им, надо сдохнуть просто и все, чтобы матерям хоронить их не на что даже было? А инвалидам что, вот Сашке что теперь, ему государство тоже не нужно, чтобы помогало, пусть выгребает сам, в коробке деревянной вместо коляски его должны выписать, что ли, и пусть по электричкам побирается? Нет, времена другие, и слава богу, что у страны на это хватает, и че это, хуже, что людям деньги от всей этой нефти идут, лучше, типа, пускай бы дальше дворцы свои на них строили? Это справедливо, что людям наконец идет, это по-честному, люди таких бабок в своей жизни и не видали никогда, в отличие от вас тут в Москве, хуль ты будешь нас осуждать со своим мерилом, че вы со своим Кирюшенькой понимаете-то, один раз он в Вологду ездил, в деревню на настоящего петуха живого позырить, конечно, ему-то не нужны эти деньги, потому что у него и папа в Москве работает, магазин свой, и мама при деле, а в Москве какие зарплаты-то, скажи еще спасибо, что я тебя не лупанула по самому нежному, мне одной вон прокурорши в Вологде мало, ты еще будешь доебываться. Вырастил вон лба, балбеса, по клубам каждую ночь, не вынимая, забашлял еще, небось, чтобы у военкома память отбило, была повесточка или не было, а мне как сливку растить, не подскажешь?

Завтра покажу Сашке снимок, вон он офигеет, фата трэшовая, конечно, но даже угарная, в принципе. Шампанского надо, это еще рублей сто пятьдесят, с утра прямо пойду, и конфет еще для него, ему же нельзя спиртное, наверное, и расскажу, кстати, ему прикол про то, как чувачок внутри конфету заценил.

Полежала. Ну что, все? А все-таки тянуло что-то в животе. Рыба-не рыба...

Взяла телефон, потыкалась там, спокойней не стало. Рилсы в Тиктоке бесили, не оставалось на них ни смеха, ни интереса просто, душа была как пустое вымя: жми не жми, только болело. Нет, там что-то еще должно быть, в телефоне. Там же все, что угодно есть, если поискать. Стала искать эти его названия. Что там было? Медуза? Не хотела, а запомнила – даже название склизкое. Не нашла. Подумала, включила VPN, поискала через ИИшку, через чатик.

Чатик подсказал – сюда.

Там сразу сверху – ВОЙНА, ДЕНЬ ТЫСЯЧА ЧЕТЫРЕСТА ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ, все аршинными буквами, все красное. И новости – Россия нанесла ракетный удар по Киеву, ракеты попали в жилую многоэтажку, два человека погибли, двадцать шесть получили ранения... Фотки горящего дома, спасателей на завалах, фотки столбов жирного дыма. Тыкнула: там названия районов незнакомые, но дома такие же, как в Одинцово в каком-нибудь, как на московских выселках. Потом еще покликала по ссылкам, там опять – Россия бомбит, другой город какой-то, опять многоэтажки, опять горит, опять дым, опять спасатели. Прям драма-драма! А что у вас все Россия да Россия-то бомбит? Это одна сторона только воюет, что ли? Еще – и вынесло на новость о Мариуполе, что-то там восстанавливает Россия, ну вот, хорошо же! А они стали сравнивать с тем, как все разбомбили, пока штурмовали – черный мертвый город, от целых кварталов одни остовы стоят. Эта чернота прямо из экрана стала переползать Ульяне в глаза, копиться там, капать в солнечное сплетение, до горла накапливаться. А там еще ссылка – про то, как устроена жизнь на передовой, и не хотела, а пришлось читать. Про раненых, которых не забирают, про украинских пленных, которых расстреливают, про поборы, которыми командиры солдат обкладывают. Ну конечно, а у них там не обкладывают, что ли?

Ну там не про одни бомбежки, конечно, было. Там еще что где-то кого-то за госизмену арестовали, где-то на кого-то написали в ФСБ, где-то кого-то за репост приняли, что против СВО выступал, чуть ли не за лайки, вот как страшно у нас тут жить, не продохнуть буквально.

Читала-читала, читала-читала – и плюнула. Давайте, собирайте одни только новости сюда про то, какое мы, Россия, говно. А вот что украинские дроны прилетели по заводу нашему, куда вы статью заныкали? Они нас бомбят, а мы что, помалкивать сидеть должны, в тряпочку? Терпилы мы, что ли? Понятно все с этой вашей Медузой, остальное можно и не смотреть, в принципе. Конечно, мы все начали, мы продолжаем, мы бомбим, мы сатана, мы гитлер, мы и пленных расстреливаем, мы и мирных насилуем, и за репосты у нас пожизненное! Ну а че тут попишешь, вот такие вот мы звери от природы! Это вот, что ль, твои адекватные новости, дядя Максим? Да вот это как раз и есть конченая пропаганда, когда ты такое вот наваливаешь кучей! А о причинах СВО ничего не хотите сказать? Говном только хотите перемазать нас всех, ну вы красавцы, ну молодцы!

