Текст книги "Регистрация"

Автор книги: Дмитрий Глуховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

И вдруг в один из этих раз дверь грохнула как-то совсем уж зло, а гость забасил по-ментовски строго, Максим, не выдержав, подкрался к запертой двери своего кабинета, и прильнул ухом к дверному полотну: не за ним ли? В этот момент на него и накатило воспоминание. Проявилось все, что снилось ночью.

Херня приснилась совершенная. Что вот: они с Мариной ждут в квартире у себя прокурорского визита. Во дворе стоит черный воронок, совсем анахроничный, но уже как будто бы и нет, и из него люди в форме заходят в подъезд, и сейчас начнут подниматься к ним на этаж – в том, что идут именно к Марине с Максимом, никаких сомнений, хотя никто им снизу не звонил и ни о чем не предупреждал. И надо, в общем, скорее все книги, которые могут показаться проверяющим неблагонадежными, куда-нибудь убрать, спрятать, выбросить. И вот Максим с Мариной бросаются к книжным полкам, а там всякой ереси с избытком – и Акунин злополучный, и Лимонов, и Навального автобиография, и разной эмигрантской прозы, и еще, и еще. И вот они начинают это с полок сгребать, в коробки какие-то сваливать, коробки запихивать под кровать, на антресоли, а в дверь уже кулаками молотят: откройте! Марина оглядывается на него в панике: еще же в Кирюшиной комнате не разбирали ничего, а там Авгиевы конюшни, мы с ходу ничего и не найдем! Задержи их! И Максим бежит к двери – переговариваться, тянуть время, начинает умолять, а ему оттуда командуют быстро открывать, почему-то женским голосом, но таким жестяным, механическим и безапелляционным. Он пытается какую-то ересь наплести им, говорит, что они такие же люди, как и все обычные люди, отчего к ним вдруг такое внимание, погодите, ключ ищем, а ему отвечают из-за двери: хватит чушь пороть, вы думаете, я вас не знаю, что ли? Обычные они люди! Как же! И он понимает, что это Ульянин голос. И тут слышит, как снаружи заводится болгарка, циркулярная пила, и как врезается она в то самое место, куда он ухом приложился.

* * *

Окна не горели, но теперь у Ульяны свой ключ был, от Кирилла.

Забралась к ним в пустую квартиру, разулась при входе. Зашла в санузел, потрогала ванну – просторную, вдвоем можно влезть. Имеет она право в ней искупаться? Постеснялась-постеснялась, а потом вспомнила утренний разговор с дядей Максимом и начала набирать себе горячую воду, ибо нехуй; еще и дверь не стала запирать.

Лежала в ванной, в пене. Отмокала. Хотелось, чтобы корка размякла немного. Чуть не уснула в теплой воде, сама стала как эмбрион. Хозяева все не шли и не шли, ванна остыла уже. Пришла в голову озорная мысль, взяла телефон. Сделала, выбралась, вытерлась, нацепила чей-то халат, пошлепала на кухню, заварила себе чай. Потом набрала Саше на чужой телефон.

– Ну ты как?

– Я хорошо, – мечтательно протянул он, она сразу морфиновые нотки узнала.

– И я хорошо. Сейчас ванну принимала, пофоткалась для тебя голенькой. Я бы отправила, но эти лешие твои, не хочу. Завтра покажу.

– Лады.

Не зажегся как-то. Подумала: а ему это еще не все равно? Или просто препаратами прибило?

– Слуш... Ну ты с мамой-то поговорил? Получилось?

– Поговорил.

– Ну и че она рассказывает?

– Ну что гордится. Типа, рада, что живой. Что искали, в военкомат ходили. Волновались.

– А когда она собирается, не сказала? К тебе.

– Сказала, скоро приедет. Я сказал, чтоб поскорее.

– А это... Про меня было че-то?

– Ну... Я, как ты просила. Типа, звонила только. Правильно?

– Правильно. Я завтра к тебе с сюрпризом. Завтра же большой день у нас, помнишь?

– Я помню. Ладно, Ульк, тут Лешему мобилу надо, своей звонить.

– Ну ладно. Я тебя люблю, если че.

– Я тебя тож. Спокночи.

Этот один разговор все тепло снова из нее вытянул, которое она в ванной набрала. Даже чай грел фигово.

