Текст книги "Регистрация"

Автор книги: Дмитрий Глуховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Скрипнула и грохнула дверь. Эти двое бежали. Победа ль, спросил у себя Максим.

* * *

Вокзал был у Вологды – как игрушечный замок: дореволюционный, кирпичный, малоэтажный, но при этом с башенками, а главная башенка – с зубчиками, а сверху – флажок. Выглядел он так, как пластмассовый сладкий подарок с кремлевской елки, такой же красный. На елку в московский Кремль мама Ульяну возила, когда ей было двенадцать, под самый конец детства. В последний вагон в сказку успела – и запомнила ее в деталях, на всю жизнь. Так вокзал у Ульяны образами спаялся-сплавился с пластмассовым кремлевским гостинцем, с путешествием в бесснежный громадный город, сплошь наряженный в электрические гирлянды, с напряженным ожиданием чуда в бесконечной очереди, с живым Дедом Морозом в серебряно-синем кафтане, и с пронзительным ощущением того, что с ней сейчас происходит самое важное за всю ее прошлую и будущую жизнь, происходит то, о чем мечтает любой ребенок на свете. Вологодский вокзал стал для нее как будто филиалом Кремля, тем более что тоже был кирпичный и тоже красный.

И вот Ульяна опять тут оказалась. Репродукторы перелаивались друг с другом, сами себе эхо: звонко, неразборчиво и дробно объявляли поезда. Воздух пах особым вокзальным запахом, как в церкви запах свой особый – тепловозным кадилом и елеем от шпал. На перроне стояли люди, готовящиеся расстаться и люди, ожидающие встречи: проводили, стесняясь друг друга, свои вокзальные ритуалы.

«Фирменный поезд... Номер... Сто двадцать шесть гэ... «Шексна».... Сообщением... Череповец-Москва... Отправится... Со второго пути... В двадцать один час... Пятьдесят восемь... Минут... Повторяю...»

На улице еще было светло – северное солнце валандалось где-то у горизонта, как поплавок. Плоские лужи лежали на асфальте, залитые закатно-красным. Несколько парней в камуфляжной форме курили, хохотали. Такой это был хохот, от которого по коже мураши бежали. Ульяна на них посмотрела самым краешком глаза и все увидела. Это были люди, которые ехали на войну.

Поезд подали новый, красивый, лоснящийся.

Борта светло-серые, по ним ярко-красные буквы – «РЖД». Вокзал был сказочный, царский, а поезд на него прибыл из московского будущего, чтобы забрать Ульяну из отстающей от жизни Вологды туда, где время шло с опережением.

Никто Ульяну не приехал провожать. Матери уже поздно было потом к себе возвращаться, по телефону благословила. Ну ниче, так поехала.

В вагоне было чисто, но неуютно: он не успел еще очеловечиться, оставался пока что необжитой машиной. Цельнометаллический он был и пах одним только металлом; у него внутри все такое нарядное было как будто, а на деле – казенное.

Ульяна села на свое место, напротив хмурой бабки в шали. На улице было тепло, а бабка зябла, куталась. Стала сразу она раскладывать себе еду, не дожидаясь, пока тронется поезд. Ульяна поздоровалась, убрала сумку под сиденье, заглянула в телефон. Не ловило. Проводница пробежала по вагонам, приказала провожающим выходить. На перроне опять забубнили репродукторы. По поезду прошла железная судорога, и вокзал стал отползать назад. Бабка перекрестилась, зашептала обращение к богу. Поехали, замелькали столбы. Повылазили уродские всякие здания, которыми волшебный замок был обстроен со всех сторон. Потом завжикали мимо дачи и гаражи. Потом закатились всем поездом в темный лес. Проводница принесла чай в легковесных тонких подстаканниках, типа как раньше, но не как раньше: чуть не из фольги сделанными, только притворявшихся серебряными. Бабка уминала в одиночку вареные яйца, пахшие серой. Желток на них весь посинел.

Проехали Грязовец.

Ульяна пососала печеньку, которую выдали к чаю, прислушалась к себе. На душе в слова ничего толком не складывалось, но если бы она себя спросила честно: хочу ехать сейчас туда или не хочу? – почему-то ответила бы: не хочу. Так что лишних вопросов она себе задавать не стала. Хлебала чай, играла в алмазики на телефоне. Блестящие стекляшки засыпали полости в голове, в груди. С наполнителем было получше, не так сосала пустота.