Закрыла эту Медузу, чтобы не воняло. Правильно, что забанили вас к хуям, потому что это не информация никакая, а это манипуляция называется. Ясно все с вами. Разобрались. Хочешь, дядь Максим, сидеть с умным видом, что всю правду знаете, ну сиди, а у самого мозги все червивые. «Правда!» Ага, бля.

Спустила скопившуюся черноту в пространство, слила – как-то полегчало.

Ладно. Хер бы с ними со всеми. Зачем Ульяне в себя это все пускать? Завтра большой день, нужно, наоборот, настроиться на светлое. Все она подготовила, снимок заместителю главврача скинула, на двенадцать подтвердились... Еще заноза – Сашина мать, как ей завтра врать, но это уж завтра будет. А что врать? Может уже и не придется врать ничего. Можно сказать, как есть: извините, Татьян-Николавна, с таким обращением, как вы в тот раз мне, я что была должна думать вообще? Рисковать мне, что ли? Вот снимочек, не хотите на внука посмотреть? Это вот его вы мне предлагали выскрести, между прочим. Хорошо я сделала, что не послушалась? Или плохо? Да вы смотрите-смотрите, не отворачивайтесь. Любит, как и ваш сын, конфеты. Мне им вот надо было рисковать? По-другому бы вели себя со мной, нормально бы общались, мне не пришлось бы тогда, и мысли бы не возникло так вот с вами. А когда вы уже нам с барского плеча, мерсишки, нам тогда уже не надо. Это такая жизнь, что каждый сам за себя, в ней без вторых шансов. Так что на хуй с пляжа со своими претензиями. Мне вот что положено, чтобы ребеночка вырастить, то мне и положено. Это не я решила, это государство решает. Да и вообще, с чего бы. Все взрослые люди, решили пожениться, женимся. Я ж не школьника совращаю. Разрешения просить? Мы в каком веке? И тем более, что просили уже, и были посланы вами, Татьян-Николавна, сами помните куда. А теперь вот такой гамбит, подставляйте панамку.

Закручивалась в простыню, раскручивалась, то было холодно, то душно. Отправила маме УЗИ свое зачем-то. Не прошло и пяти минут – та перезвонила.

– Твой, что ли?

– Ну а чей, мам?

– Какой хорошенький, это надо же! – мама попричитала, чуть не поплакала.

– Мам... А если вот что... Ты же поможешь мне с ним? Ну вдруг если я одна там.

– Та подумала-подумала и сказала:

– Ты его должна точно оставить, Ульяша. Если что, мы с тобой его и вдвоем вырастим. Ты ведь знаешь, как я внучка давно хочу. Ты только роди мне, а я там сама дальше.

– Ну окей, ма.

Чуть-чуть стало после этого спокойней.

Уже сквозь бредни слышала, как вернулся со своих гулянок Кирилл, опять журчал-мурчал что-то в телефон, расхаживая по коридору, тетя Марина его там еще кормила, кажется. Еле угомонились. Так хотелось поскорей сознание потерять, чтобы уже завтра было, а то сколько можно-то.

* * *

Вот она рожает как будто, и прямо по-настоящему чувствует боль, такую, как при родах чувствуют, откуда-то она ее знает, а вокруг собрались все – и Колька Рыжий из школы, и Дэнчик, и Стас – ну короче, по списку, и тут же Саша, у него обе ноги на месте, вылечили. А роды принимает тот жуткий мужик, клиент из салона, из-за которого Ульяна с работы вылетела. Ребенок лезет долго, трудно, и неприлично, что столько мужчин вокруг, что все смотрят, на родах вроде только один должен присутствовать – отец, а остальные-то что тут делают? Вот этот клиент, а он голый, как в коридоре к ним с Кристинкой вышел, объявляет, что головка показалась, слышен детский плач, ну слава богу, она тужится дальше, потом говорят – все, поздравляем! Вручают ей ребенка. Она хочет посмотреть – ну кто там, мальчик все-таки, будет сын у Саши? Глядит – а у него ног нету, одна по колено отрезана, а другая почти что вся.

* * *

Проспала.

Ставила будильник на восемь, но в восемь, в липкой хмари, машинально тыркнула телефон, чтобы заткнулся. Лишний час проваландалась в этом вареве, и вот под пробуждение уже увидела такое. Это как ледяной водой ее окатило, сразу подскочила.