Двинула Ульяна обратно в ванную, откупорила красный вонючий лак, стала рисовать себе красивые ноготочки к завтрашнему событию. Ровно получилось, надо было только посушить теперь.

Поплыла тогда в чужом махровом халате в чужую гостиную, включила их огроменный телевизор. Принялась щелкать каналы, чтобы нащупать среди этого балагана что-нибудь по душе. Песни и пляски бесили, в фильм с середины ломало вникать, послушала Малахова, но история была какая-то слишком скучная. Тогда нащелкала себе другое ток-шоу, про Украину. Зацепилась за него, потому что там с полуслова, с пол-оборота было как будто спецом для нее:

– Мы там, потому что мы не может не быть там. Потому что это наш долг. Потому что мы там с фашизмом сражаемся, с нацизмом. Это, кроме шуток, мировое зло, – говорил обритый наголо человек в военной форме с синей пластмассовой трибуны. – Они сейчас вам как угодно это все будут вывертывать наизнанку, но я-то там был, и я знаю: если бы мы не зашли, они бы уже все тут были. Сначала бандеровцы Донбасс бы забрали, и там были бы рвы трупами забиты тех, кто по-русски говорит, а потом и еще дальше! Это же просто наконечник копья, Украина, который в самое сердце России направлен! Наш президент правильно сказал: нет Украины, есть проект «Анти-Россия», и он сделан западными кураторами, чтобы нашу страну разложить! Разложить и разрушить! Чтобы получить наши ресурсы! Мы да, мы на Украине воюем, но мы воюем там, чтобы у себя на территории не воевать!

Телевизор был огромный, полтора метра в диагонали, и спикеры в синей с красным студии, когда камера наводилась на них, казались настоящими гигантами. В кружок стояли трибуны, за каждой – по оратору. Между ними расхаживал, предоставляя слово то одному, то другому, ведущий в строгом костюме и роговых очках. Вида он был, между прочим, не менее интеллигентного, чем дядя Максим; а то еще и фору ему дал бы.

– Ну как же! Как на чужой территории? Вам скажут: «А Курск?» – урезонил вояку ведущий.

– Вот именно! А кого они послали в Курск? Русских нацистов-наемников, РДК, выродков, национал-предателей! Это что доказывает? Это доказывает, что мы там не с украинцами сражаемся, а с мировым нацистским интернационалом, который свою хунту в Киеве посадил!

Какой-то горячий зуд, зудящая энергия передалась оттуда Ульяне, выплеснулась из ящика и омыла ее, оживила ее обратно. Это было хорошо, оказывается, слушать; там такие слова говорили, которые Ульяне стали после госпиталя полезны. Они были как бинты, как костыли, как обезбол. Как сто грамм залпом. Чтобы не ныло, Ульяне надо было глобально понять: зачем; и эти ответы ей сейчас как раз были в тему. Зачем и Сашка, зачем и она сама.

– А что – Курск? – поддержал его багровый мужичина с бычьей шеей в лопающемся вороте. – Курск это изначально часть плана была! Просто мы превентивный удар им – раз! СВО! А все силы у них скоплены были на границе! Если бы мы так в Великую Отечественную успели бы, если бы не предательство в рядах командования и разведки, которые Иосифа Виссарионовича ввели в заблуждение, то сейчас был бы СССР от Владивостока до Лиссабона! А на этот раз сработали четко, смогли.

– Ну некоторые возразят... Скажут, первый год специальной военной операции дался непросто...

– Да пусть эти некоторые, знаете, что... Мы за первый год забрали... Освободили! Сколько? На максимуме было сто шестьдесят три тысячи квадратных километров! Это как Болгария! Вот уважаемый Емельян Григорьевич тут уже обозначил, но я еще разок подчеркну – мы не с ВСУ там сражаемся, были бы там одни боевики, всех бы уж всмятку в первый же месяц, и была бы Украина наша, а это там и Англия, и Германия, и наши заокеанские партнеры, как Владимир Владимирович их называет...

– Мы с чего начали? С того, что вы задали вопрос, – перебил его военный, обращаясь к ведущему. – Могло ли все быть иначе. Я говорю вам четко и однозначно: нет, не могло. Президент принял единственно верное решение. История России сослагательного наклонения не знает. И за себя еще скажу: иначе быть не могло. Не! Мог! Ло! Потому что любой человек, мужчина, который себя считает патриотом, он должен был все бросить и поехать защищать наших людей на Донбассе! Русских людей... Восемь лет мы это терпели, пока они там наших детей убивали, но больше такое было терпеть нельзя!