– А сколько тут еще до ресторана?

По вагону грохотали голоса, шаркали ботинки. Ульяна от телефона не отлипала, это ее не касалось, пока не стало совсем громко.

– Опачки! Добрый вечер!

Ульяна подняла голову. В проходе зависли двое солдат, заглядывали к ней в купе. Поймали Ульянин взгляд, втиснулись. Один был пустоглазый, жуткий, с тщательно сделанным пробором в русых волосах. Сразу видно, что маньячина. Другой – острижен под бобика, лихой, и видно, что дурак. Бабка сразу свою снедь рукой прикрыла. Но солдатам тут не бабкиного было надо. Тот, который лихой балбес, крутанулся на поручне, как мартышка на ветке, и ловко приземлился рядом с Ульяной.

– Тож до Москвы?

– Пустоглазый собой выход перегородил.

– И мы вот. С побывки едем.

Он уже дотрагивался до ее голого колена своей шершавой зеленой формой, дышал на нее пивом и еще кислятиной какой-то. Бабка вся съежилась, побледнела. Ульяна отодвинулась. Стала смотреть в окно.

– Восемь часов ехать! Скучно же одной будет, че ты, ну?

– А мы скучать не любим, – поддержал его пустоглазый.

Третий солдат, белобрысый и плечистый, прошедший уже было мимо, вернулся, заглянул через плечо товарища к ним в купе тоже – посмотреть, чем все дело кончится, а может, и поучаствовать. То, что он увидел, ему понравилось. Он протолкнулся тоже внутрь, подвинул бабку, схватил без спросу у нее яйцо, кокнул его о край стола и начал шелушить скорлупу, по-хозяйски оглядывая и Ульяну тоже на предмет распаковки. Она это все краешком глаза по-женски видела, не оборачиваясь на них. С такими бешеными – как с бродячими собаками: осторожно надо.

– Ты если мамки стесняешься, это, айда с нами до вагон-ресторана, гульнем! Что ты тут печеньки сидишь одна слюнявишь, как сиротка? Хорош... Накормим нормально, напоим, это самое...

Тут как по канату над ямой надо пройти: вежливо им отказать, так, чтобы им нечего было предъявить ей, но при этом отказать прочно, чтобы у них не было зацепки-надежды. Ни вправо не свалиться, ни влево. Типа как с ночной бухой гопотой, только еще аккуратней. И не смотреть им в глаза.

– Не, спасибо.

– Да че ты такая неласковая-то?

Мимо проходили какие-то люди, даже были и крепкие мужики, заглядывали в купе, а ничего там такого не видели. Зеленая форма так действовала на всех, она вокруг слепую зону создавала. Солдаты эти были в своем праве, и люди в обычной одежде боялись с ними заговаривать. Форма их пахла бедой: дымом, железом, спиртом, больной головой, мертвечиной. Все чуяли, чем пахнет, никто не хотел заступаться за Ульяну.

– Ну от тебя убудет, что ль? – он взялся за ее коленку.

Она отдернулась.

Жуть и оцепенение. Надо было срочно делать что-то. Надо было заступаться за себя самой, раз больше никто не хотел. Она повернула голову, посмотрела на обоих так, как во дворе на шпану смотрела – ебнутая, не связывайтесь.

– Потому что неинтересно! – отозвалась она. – Двигайте дальше, куда там шли.

Брякнула – и как будто опять отсюда, из купе – в подвал к ним с Кристинкой попала, в последний рабочий вечер. Опять сгустилось то известное уже Ульяне предчувствие непоправимого. Бессилие защекотало каждую маленькую мышцу изнутри, не стало сил держать спину прямо. Вот опять она на путях, вот опять летит на нее поезд, только в этот раз он ей не планы на будущее сломает, а всю вообще жизнь вдребезги разнесет, размажет по рельсам. И ничего она не сделает, и никто не поможет.

Бабка задергалась, как будто пыталась уйти, но не ушла и затихла.