Побежала умываться.

В кухне, как и не уходили, сидели Кирилл с дядей Максимом, ворковали. Она сказала им невнятное, заперлась в санузле. Прочистила горло, набрала Лешему на его мобильник: пожелать Саше доброго утра, сказать, что вылетает.

– Здоров, невестыч. А его нету.

– Как нету? А где? – растерялась Ульяна.

– Так его на операцию забрали. Прямо с утра с самого.

– В смысле?! Операция же на четверг была назначена!

– А че на меня-то орать? Я те че сделаю? Перенесли, значит.

10

У Марины к ночи разыгралась мигрень. Проворочалась бедная, простонала и забылась только к утру уже, кажется; Максим, чтобы ей не мешать, перелег на диван, в гостиную. И там, неожиданно для себя, прекрасно выспался. Выспался и забыл о вчерашней ссоре. Было у него такое счастливое свойство: проораться и прочиститься, скинуть лишний груз и дальше жить.

Встретил на кухне Кирюху, который по будильнику встал – припухший, но счастливый – и решил сам ему сварганить омлет. Так у них раньше было, когда Кирилл в школу ходил: Максим часто поднимался раньше Марины, в семь тридцать как оловянный солдатик был на ногах – биоритмы какие-то, что ли – будил Кирюшу осторожно и ласково, чтобы парень с хорошим настроением шел в школу, и потом сам ему тосты делал или кашу варил. И вот это время они раньше обычно всегда болтали, прежде чем разойтись каждый на свою службу. И Кирюха этот утренний их общий час тоже любил, кажется.

– Ну что, как ночная жизнь? Продуктивно, хотя бы? – спросил у него Максим с полуулыбкой, размешивая яйца.

– Мне кажется, это любовь, – пошутил Кирюха.

– Ого. Серьезные заявления. Как зовут избранницу?

– Диана. Богиня охоты.

Видно было, что Кирюху распирает радость, и Максим чуть сам не засмеялся, снова подключившись к его предвкушению веселого летнего дня и целой летней жизни.

– Красотка?

– Могу продемонстрировать. В Инсте, – сказал Кирилл.

– Почту за честь.

Кирюха вскочил со стула, принес ему к плите свой телефон – уже открытый на нужной странице, наверняка сам сидел и любовался своей новой подружкой.

Максим ждал милашку какую-нибудь там увидеть, губки бантиком, стрелочки на глазках, как все эти пигалицы на московских верандах и в инстаграмах, а увидел неожиданно по-настоящему красивую девчонку – очень точно и правильно вырезанную из мореного дерева, с живыми и умными глазами, одетую не скромно и не пошло, просто классную. В ней было ноль процентов фейка. В такую точно можно было влюбиться, особенно, когда тебе двадцать семь.

– О.

– Ну офигенная же, да?

– Бомба, – стеснительно применил молодежное слово Максим.

– Реально богиня, – обрадовался Кирюха.

– Чем занимается? – не удержавшись, задал родительский вопрос Максим.

– Диджейка. Оч модная. Оч крутая. И оч милая. Просто топ.

– Ну что? Тогда совет да любовь, получается?

– Ну давай не торопить события, – хохотнул Кирилл. – Чтобы не сглазить.

Максим запустил руку в его густые волосы, поворошил их. Они были такие же, как у самого Максима в его двадцать.

Положил Кириллу дымящийся омлет – ничуть не пригоревший, несмотря на отвлекающие факторы, с нежной сопелькой, мастерский. Кирилл уселся, отрезал, зажмурился от удовольствия.

И вдруг Максима будто пальцем в затылок ткнули.

Обернулся – а там Ульяна стоит, в полутьме коридора. Зыркнула, буркнула что-то – и спряталась. Дичь.

* * *

Фату она все равно с собой взяла, скомкала и сунула в сумку. Как талисман, что ли. А может, это ненадолго – операция. Закончат, а она уже тут как тут. Если замглавного обещал, что регистрацию на двенадцать назначат? Может, к двенадцати уже и закончат, тогда все по плану.

Она, конечно, сразу Артуру Ивановичу бросилась писать, просить объяснений, но не доставлялось ничего и дозвониться не получалось. После второй попытки Ульяна себя сама осадила, побоялась показаться ебанашкой, спугнуть. Надо было не в телеге его сообщениями заваливать, а руки в ноги – и мчать туда, к нему в приемную, и там уже задавать ему все свои вопросы.