В коридоре зашуршало, зазвучали голоса: хозяева вернулись. Ульяна нашарила пульт, думала переключить на что-нибудь другое, но поймала себя – это же слабость, это же трусость. Если уже сидишь и смотришь, то сиди и смотри. Ну да, ну ток-шоу, чего тут ерзать, чего лебезить. Пока дома никого не было, никому и не мешало, включила, что нравится.

В проеме возник дядя Максим – уже разутый, но еще в верхней одежде.

– А что это тут у нас происходит?

– Пока что просто удивился. Подожди, дядь Макс.

– Ой. Добрый вечер. Ничего не происходит. Телек просто зырю. Нельзя?

– Мы же только сегодня утром, вроде бы, поднимали с тобой эту тему. Столько существует нормальных источников информации, а ты включаешь себе эту помойку...

За спиной у него проскользнула в кухню тетя Марина, ручкой махнула, не пожелала ввязываться.

– Че помойка-то сразу?

– Потому что ахинею несут! Какие-то фашисты, что-то захватили... И везде это, из всех утюгов...

– А что, не фашисты, что ли? – невозмутимо ответила ему Ульяна. – По Киеву вон с факелами ночные шествия – не было? Было. Это кто врет-то, значит?

– Ладно, – он перевел дух. – Давай я по-другому сформулирую: мне не хотелось бы, чтобы в моем доме вот это вот вещало. Выключи, пожалуйста.

– Да пожалуйста.

Ульяна тыкнула пультом, телевизор почернел. Твой дом, твои правила. Но пружина внутри закрутилась, спиральная, один конец острый. С кресла вставать не стала, свернулась там, как говорящая гремучая змея на теплом камушке. Не трогай меня лучше, Иванушка, а не то огребешь слету волшебных пиздюлей.

А дядя Максим не уходил, что-то ему там еще свербело довыступить.

– А про фашистов... Знаешь такую старую советскую песню? «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа... Киев бомбили, нам объявили, что началася война»... Знаешь, про кого?

– Ну и про кого?

– Про фашистов, про Гитлера так. Фашисты в сорок первом начали Великую Отечественную с того, что Киев бомбили ночью. А сейчас вот мы то же самое с ними. С украинцами. Двадцать четвертого февраля двадцать второго. Киев бомбили. И тоже в четыре утра. Без причин. Рассказывают об этом на гребаном твоем агитпоезде? Это мы тут фашисты, Ульяночка. Мы!

– Ну вы-то может... – парировала она. – А мы нет.

– Отлично! – засмеялся он. – Превосходно!

– А они что, не бомбили первые? Донбасс они не бомбили?

– А вот тут дядя Максим взбеленился.

– Что такое «бомбили»?! Ты вообще понимаешь, где этот Донбасс? Это украинская земля, мы ее у них захватили, а они пытались ее себе вернуть! А знаешь, зачем мы ее захватили? Чтобы они про Крым забыли! Который мы до этого тоже у них оттяпали!

– Ничего мы не тяпали, – спокойно ответила Ульяна. – Гонево какое-то. Почему никто этого не говорит, кроме вас?

– Почему? Вот ты действительно сейчас... Да потому что если ты это вслух скажешь, на тебя кто-нибудь донос в ФСБ сразу черкнет, и притянут по дискредитации или по фейкам! Как у Довлатова, знаешь? Кто-то же написал эти четыре миллиона доносов... Чему тут удивляться...

– А может, гнать не надо на свою страну просто, и нормально все будет?

– Так, все! Брейк! Брейк! Давайте, о политике не надо? Не будем же мы из-за этого ссориться, – голубем мира впорхнула в гостиную тетя Марина. – Ульяш, ты посуши пока голову и приходи ко мне на кухню, поможешь немного, не против? Максик, а ты сходи за бутылочкой игристого, а то у нас легкое все кончилось. И минут через сорок будем ужинать садиться.

9

Высушила голову, расчесалась, надела розовый домашний костюм. Образ «послушная девочка». Пришла в кухню к тете Марине, как сказали.

– Что помочь?

– Вот рыбку положи на противень, и маслом оливковым сверху ее. Будем запекать сейчас, духовка нагрелась уже.

– А чего их три штуки только? Кирилл не будет?