– А че ты сразу на выебонах-то, зай? – с места завелся тот, который притерся к ней. – Мы тут с пацанами, если че, воевать едем. Родину защищать, пойми. Таких вот... Как ты. А то придут пиндосы и порвут тебя, как тузик грелку.

Они переглянулись оживленно. Может, представили себе, как пиндосы будут Ульяну рвать и воодушевились.

Они были страшные, да, но страшными их сделала война. Та же война, на которую Саша ушел. Не страшней Саши они были, значит. И почему вообще она должна была их тут терпеть, отворачиваться, поджиматься, как эта бабка, в ракушку лезть, если он там?! Вскипело.

– А ты за меня-то не бойся, – зло сказала ему Ульяна. – За меня мой воевал. А вы себе своих поищите, за кого воевать. В другом месте.

И что-то сразу у них в лицах переменилось. Были у них до этого в лицах жестокость, остервенение, желание хапнуть жизни напоследок, и понимание, как им по-быстрому, пока поезд не доехал, отхватить ее – через водочное марево, через бесстыдный мясной угар; а тут споткнулось. Похоть схлынула, и все понимание сломалось. Перебила им аппетит. Осталась только жестокость, а добавились к ней растерянность и недоверие.

– Это где у тебя он воевал, интересно? – спросил аккуратный.

– Часов Яр. Месяц был «бп», только нашелся, вот еду к нему в госпиталь в Москву.

Они переглянулись. Узнали название – Часов Яр.

– И что... Как он? Твой? – вдруг обычным человеческим голосом, без куража, без пьяни и без брони, сказал тот, который под бобика.

Ногой он все еще прижимался к ее коленке, но теперь это было не жутче и не гаже касания к чьей-то посторонней ноге в автобусе. Как будто просто случайного попутчика жизнью придавило.

– Еле вытащили.

– Ну... Ясно, че. Ладно тогда... Удачи.

Балбес начал подниматься со своего места. Белобрысый, не дожевав яйца, тоже засобирался. И только этот, жуткий, не хотел сдаваться.

– Что за госпиталь? – все допрашивал он. – Адрес знаешь?

– Вишневского. В области филиал.

– А если проверим?

– Проверяй. Лазаренко Александр Витальевич.

Ульяна смотрела на них – каждому нагло заглядывала в глаза, совсем страх потеряла. Такое было у нее чувство... Огромной правоты и огромной силы. Тысячапроцентной прямо силы и тысячапроцентной правоты. Это Саша ее своей правотой наделил, он за эту правоту кровью заплатил, а не деньгами, и его кровь теперь была для Ульяны как оберег. Она неуязвимой благодаря Саше сделалась.

– Да ладно тебе, Женек. Хорэ. Нормальная она, наша.

Наконец и маньяк этот пустоглазый тоже от нее отказался, хотя и нехотя, бросив на Ульяну из прохода прощальный вожделенный взгляд, но такой, не как мужчина на женщину смотрит, а как волчара – на овечью глотку.

Белобрысый откланялся по-шутовски:

– Баб! За яйки – от души!

Та его перекрестила.

– Здоровья вам там чтобы, – выдавила она из себя.

– Да хоть не сдохнуть бы просто, – улыбнулся ей он.

Ульяна просто кивнула им. Они столкнулись в проходе, кто первый выйдет, и исчезли. Ульяна торжествующе улыбнулась бабке – не смогла сдержать гордость. Она всю лихость у этих парней забрала себе. Чувствовала, что ее распирает. Все волоски на ней дыбом стояли. По рукам такое электрическое напряжение шло, казалось, можно пальцами лампочку взять на двести двадцать ватт – она загорится. Хотелось закричать или запеть, на хуй их вдогонку послать и дверью хлопнуть.

Необыкновенное это было чувство.

Такое, что она приказала составу на десять тысяч тонн остановиться, и он послушно встал. Что она зашла в кабину машиниста, встала там у пульта, нажала все кнопки, и поезд понес ее туда, куда ей было нужно. И что, если теперь выйдет какая сука на пути и будет пытаться махать руками, чтобы Ульяну задержать, то тысячи стальных тонн, во главе которых Ульяна теперь стояла, сметут и эту, и любую другую тварь, а Ульяна в тепловозной рубке даже ничего не почувствует. Пык – и дальше.