Стерла лишнее, хмуро на прощание что-то рыкнула в кухню, шваркнула дверью, помчала без завтрака. Они там в кухне притворились, будто вчера ничего не было: легко забывать обиду, когда ты же и обидел.

Динь – звякнуло сообщение от Татьяны Николаевны: «На какой поезд брать?», но Ульяна ее сообщение не прочла, прикинулась слепой. Подождешь. Я ждала, и ты подождешь.

На асфальте лежали лужи – когда-то перед рассветом, видимо, прошел дождь. Воздух остыл, сделался жестким. Над головой все было забито стекловатой, не понять, есть ли там вообще где-то солнце. Ульяна прыгала через лужи, пока к метро бежала, а сама думала: это вот какой знак? Добрый или недобрый?

Во всем ей чудились знаки. Того свадебного шампанского, которое она рассчитывала взять, в «Перекрестке» не осталось, разобрали. В метро по вагону полз калека, клянчил милостыню. Маршрутка уже отъезжала, но тормознула, подобрала все-таки Ульяну. Небо набухло, ветер крутил бумажки и оборванные листья вихрем, будто зарождался настоящий ураган, высаженные недавно деревца гнулись, но капало только чуть-чуть, свинцовыми каплями, а настоящий ливень ждал, пока Ульяна доберется до проходной. Что это все значило для нее и для Саши?

Октябрь посреди июля сломал что-то в Одинцове – без солнца оно сделалось серым, поднимающийся ураган сорвал с него, как маскировочную сеть, всю его летнюю вальяжность, оголил его гарнизонную суть: казармы да лазареты.

Высадилась, добежала.

Саша где-то там лежал под ножом, под наркозом, а выписанный им пропуск еще работал. Двор опустел, все ждали, что вот-вот ливанет, только под козырьками курили люди в синих пижамах и люди в белых халатах.

Она пробралась в корпус, где заседало начальство, встала в живую очередь к заместителю главврача. В руках пакет, в пакете кулек с конфетами и снаряд шампанского. Наелась шоколадом, чтобы на голодный желудок у начальства не сорваться. Шуршала конфетными обертками стыдливо и прятала бумажки в сумке: госпиталь был строгий, стерильный, негде насорить даже.

Еле дождалась.

– Здравствуйте, Артур Иванович. Я вам все утро... Я Ульяна, Царева Ульяна, по Лазаренко, насчет регистрации брака? Я присылала вам снимок, справку... О беременности.

– А? Да, – посмотрел, как будто не признавая. – И что?

– Нам на сегодня было назначено на двенадцать, роспись. Регистрация брака.

– Ну прекрасно. Я вас поздравляю. А что, собственно...

– Его на операцию увезли. Должны были послезавтра... Вы сказали, в двенадцать, а его нет. Вы же мне назначили, Артур Иванович. Я вот приехала, шампанское привезла... Как дура.

Он потер свою залысину пухлой ладонью, как будто укладывал несуществующий чуб.

– А! Лазаренко... Лазаренко. Нейрохирургия? Да-да...

Он поднял трубку, что-то помычал, посмотрел в окно. Окно выходило на больничный храм, на купол с крестом. Кабинет у Артура Ивановича был меньше, чем у его начальника, но зато какой-то обитаемый, обжитой.

– Ага. Ну да. Принял, – он положил телефон, обернулся к Ульяне. – Да. Операцию ему поставили. Хирург с лечащим решили.

– Но мы ведь договаривались...

– Он наморщил круглый лоб.

– Ульяна?..

– Константиновна.

– Ульяна Константиновна! – Артур Иванович вежливо так ей улыбнулся. – Можно личный вопрос? Вот вы что больше хотите – замуж или вдовой стать?

– Но ведь у нас все же было запланировано... – как заведенная, прочирикала опять Ульяна. – На двенадцать.

– Еще раз. Тут вам не дворец бракосочетаний. Наша задача – вашего жениха вылечить. Насколько это возможно. Если консилиум высказывается за срочную операцию, все остальные планы мы – что? – ставим на паузу.

– А насколько там все серьезно? – испуганно спросила Ульяна.

– Вот настолько. Открылось внутреннее кровотечение, решили уже все сразу сделать.

На секунду вся эта канитель с женитьбой перестала казаться Ульяне и важной, и возможной. На секунду ей стало понятно, что Саша может по-настоящему умереть – может быть, и прямо сегодня. Это было так, будто в кабинете окно зашторили.

– А как... Операция?

– Ну, пока что вроде бы по плану.

И как только отпустило, отхлынуло – Ульяне сразу снова стало нужно то, за чем она сюда пришла. Мгновенно.

– А сегодня еще получится расписаться?