– Да он позвонил, что в бар с друзьями опять. Лето, сама знаешь, дело молодое.

– Да уж знаем.

Ульяна промассировала окуней маслом и лимончик еще сверху выжала. Тетя Марина открыла духовку – пыхнуло двухсотградусным жаром – и руками в стеганых рукавицах задвинула противень внутрь.

– Ну вот. Двадцать минут теперь засекаем.

– А еще что поделать?

– Да ничего пока. Рис вот доварится, снимем. Ну ты присядь. Тебе, может, плеснуть коньячку?

– Да не, я не буду. Спасибо.

Тетя Марина кивнула доброжелательно: мол, неволить не буду. Присела на край стула, дотронулась до Ульяниных пальцев. Та от неожиданности подтянула пальцы в кулак.

– Как Саша?

Так она это с ней ласково, обволакивающе. Ульяна чиркнула по ней взглядом, считала: да это не ласка, наверное, а осторожность. Это тетя Марина ее стегаными рукавицами брала, потому что от Ульяны тоже на двести градусов жар пыхал.

– Не очень Саша. Ну, он-то хорохорится, то есть... Но такое.

– Это все так ужасно... – тетя Марина покачала головой.

Голос у нее был вообще глубокий, приятный – а тут скрипнул, как колодезный ворот. Играет? Нет, с этим играть совсем уж было бы. Странно.

– Я тебя хочу попросить... Ты не злись на Макса, что он так. Ты ему нравишься, вообще-то.

– Ага, конечно.

Тетя Марина погладила ее еще раз – по тыльной стороне ладони, как будто приручая какую-нибудь лесную зверушку. Теперь Ульяна не стала дергаться: ждала, что будет дальше.

– Окей.

– Это самое тяжелое, знаешь? Такое время сейчас нервное.

– Да уж, – согласилась Ульяна. – Не поспоришь.

– Ты точно не хочешь по рюмашечке хлопнуть? Пока он ходит? – тетя посмотрела на Ульяну ищуще, почти жалобно.

– Точно. Но вы пейте, теть Марин.

– Да мне нельзя. Если бы с тобой, я бы исключение сделала, а так... Ладно.

– А чего нельзя? – спросила Ульяна.

– Да... С антидепрессантами плохо, – тетя Марина улыбнулась. – Побочки там могут всякие.

– А.

Стала понятна и обмяклость тетина, и надломленность, и скрип в голосе; и за то, что теть Марина ей призналась, Ульяна смягчилась, ослабила пружину.

– Я мысль хотела досказать... Время нервное, а главное... Главное, что не мы в этом виноваты, понимаешь? Мы тут все заложники. Ты по-своему, я по-своему, Максик... А виновата такая сила, перед которой мы просто пух, ничто. Микробы. И вот мы злимся-то не друг на друга, на самом деле, а на нее. Но с ней-то ничего не сделаешь, и даже сказать боязно. И от того, что боязно, нам еще хуже. И мы вот друг на друга... Собак спускаем. На семью, на друзей. На своих-то можно срываться, на своих нестрашно. Да? А то, что так можно последних близких людей потерять... Не думает никто. А если родных, друзей просто вот так в споре... От себя оттолкнешь? В такое время, тем более. Уж хуже ничего не придумаешь. Чем одному остаться.

– Ульяна кивнула: ну. Само собой кивнулось.

К теть Марине у нее претензий, в принципе, было ноль. Та к ней каждый из полутора раз, которые племянницу за всю жизнь видела, была по-доброму. Она, видимо, маму Иру любила, сестры же, хоть и двоюродные, и вот по материнской линии перепало этой любви и Ульянке.

– Я это Максу все пытаюсь донести. Но он такой, знаешь... В танке.

– Я и вижу, – хмыкнула Ульяна; на секунду расслабилась и положила на живот руку.

– Ты не беременна, случайно? – вдруг спросила у нее тетя Марина.

Врасплох застала, попала в мякотку. Ульяна ойкнула, съежилась, губы хотела загнуть вверх уголками, а они загнулись вниз.

– Тетя Марина без слов поняла, придвинулась к ней и обняла.

– А кому же он за игристым тогда пошел? – прошептала она.

Ульяна только пожала плечами. Тетя Марина подержала еще чуть-чуть и отпустила ее. Вдохнула – выдохнула. Щелкнула духовка.