– Голодная? – участливо спросила у нее соседка.

– Ага.

* * *

Сели пить чай. Максим, который все надеялся, что удастся отойти от сегодняшнего без коньяку, признался себе наконец, что не удастся. Открыл бар, вслепую метко нашел нужную бутылку, обнял ее, прохладную, пальцами. Налил себе на один палец, вздохнул, добавил еще чуточку.

Марина наблюдала за ним внимательно, ничего не спрашивала. Максим пригубил, ожег рот, зажмурился. Потекло внутрь, и стали один за другим отщелкиваться зажимы – на горле, на пищеводе, на солнечном сплетении. Он улыбнулся, выдохнул. Стало наплевать, вернутся или нет к нему эти активисты. Как-то оно само решится. Он все ведь правильно сделал: по совести. Да, кстати, и по закону.

– Во сколько Кирюха домой собирается, не говорил?

– Ты же знаешь, он передо мной не отчитывается. А потом, лето ведь... Каждый день что-нибудь да открыто, все эти вечеринки...

– Лето, – согласился Максим.

– Пусть погуляет.

Марина как-то так жалобно это сказала, что Максим вынырнул из своих сегодняшних приключений, которые все это время на репите у себя в уме пересматривал, переигрывал – и обратил внимание на жену. Она почти весь ужин промолчала, не отвлекала его от размышлений; только сейчас ему показалось, что она насуплена как-то: напряжена, что ли?

– Все в порядке?

– Ага.

– В каком смысле – пусть погуляет, Марин?

– А? Да нет... Я в том же, в каком и мы все пусть – пусть погуляет, пока есть возможность.

– Точно все нормально?

– Ну да.

Максим кивнул. Но там что-то еще было недосказанное, он сейчас это почувствовал. Весь вечер оно висело, ждало.

– Больше нет новостей?

– Ну вот я как раз собиралась... Узнала только. Ты не против, если у нас Ульяна поживет пару дней?

– Ульяна?

– Ну, двоюродной сестры моей дочка. Иры. Ты запомнишь их когда-нибудь?

– Вологодские, что ли?

– Вологодские. Царевы.

– Да пускай поживет, конечно, какие вопросы, – согласился Максим. – А когда?

– Ну вот завтра приезжает. Утром.

– Ого. Прямо завтра?

– Да я сама вот только узнала. Там форс-мажор у нее... – Марина замялась.

– Что за форс-мажор?

Он нахмурил лоб: думал о том, что не может эту Иру Цареву в лицо вспомнить, хоть убей.

– У нее парень... Жених. Как сказать... В армию его забрали. На войну. На фронт. И вот ранили его. Лежит в госпитале Вишневского. В хирургии. Она к нему едет, навещать.

Марина умолкла, ищуще поглядела на мужа.

Максим начал понимать, почему за ужином стояла такая тишина: Марина думала, как ей развернуть этот разговор.

– На войне ранили? – тупо переспросил он. – Это там, что ли, прямо?

– Он кивнул на неживой телевизор.

– Ну да.

Максим мотнул головой. Не знал, что сказать. Тошнота подкатила: оттого, что война каким-то образом выбралась из выключенного телевизора, протекла к ним в кухню. Война, которую Максим так ненавидел и которой так боялся. Потому что Марина так построила разговор. А отказываться от своих слов теперь уже было странно. Максим молчал.

– Она приезжала к нам, ты не помнишь? Ульяша. Девочкой.

– Марин, ты же знаешь, как я...

Любого, кто войну поддерживал, Максим избегал: как чумного. В самом начале еще спорил с такими людьми яростно, а потом понял, что их не переспорить все равно, а потом и спорить-то стало страшновато; а может быть, тут второе как раз было причиной, а первое – следствием. Но тут... Ну и что тут эта Ульяша?

– И я сама точно так же, ну о чем мы... Но она-то тут при чем? Просто девчонка, – вслух сказала Марина.

Просто девчонка. Ну, влюбилась в парня, а его забрали на войну. Забрали, чуть не убили, лежит в Москве раненый, повторил себе беззвучно Максим. Кого тут судить? Точно не ее. Ее пожалеть разве можно. Война по людям едет, тонкие косточки хрустят. Надо пересилить сейчас себя – и свой страх войны, и брезгливость перед ней, и глупую суеверную боязнь самому пригласить войну в свой дом, как вампира.