Зам покачал головой, поглядел на нее как на дебилку, неласково; напрасно он вообще показался ей своим.

– Длительность операции семь с половиной часов. Это тяжелая операция, понимаете? После операции – давайте будем молиться, чтобы она прошла удачно – пациента переведут в отделение интенсивной терапии, где он будет находиться под седацией, без сознания. Понимаете, что это значит?

– Что?

– Что сегодня вы совершенно точно не сможете зарегистрировать свой брак. И завтра. И в реанимации вас, разумеется, тоже никто расписывать не станет. Придется подождать.

Он сцепил пальцы и посмотрел на Ульяну очень внимательно: все ли до нее хотя бы теперь дошло?

– Он воевал там, мой Саша. Его ранили. Он – участник СВО. Ему положено день в день регистрироваться. Везде сказано, – она это все отчаянно бормотала, как заклинания, которые раньше работали, а сейчас вот почему-то перестали работать.

– Ульяна Константиновна. Здесь все такие.

Так сказал, что она сгорбилась. Был у нее прямой хребет, когда заходила сюда, а теперь дугой согнуло. Вся та сила, которая в ней появилась в поезде, в купе, когда она стала на верную сторону, вдруг улетучилась.

– А если он не выберется? – севшим голосом, беззвучно почти спросила она.

– Ну давайте все же будем оптимистами оставаться.

Он выделил ей еще время задать какой-нибудь другой вопрос, но Ульяну парализовало. Вот полыхал дом, в котором было расставлено все, что она за свою жизнь туда натаскала, а она глядела на зарево, завороженная, и не могла шелохнуться.

– Телефон мой у вас есть, пишите, – растолкал ее он. – В рабочие часы.

Ульяна промямлила что-то, поднялась и побрела. Артур Иванович проводил ее взглядом – не сочувствующим, не равнодушным, а таким как у дрессировщика. Но разговор тут уже некуда было двигать, разговор уперся в бетон.

Ничего было нельзя сделать, ничего. Ничего было нельзя.

Выползла Ульяна во двор, подергала лапками, достала курилку – а та сдохла. Выпросила у какого-то обожженного солдата сигарету, сказала, жениха оперируют, ну, он чиркнул ей. Она в первый раз за пару лет точно вдохнула настоящий ядовитый дым, и он был слаще, чем электрическая дынька. Над кронами плыли купола, блестящие, как свежеотчеканенные монеты, но Ульяна туда не хотела; церковь не машина желаний, с богом надо начистоту, если уж он есть.

Зажужжало.

Ульяна машинально проверила – Татьяна Николаевна. Она уже, оказывается, писала ей еще что-то, пока Ульяна была у врача, тыкала своими обрубочками в засаленный экран, требовала ясности: когда поедешь, да когда поедешь?

Че ты пристала, как банный лист?

* * *

С самого-то утра Татьяна еще была добрая, на вчерашнем счастье ехала, но ближе к полудню остался от этого топлива один перегар. Ульянка на эсэмэски не отвечала, и каждая неотвеченная еще чуть-чуть подкручивала ворот, на который наматывались Татьянины кишки: она людей кишками чувствовала, от кого спокойно, а от кого тянет. Вчера, когда с Ульянкой говорили, тоже вообще-то шевельнулось там, но Татьяна отмахнулась, не хотелось портить себе радость сомнениями. А может, что и зря.

Но и еще кое-что случилось. Виталя со строительного рынка принес журнал, Татьяна заварила себе утренний кофе по-своему: размешала полторы ложки растворимого на три ложки сахару, села листать этот журнал, и на предпоследней странице увидела большую рекламу, что коттедж продается. Коттедж был кирпичный, построенный уже, только без ремонта, в Семенково, это от города, так-то, минут десять на машине. Двести метров! Двести три даже. А денег – всего десять миллионов. За такую-то домину... Стала просто так, для себя, как зарядка для ума, складывать. Если бы квартиру продать, ипотечные вернуть, и потом все Сашкины выплаты собрать – и за тяжелое ранение, и по инвалидности, первая группа, и еще за выход со службы, ну и поторговаться за этот их коттедж еще – легко продавалось бы, не стали бы уж рекламу вон ставить! Может, миллион скинут, а может, и полтора. Двести-то метров, поди плохо? Тут и Сашку разместить можно, а хоть и Ульянку, и мать можно из деревни забрать, а кстати, и продать ее избу с участком, всех можно подобрать к себе под бок, да и жить-не тужить. Все рядом, всех видно. Тут и за Сашкой удобней ухаживать, и Ульянка не распустится, и матка под присмотром, а то уж ездить к ней больно долго, надоело.