– А вот тебе – неужели не страшно?

– Да че тут, – сказала Ульяна.

* * *

– Как матка узнала, что Сашка теперь без ног – так и все.

– Я ему звоню, слышишь, это самое, Саш, радость какая, нашелся. А он мне: мам, ты только не ругайсь, это самое, мне ведь ноги отрезали. Я говорю, как это, отрезали? А вот, одну по колено, а другую-то по жопу почти по самую. Гангрена была, говорит. Доктор не разрешил оставить.

– Ой, горе какое... Горе... Санечка мой... Мой Санечка... Ох... Ох...

– Да не вой ты уж так-то. Живой ведь, главное дело. Вчера еще думали, что помер, а сегодня уже живой.

– Ах ты Саня-Санечка!

– Мам! Я тебя попросила!

– Ну ладно... Ну ладно... Ох...

– Будешь выть так, еще опять сердце схватит. Не вой, говорю тебе.

– Дак это ведь как?

– Я ж не вою!

– Дак ты, Танька, вон какая. У тебя шкура-то какая толстая. Тебе-то что будет.

– Все, мам! Иди выпей валокордину и все!

Такой вот разговор состоялся. Повесила Татьяна трубку, посидела в тишине. Была обида на мать за слова про толстую шкуру. Нечестно это было ей сейчас говорить.

А сама Татьяна, как про Сашку с его ногами узнала, поняла одно: теперь не будет, как хочется, а будет, как надо. Вот, надо было ехать в Москву. Надо было с сыном сидеть. Надо было его вытаскивать. Всю жизнь оставшуюся теперь чего-то надо будет.

Спросила Светку поискать про выплаты. Это ведь, если без ног, инвалидность получается, и сразу первой группы. Потеря трудоспособности. Светка рыла-рыла, нарыла в телефоне своем, что бывают президентские выплаты по тяжелому ранению на три миллиона, за инвалидность еще миллион, и потом если со службы увольняться, то еще чуть не три. Когда этих миллионов навалило, хоть они были и воображаемые, Татьяну отпустило сразу. Другое дело. Тут и ипотеку закрыть хватало, и оставалось еще. Больше получалось, чем если б Сашка три года служил.

Выпила сама валокордину, стала звонить Ульянке. Надо, раз обещала. Была мысль – поехать самой, не терпеть Ульянку в поезде в одном купе с собой рядом, но уж ладно. Это вот и еще одно: лучше ее было держать при себе, когда она пойдет к Сашке. А то, неровен час, соберется еще скулить ему, дескать, мать ее аборт убеждала сделать, а Сашка впечатлительный. Рассорит еще, не дай Бог, их с Сашкой. А он вона, раненый, надо ему это? Нет, пока поедут в купе, могут по-женски все позакрывать, помириться.

А может, она и сделала аборт уже?

Сначала хотелось, чтобы уже сделала. Чтобы отвязалась от них Ульянка, не зарилась на Сашку, не претендовала. А потом Татьяна вспомнила, что он теперь безногий. Безногому-то нелегко будет найти себе другую невесту. А тут уже, вроде как, решен вопрос. Своя, знакомая. И что женится, пускай, как раз им президентских безногих денег еще столько же насыплют, сколько она от солдатской получки думала выгадать. Будет и им, и ей хватать. Надо только теперь отношения наладить. Взять Ульянку под уздцы.

Да будет ли она с ним сидеть? Татьяна, как первый раз Ульянку увидела, как про массажку узнала, сразу поняла – ненадежная. Массажка ли, блядушник ли, невелика разница. Поймешь, какой от щелки легкий заработок, пойди-ка после этого на птицефабрике потяни лямку, птичьего дерьма понюхай. Небось, не захочешь. Нужна им в дом такая невестка?

А все же...

Ну, пускай как будет, так и будет.

В трубке все пищало и пищало длинными, по-комариному, Татьяна уже плюнуть хотела, пока Ульянка наконец очухалась.

– Да, Татьян-Николавна. Добрый вечер.

– Долго ты! Не отвлекаю?

– Нет-нет. Как вы? Какие новости?

– Да какие тут новости... Сама знаешь. Слушай-ко. Я вот думаю ехать. Ты-то поедешь? Собиралась.

– А вы когда думали?

– Дак вот, хоть завтра утром.

Ульянка там что-то призадумалась. Татьяна подождала-подождала, не вытерпела: ну не хочешь, как хочешь. Мое-то дело предложить.