– По-родственному просто, Максик? Ладно?

– Да. Ладно, да. Конечно.

Если для Марины важно... Племянница. Ну ладно, что сделаешь. Ладно... Ладно! Побудет и уедет. Побудет и уедет.

5

Поезд прибыл на Ярославский вокзал в шесть двадцать утра. Солнце уже парило над домами, но свет пока что давало нежный, розовый. Машины еще не поехали, только поливалки клином ползли по широченным проспектам, окутанные радужными облаками водяной пыли, превращали Москву в акварель.

Многие вещи, пространства, явления и события, которые казались Ульяне большими в детстве, позже стали ей по размеру, а потом и обмалели. Но Москва осталась такой же огроменной. Здесь все было сделано не под человека, а под сто тыщ, под колонны и под шеренги людей, под парад.

На секунду Ульяне представилось, что в этом городе можно летать – может быть, что-то напомнило ей те сны, в которых она, раскрыв руки и оттолкнувшись от земли, взлетала и парила высоко над домами. А тут было, где разлетаться – и дома все стояли громадные, и между ними – простор.

В метро тоже было сказочно, совсем пусто. Приходили пустые составы на пустые станции, и только молоденькие менты в темно-синей одежде слонялись парочками, сонные. Ульяна, сама еще проснувшаяся не до конца, ехала по Кольцевой линии, смотрела не в телефон, а в окно. Чернота сменялась дворцами, дворцы – чернотой.

Добралась до Ленинского проспекта, снова посмотрела на город: Москва оживала понемногу уже, приходила в сознание. На проспектах прибавили громкости. Люди стекались к метро, пропадали в нем, как вода в раковине. Ульяна шла им в противотоке – все внутрь, а она наружу, как переночевавший в стоке и отправляющийся на вылазку таракан.

Теть Марина жила у площади Гагарина, во дворах.

Нужный адрес Ульяна нашла кое-как, навигатор в телефоне все путал, но она по названиям улиц сама разобралась, сообразила. Дом был – сталинка, отреставрированный, отскобленный до изначального своего цвета, песчаного. Но звонить теть Марине в дверь было рано: времени было едва семь утра, неприлично так рано их будить, они, наверное, не раньше восьми поднимаются, а то и в половину девятого. И так уж она их напрягает... Ну, села на скамейке у подъезда и стала ждать.

Плохо, в поезде не успела в туалет сходить, пока очухалась, проводница все сортиры опечатала. Теперь вот давило, а деваться было некуда. Ульяна уговаривала часы идти побыстрее, но время проворачивалось ей назло на скорости ноль-пять. Надо было терпеть, надо было дать поспать москвичам.

Оранжевый дворник пошел чиркать тротуары, посматривал на Ульяну с подозрением, но ничего не говорил. Он был раскосый – сам-то, наверное, тут на птичьих правах. Вот и не лезь-ка давай, и без тебя тошно.

Двор был роскошный, не двор, а настоящий парк: присесть негде.

Ульяна стала разглядывать окна, чтобы отвлечься. Вроде бы пятый этаж у них. Окна все были большие, некоторые оставались расшторены, и в них виднелись лампы с абажурами, а в одном каком-то вроде бы бюст стоял из гипса. Какое тут окно теть-маринино, гадала Ульяна.

Тренькнуло сообщение. Схватилась за телефон.

Саша писал ей с этого номера – отвечал на все ее вчерашние неотвеченные.

«улька я жду ты когда будешь?»

«я в москве уже», – набрала она ему быстро. – «вещи кину и к тебе!!!»

«скуч», – ответил он. – «давай уже скорее тут тухло»

Подумала – анонсировать ему сюрприз? Или лучше при встрече? Лучше при встрече, решила она. Накраситься надо, лучок сделать. И потом уже вываливать. А то сейчас такой тизер отправишь – и потом сама мучайся. Страшно было, что Саше станет страшно.

А все же, что это значит – что он тяжелый, опять спросила себя она.

Что все равно умрет?