– Или что у тебя, работа?

– Та оживилась.

– Работа, да, Татьян-Николавна! Я так день в день не отпрошусь. Давайте, может, хоть вечером завтра? Там же есть ночные вот до Москвы.

– А есть? Я не смотрела еще.

– Всегда были раньше.

Вечером? Положа руку на сердце, вечером-то и Татьяне самой было лучше. Доделали бы спокойно детскую, щей бы хоть сварила им на два дня, чтоб всухомятку из холодильника не жрали, да и поехали бы ночным, в самом деле. Еще жить где-то ведь надо, так небось и не найдешь.

– Ну ладно, давай вечером.

Подождет уж Сашка, ничего ему не сделается.

* * *

За стол Ульяна вернулась вся взвинченная. Вроде, и выбила себе отсрочку, а все равно. Это все быстро закручивалось, быстрей, чем хотелось бы, а впереди было такое время, где ни себя жалеть уже нельзя будет, и никого.

Положила руки на стол, а они прыгают. Убрала на колени.

Дядя Максим вернулся с улицы с бесполезным шампанским; хоть вроде как успел продышаться, остыл, а разговор все равно не клеился. Слышно было, как лязгают ножи по фарфору. Дома, когда ссора, Ульяна под телевизор ела, чтобы тишина так в уши сильно не лезла, а тут и телевизор был под запретом. На хера и покупали тогда.

Только тетя Марина все поглядывала на Ульяну многозначительно и тихо улыбалась: мол, вот какой у нас с тобой от него секрет. Но от разговора с Сашиной матерью эта струнка, на которой в Ульяне можно было поиграть, а она тихо пела, натянулась чересчур, и звенела теперь слишком высоко и угрожающе. Ульяна уже слышала это в себе, а тетя Марина пока что не слышала.

Искромсали и перетерли зубами весь салат, настала очередь рыбы. Опять руки в варежки, опять из духовки, как из пекла, дохнуло – тетя Марина выложила аккуратно окуней, запахло розмарином. Стали разбирать рыбу на кости и волокна. Два бокала с пузырьками стояли нетронутые, только дядя Максим себе подливал. И чем больше подливал, тем больше пузырилось в нем какое-то говно. Это видно было – тик выдавал. Но нос поморщит, то рот скривит, то прищурится. Нет, не закончил еще выступать, поняла Ульяна.

– А за что мы еще не пили? – сказал он.

– За Сашино здоровье, – твердо ответила ему она.

– Ну давай, давай за Сашино здоровье.

Ульяна подняла бокал, пригубила. Тетя Марина тоже, осторожно – и предупредительно на мужа так краем глаза, раз. Дядя Максим большой глоток сделал, не пожалел. Потом постучал по стеклу ногтем: зазвенело очень высоко и тонко.

– Ты же была у него? Что говорит?

– Да чего ему говорить? Привыкает. Думает, че дальше. Уже хорошо.

– Хорошо?

– Ну а че. В его-то положении.

– А он... Ну... Рефлексирует вообще? Думает, как он в этом положении оказался?

– Максим, – вклинилась тетя Марина.

– Да не, все ок, теть Марин.

– Максим, человеку пришла повестка. Что тут можно рефлексировать? Деваться некуда, встал и пошел. Опять ты с нашей колокольни...

Дядя Максим еще больше глоток сделал, подавился пузырями, сморщился. На жену он не хотел обращать внимания. Хотел дальше Ульяну ковырять, хотел ее тоже – на кости и волокна.

– А как мы все в этом положении оказались? Ну он ладно, а ты?

– Что я?

– Ну вот ты думаешь, как и почему мы тут все, в этой точке?

– «Мы» это кто?

– Максим.

– Мы это ты, он, я, Марина. Все мы. Как это так получилось?

– Вы, может, прямо уже скажете?

Ульяна отложила нож, отодвинулась от рыбы, от которой чуть-чуть только успела отъесть.

– Ульяш, не надо. Тебе не нужно...

– То есть, никакой вообще рефлексии.

– Чисто по нолям, – нагло глядя дяде в глаза, сказала Ульяна.

Если надо вашу рыбку вместе с наставлениями кушать, то на хуй. Документы готовы все, завтра будет у нее свадьба в бэушной фате, зарегистрируют отношения, начнется все другое, там уже никто не будет ей морали читать, уму учить – и там Ульяна будет у жизни не в гостях, а сама себе хозяйка.