Теперь, когда она приехала в Москву, жутче стало думать, что Саша может умереть. Ульяна примеряла уже на себя его смерть – в Вологде, когда названивала в ростовский морг. Но в те разы получилось бы, что он просто два месяца назад уехал – и все, исчез навсегда; а теперь... То еще было бы как-то полегче. То еще как-то можно было себе представить. А вот теперь, когда он нашелся, вернулся... Встретятся сейчас... Чтобы теперь – умер? Тогда бы уже легче не встречаться, не прощаться, юркнуло у Ульяны стыдное.

Не надо так думать. Жестоко так думать.

Дотерпела до восьми утра. Потом еще три минуты подождала, чтобы не прямо в восемь звонить, чтобы после будильника. Теть Марина не отвечала. Пришлось штурмовать подъезд. Потянула дверь – а там вахтер за стеклом, как будто в приемной губернатора.

– Вы куда? – строго спросил он.

– В двести третью, к Саввиным, – назвала пароль Ульяна.

– Как вас представить? – он вроде стал повежливей.

– Представьте меня раздетой, – сказала она. – Шучу, шучу. Ульяна. Я их племянница. Марины Саввиной.

Вахтер куда-то позвонил, что-то в трубку побурчал, покивал важно, и только потом открыл Ульяне дверь. Она – до лифта по лесенке бегом-бегом, потом лифт подгоняла наверх, умоляла его побыстрей ехать, и наконец затрезвонила нетерпеливо в дверной звонок.

Открыл дядя.

Высокий, худой, светлые волосы по бокам кучерявятся, а посередине один пух остался, под глазами пустые мешки. Ульяна его чуть-чуть как будто бы помнила, из новогодней поездки в Кремль. Тот давнишний дядя был весельчак. В сравнении с тем дядей этот ссутулился, сморщился, усох, и вместе с соком из него будто бы все веселье выветрилось. Но все-таки осталось в нем что-то волшебное, что маленькой Ульяне понравилось в нем, что даже очаровало, но что тогда она толком ни осознать, ни описать не сумела бы. Киношность какая-то... Порода? Благородство?

– Ульян... Уля? – произнес он. – Сколько лет, сколько зим!

Она потянулась к нему обняться, он подался ей навстречу не сразу, как будто за прошедшие годы порядком проржавел и теперь приходилось сильней жать, чтобы застрявшее тело слушалось. И обнял ее тоже так, напряженно. Ну, может, неловко ему было ее, такую лошадь, обнимать? Он-то ее мелкой помнил, а тут... Совсем другие обнимашки уже.

– Да. Ну а мы вот тут... Кхм. Как родители?

– Слушайте, дядь Максим... – перебила его Ульяна, уже не в силах дальше что-то изображать. – Я тут пока то, пока се... Пока с вокзала... Я щас описаюсь прям, честное слово.

– А? Да... Конечно, – испугался он. – А ты ведь у нас тут еще не была, да, в этой квартире? Вон там... Санузел. И я полотенце тебе дам. С поезда-то в душ хочется, наверное... Как раз пока Марина поднимется...

Ванная была мраморная, лейка золотая, потолки метра три с лишним, полотенце пушистое, напор такой, что выходить не хотелось. Но надо было выходить. Надо было к Саше.

Прокралась по коридору – паркет скрипит – спальня, еще одна, гостиная – в ней гигантский черный провал телевизора, вход в пустоту, люстра антикварная бронзовая, картины маслом...

– Нормальные тут у вас хоромы! – оценила Ульяна.

– Ульяночка! – с кухни позвала теть Марина. – Я тут кашеварю... Привет!

Она была, наоборот, вся улыбчивая – и обняла, и поцеловала. Она тоже постарела, тетя Марина – по-своему: припухла, набрякла, кожа стала пергаментная, и волосы теперь были не своего цвета, не того, который Ульяна помнила.

– Ну как выросла-то, а? Как похорошела! – тетя Марина как будто бы залюбовалась Ульяной, но улыбка у нее чуток подпрыгивала, а глаза подмаргивали. – Ну садись, садись! Как мама?

Ульяна доложила ей, как мама: продмаг, алкаши, колорадский жук, полив, прополка, ревматизм, головокружения, но-шпа, цитрамон, нурофен, тайский бальзам, а, кстати – утопленники. Тетя Марина охала, но про главное – про Сашу – не спрашивала. Дядя Максим сидел молча, все вглядывался в нее, и Ульяна, мельком и искоса отстреливаясь от его глаз, не могла разобраться, что там в них такое содержалось. Не колючее, не масляное, не теплое-не холодное... Что-то беспокойное, что-то ищущее. А что? Он резал ножом тарелку, тарелка визжала. Прослушал, подытожил рассеянно: да уж, деревенская проза. И встал. Так и не поняла Ульяна, понравилась она ему или нет. А хотелось понравиться.

– Ну, я тоже тогда... В больницу, – сказала им Ульяна. – К Саше.

– К Саше, – повторил дядя.

Но ничего не стал про Сашу спрашивать. Кивнул только коротко – и не Ульяне, а то ли чайнику, то ли микроволновке, приоткрыл рот, посомневался и закрыл. А тетя посмотрела на него мельком и странно.

– Ну да. Ясно.

И Ульяна не стала им про него ничего рассказывать, раз ее не спрашивали, раз им и так все ясно. А что им именно было ясно? Это в воздухе повисло. Ну ладно, че.

– У вас конфетки нету? – попросила она. – Прям пипец хочется.

– Ой. Мы просто стараемся сладкого не есть, – сказала ей теть Марина. – Ну я куплю к вечеру.

– До вечера-то еще дожить бы, – пошутила Ульяна.

До Сашиного госпиталя надо было на метро сначала до Тушинской, потом еще оттуда автобусом в область, в Одинцово. На остановке скопилось разных людей – какая-то безвозрастная тетка в кофте, бородатый сумрачный мужик в зеленом флисе, измочаленная женщина с авоськой, студентик с рюкзачком, рейверша в мини, молодая мать со складной коляской и ребятенком с соской, встрепанный пенсионер. Все от скуки смотрели в свои телефоны, а Ульяна смотрела на них. Москвичи только в центре были особенные, прилетевшие со сверхновой звезды, а на окраинах – люди как люди, чисто как в Вологде. Сделала такой вывод – и Москва как будто поближе стала, попонятней, и за дом уже не так обидно.

Автобус не приехал, приехала маршрутка – как раз такого размера, чтобы подобрать всю эту разношерстную компанию. За рулем сидел какой-то нерусский парень, но радио у него работало человеческое какое-то, без завываний. И говорить парень очень старался так, чтобы акцент не был слышен, но там и без акцента все на лбу было написано.

Расселись по местам, маршрутка покатилась по окраинным пустотам Москвы. Ульяна готовилась к встрече: думала о Саше. Фотки посмотрела. Сверилась с воспоминаниями – о его улыбке, о поцелуях, о том, как в половину пятого утра, после второго раза, стоя без трусов у раскрытого холодильника у нее на кухне, вдруг спросил, как она, в принципе, насчет пожениться; и как потом притворялся, что такого ничего не было, и как потом хвост поджимал, как цветы ей подарил покупные, ее первые цветы за три года. Надо было вспомнить его перед встречей, надо было эту часть души помассировать, а то она затекла и онемела как будто бы. Получилось: пошли огненные мураши, вернулась кровь. Глаза защипало, нос забился.

Фоном этому всему тарахтело радио.

– А я настаиваю, что человек, который выкладывает в общий доступ у себя в социальных сетях видео, на котором видно поражение вражеским беспилотником нашего военного аэродрома, на котором, между прочим, дислоцируется наша авиация стратегического назначения, это не просто идиот, это предатель, и с ним надлежит поступать по всем законам военного времени! Расстреливать таких надо, вот что! И не важно, что он срочник, неважно, сколько ему лет, не надо мне тут давить на жалость! Он служит в армии, он должен защищать нашу страну, нашу родину от врага, и он только потому не на передовой, потому что наше государство решило, что в зоне боевого столкновения должны сейчас находиться не зеленые срочники, а подготовленные и обученные профессионалы, но он все равно воюет, потому что он защищает наши глубокие тылы! И что мы видим?! Он не только не справляется со своей боевой задачей, он еще и глумится над своими товарищами, над нашей неудачей! А кроме того, выкладывая это видео в интернет, где он еще и глумится, а он глумится над нами, над своими, он раскрывает показывает противнику результат диверсии! И воодушевляет его на новые теракты! Да может быть, вся эта вражеская диверсия и стала возможна только благодаря этому, или такому как этот, саботажу! И пусть еще наши спецслужбы, наша военная прокуратура разберутся, не оплачен ли этот шпионаж нашим противником! Вы не понимаете, что это значит?