Дядя тоже сложил прибор.

– Я просто поражаюсь, если честно. Вот у тебя забирают твоего молодого человека. Забирают, возможно, на смерть, под каким-то совершенно бредовым, завиральным поводом.

– Максим! Остановись, не порти всем ужин!

– Мариночка, неужели ты считаешь, что этот великолепный ужин так легко испортить?

– Я тебя прошу...

– А я прошу тебя! Можно, я хотя бы у себя дома буду называть черное черным, а белое белым? На работе – молчи, на улице – молчи! Можно дома-то хотя бы не бояться правду говорить? Дома это не «СВО» называть буду, а войной – можно?

– Ульяна ухмыльнулась.

– А что вы на улице-то молчите? Вы не молчите.

– А ты что молчишь? Вот у тебя парня твоего забрали! Как крепостного просто схватили, и все! Ломают и ему, и тебе всю жизнь. Просто берут человека и через мясорубку пропускают. И мало того, что пропускают его самого, еще и превращают его в орудие... Ладно. Нет, не ладно! В орудие убийства. И вот неужели до сих пор ничего не становится ясно? Ну ты же неглупый, вроде бы, человек, Ульяночка!

Вот это, может, ее и добило. Затянула красная пленка дядю Максима. Была бы Ульяна прежняя, может быть, и потупилась бы, и стала себе дальше окуня кушать, белками и рыбьим жиром запасаться. Какая разница, потерпеть-то уже осталось! До завтра. Но та Ульяна, которая в Москву поездом с ебнутыми солдатиками приехала, которая в госпиталь к Саше походила, была уже другая какая-то, нервная.

Ну ладно, че. Погостила – и хватит. Наклонила голову вбок и четко вбила:

– А че это он крепостной? Саша сам пошел.

Этого ее дядька совсем не ожидал. Учительское строгое выражение у него сдулось и сползло, что он там все пыжился. На́ тебе леща, распишись.

– В каком смысле?..

– Ну в каком-в каком? В прямом. Контракт подписал.

– Добровольцем? Это вот которые за деньги?

Он оглянулся на свою жену – ошалело. Та только губами шлепала, сама-то как рыба. Потрясла головой – я не знала, не знала, мол... Ну ничего, вот теперь и узнала. Сколько можно уже Ульяне это в себе держать? Хавайте.

– Ты же нам сказала, что он по повестке... Вы мне говорили, что он по повестке, по мобилизации!

– Ульяна мигнула, но растерялась ненадолго.

– А при чем здесь деньги-то?

Дядя Максим все пытался управиться со своим лицом, но брыла у него тряслись, а глаза покраснели и слезились от с трудом удавливаемого бешенства.

– Да тут при всем деньги! Давай ты у нас не будешь теперь дурочку изображать невинную! Это сколько ему миллионов положено? Пять? Семь?

– А че вы считаете-то, дядь Максим? Ваши, что ли?

– Слава богу, что не мои...

– Ульяна! Я умоляю! Тебе нельзя нервничать...

А она не хотела, чтобы к ней сейчас с поблажками, со снисхождением. Она уже все, на арену вышла. В ней, сука, Хабиб проснулся.

– А как ты думаешь, Ульяночка, за что ему такие деньжищи платят? Пять миллионов рублей! Это за жизнь столько не заработать!

– Потому что рисковал этой жизнью, вот как раз и выходит.

– Да мало ли кто рискует! Вон рабочие на стройке лазят по верхотуре, рискуют! Им же столько не платят? Нет, не за это.

– А за что?

– А за то, Ульяночка, что он туда пошел убивать других людей, которые ничего ему плохого не сделали. Других живых людей, которые жили-были в своей стране, в своих домах, пошел убивать и мучить. Он же знает, что людей убивать плохо, что это грех, его же так воспитывали, нет? А там ведь такие же люди, как мы! Украинцы. Они на нашем языке говорят, у них имена такие же, такие же фамилии, как у нас. Дома такие же у них, мебель, ковры. И вот, чтобы он про это не думал, чтобы ему не страшно было их убивать, и чтобы не стыдно, ему такие деньжищи дают. Пять миллионов! В Газпроме люди столько не получают! А знаешь, кто столько получает?

– Кто? Ну кто?

– Киллеры! Убийцы наемные!

И тут Ульянку разорвало совсем: вскочила и зыркнула сверху дяде глаза в глаза. Стул завалился, бокал упал, растеклось выветрившееся шампанское.

– Он туда не за это пошел! – крикнула она. – Вы его не знаете, а я знаю! Саша не убийца никакой! Он добрый! Он отзывчивый! Он туда пошел, потому что там людей наших обижали! Он за них туда пошел!

– За кого? За каких людей?

– За русских людей, за каких! Вы знаете вообще, с кем они там воюют? Они не с украинцами там воюют! Они там со всем Западом воюют! Вы про мясорубку, так вот это их, их в мясорубку-то! Простых украинцев! На наших пацанов кидают! Вы знаете, в каких условиях? Вот ему ноги отрезали, и что ему эти ваши миллионы?!

Тетя Марина спряталась в ладони, молчала. А дядя Максим встал тоже – стряхнул с себя эту всю свою ученость гребаную, все равно она на нем лопнула по швам – и просто орал.

– Да он сам виноват, что отрезали, если туда поперся туда! Если за деньги, то идиот, и если по дури, то тоже идиот! Все! Не могу больше эту херню слушать!

– Он долг! Долг выполнял! Не можете понять, да? Конечно. Куда вам! Ладно. Приятного аппетита.

Вылетела пулей, кинулась в кровать. Лежала в мандраже, пульс, наверное, двести, сердце колошматило о ребра. Знала, что могла бы за собой оставить в этом споре последнее слово, и еле удержалась, чтобы не произнести его вслух. Потому что тогда б уже все стало совсем бесповоротно.

* * *

Марина дверь закрыла тихо, аккуратно, плотно. Потом села на свое место, положила руки на стол и стала на них смотреть. Так, может быть, инженер какой-нибудь сдается, когда понимает, что починяемый им сложный механизм никогда больше не заработает, зря только были потрачены на него месяцы работы. Он был знаком с этим отрешенным выражением: Марина никогда не кричала на Максима, но несравненно умела минимальными средствами выразить свое полное в нем разочарование.

Случалось, это молчание било его под дых куда больней, чем ему было бы от открытой ссоры, от истерики. Но сейчас Максим твердо знал, что был стопроцентно прав, поэтому держал паузу.

– Она от него беременна, – прошептала Марина.

– Еще хуже!

Рявкнул, но на минуту потерял равновесие. Стали понятны женские переглядывания, вся эта таинственность-многозначительность, Ульянина истерика, в конце-концов. Стыдом обдало, но это он от себя отогнал: какое ее беременность имеет отношение к сути их разговора? Никакого!

– Ее можно понять, Максим.

– Нет! Нет, ее нельзя понять! – упрямо замотал головой он. – Что тут можно понять, Марин?! Да как это связано-то? Один пошел за деньги убивать, а другая от него залетела... Давай мух отдельно, котлеты отдельно!

– По-женски понять. Ты когда от мужчины беременна, когда любишь, конечно, ты его всегда оправдаешь... – попросила Марина. – Он же твой! Он не может быть плохим. Ты же тонкий, Максик, как ты такое не чувствуешь?

– Нет-нет. Нет-нет-нет. Секундочку! Это тебе не «мама, я жулика люблю», Мариш! Тут другое происходит! Они на всех столбах рекламу убийства за деньги развешивают! Они из всех утюгов это геройством называют! Здесь полное, полное перевертывание ситуации! А это убийство! Это геноцид, по сути! И мы с тобой да, отвыкли уже об этом говорить, и столбы эти не замечаем, но сейчас нам просто в рожу эту суют. И говорят: это – нормально. Убивать – нормально. Завтра концлагеря нормой станут! И ты тоже скажешь тогда – ну, она забеременела от надзирателя, ее можно понять?! Марин... Ты знаешь, я матом не люблю ругаться, но это пиз-дец. Я это не хочу понимать. Если ты это поймешь, то ты скоро с этим соглашаться начнешь. Там уже один шаг.

– Она просто девчонка...

– А он просто мальчонка. Нет. Послушай, мне ее как человека жалко, что она вот в такой ситуации оказалась. С беременностью. Окей, жалко! А его мне не жалко. Я отказываюсь его жалеть. Он взял деньги... Все! И я не буду играть в эти идиотские поддавки для беременных. Можно?