Ехала маршрутка мимо некрасивых старых домов и красивых новых, мимо ларьков с чем угодно, мимо штампованных бетонных заборов, которыми вся страна разгорожена.

– Значит, что этот стратегический бомбардировщик, который при помощи ФАБов расчищает путь нашей пехоте, не взлетит, не отбомбится по вражеским укрепрайонам, и наши бойцы пойдут в штурм на украинские пулеметы, на их дроны, что они будут зря рисковать своими жизнями, и что кто-нибудь точно – точно! – погибнет из-за этого вот, как вы выражаетесь, идиота! Нет, я повторю, он не идиот, а он вредитель, он предатель, и на его руках будет – да что там, будет, наверняка уже есть! – кровь наших парней, которые работают на передовой, тех, кто принимает на себя огонь врага, чтобы этот ваш идиот мог прохлаждаться в глубоком тылу и снимать свои дебильные видео!

Мужик в зеленом флисе подался всем корпусом вперед, слушал внимательно. Студент сидел со стеклянными глазами, смотрел в телефон. Рейверша надела сразу, как расплатилась за проезд, наушники на всю голову, и отъехала. Непричесанный дед покачивался на поворотах, лицо у него ничего не выражало. А тетка в кофте ерзала, хмурилась.

– Погромче сделай! – сказал водиле зеленый мужик.

– Да, к сожалению, у нас в стране нет пока высшей меры наказания, вернее, на нее мораторий был введен проникшими во власть либералами, которые, между прочим, как я всегда считал и считаю, сами такие же пособники врага, и если когда-то мы могли себе такую мягкость позволить, то на четвертый год войны, когда все ресурсы на пределе, мы уже миндальничать с предателями, с этой пятой колонной, просто не имеем права, – ну так вот, пусть у нас нету высшей меры наказания, но что мешает нам взять этого вашего идиота за шиворот и отправить его к тем парням, которые сейчас идут в штурма, пускай он своей кровью искупает там это преступление, пускай он становится там плечом к плечу с теми, кого он подставил, и перед ними отвечает! Знаете, как Высоцкий пел – пусть он в связке с тобой одной, там поймешь, кто такой... А вообще, давно пора отменить этот мораторий, потому что время сейчас непростое, а, я думаю, тут никто не будет спорить со мной, что непростое время требует непростых мер! Вот чего нам по-настоящему не хватает, так это СМЕРШа не хватает нам для борьбы с такими вредителями, чрезвычайных мер нам не хватает, сталинских! Были бы у нас руки развязаны, мы бы эту кампанию выиграли бы еще три года назад! Но нет...

Ульяна слушала вполуха, думала о Саше, и только когда там штурмовые части упомянули, тогда подключилась, а потом опять поплыла. Хотя радио надрывалось, нового там ничего не говорили, поэтому это все было Ульяне как шум мотора, как шум прибоя. А вот баба в кофте вдруг врезалась:

– Слушайте, ну можно музыку уже какую-нибудь поставить, ну уже тошнит же от этого от всего, ну в самом деле!

– Бородатый мужик сразу развернулся к ней всем телом.

– От чего это «от всего»? От чего это тебя тошнит тут?

– Да от того самого, «от чего»? – ответила ему баба. – Ну четвертый год уже пошел, сколько можно во всем этом вариться! Да и вообще! Тебя самого-то не тошнит, что ли?

Бородатый собрал кулаки у груди, хрустнул костяшками, улыбнулся ей нехорошо так, криво.

– Меня-то? А я тебе скажу... Слышь! – он протянул руку к водителю и тяжело хлопнул его по плечу. – Вон там сейчас пост ДПС будем проезжать, перед МКАДом – останови там. Мы выйдем с дамочкой. Пусть она в отделении расскажет, от чего ее там тошнит.

– Че, реально, что ли? – растерянно спросил водила.