Текст книги "Регистрация"

Автор книги: Дмитрий Глуховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– Реально!

Ульяна глянула на выступившую тетку. Лицо у нее было встревоженное, участливое и усталое. Это вообще-то женщина была, а не тетка, если уж присмотреться.

– Реально!

– Я никуда не буду выходить! – неуверенно сказала женщина. – Я до конечной еду!

– Она говорит, что ей не надо, брат, – передал бородатому водила.

– Значит, так! – тот поднялся со своего места, уперся загривком в потолок, сгорбился, и от этого стал еще злее. – Машину остановил. Я ясно выражаюсь? Или ты тоже хочешь с ней выйти сейчас?

– Да на каком основании?! – запротестовала женщина.

Девочка-рейверша сняла на секунду-другую наушники – видно, бородатый своим рычанием влезал в ее музыку – послушала, о чем речь, обратно их нахлобучила и отвернулась. Студентик только еще глубже закопался в телефон, голова в плечи даже ушла. Мать сосредоточенно гладила по голове скуксившегося ребенка, поправляла ему соску. Дед как был в отключке, так и оставался.

– А я дружинник, вот на каком! – от ярости сипло произнес мужик. – Ты меня еще за основания тут допрашивать будешь? Я за ленточку гоняю к нашим пацанам, гуманитарку им туда вожу, шеей своей рискую, пока вы тут ищете, кому жопу свою продать, а ты мне еще за основания предъявы кидать будешь? Останавливай давай, слышь!

Женщина потерянно и жалко озиралась: искала, на кого в этой маршрутке она могла бы опереться, за кого подержаться хотя бы, а водитель уже, испугавшись, подруливал к посту ДПС. И за Ульяну она зацепилась глазами, и Ульяна узнала в них то самое свое недавнее предощущение неизбежной и непоправимой беды, от которой ее спасла одна только Сашина стальная правота.

Но теперь правота исходила, как жар от доменной печи, от этого свирепого мужика. За себя-то Ульяна еще могла в печь рискнуть, броситься, а за женщину эту – не было готовности. Надо было ехать к Саше, нельзя было тратить себя на лишнее. Ульяна, чтобы поприжать свои человеческие колебания и не вступаться за тетку, беззвучно припомнила ей еще, как ту тошнило «от этого от всего» – а «от всего» ведь значило – и от всех тех парней, которые без прикрытия стратегических бомбардировщиков шли на украинские пулеметы, от таких же, как ее Саша; а значит, и от Саши самого ее тошнило. Так? Так. Ком в горле. И тут Ульяна ощутила, что этот жар, который от мужика исходил, из топки, больше не обжигал, а согревал теперь ее. Надо просто было вместе с ним обидеться, и не растерять этой обиды от жалости к посторонней бабе.

Она расцепилась с теткой взглядами, отвернулась от нее к окну. Маршрутка тормознула, тетка попыталась задержаться в салоне, но это все было уже какое-то слабое копошение; бородатый уверенно схватил ее за запястья и вытолкнул наружу, к озадаченным ментам.

– Да это что же... Сумку мою, сумку! – визгнула она.

Тут дед очнулся и передал ей кошелку, которую тетка не успела забрать. Все-то он, оказывается, слышал и понимал, только притворялся, что в никуда смотрит. Водитель дождался отмашки бородатого. Скользнула по железным полозьям дверь, ножом отрезав звуки. Ульяна еще обернулась случайно через плечо на тетку – было беспокойно за нее все-таки, что ей там сейчас сделают, и стыдно отчего-то тоже было. И тогда, чтобы не запинаться об эту всю неприятную сумятицу, не застревать в ней, она сказала себе – вслух, чтобы самой услышать это внешним голосом еще раз:

– Его ранили там... А ее тошнит...

И стала смотреть вперед. И все тоже стали смотреть вперед, или в телефон, а назад оборачиваться перестали; и друг другу в глаза тоже больше на всякий случай не глядели. Чего там глядеть-то?

– И напоминаю нашим уважаемым слушателям, что мы проводим сбор средств в поддержку наших бойцов на передовой, собираем на бронежилеты, в первую очередь для штурмовых частей, которые сейчас ведут боевую работу в Торецке... – гулко продолжило в тихом салоне радио. – Вам, может быть, только кажется, что это где-то там, далеко, что это вас не касается, но, между прочим, от Москвы до Торецка на машине – всего четырнадцать часов, и сегодня наши парни сражаются там для того, чтобы все это зло, которому они противостоят, не пришло в наши города. Четырнадцать часов, вдумайтесь! Нам остается собрать чуть больше полутора миллионов рублей, чтобы закрыть эту партию, и она уже завтра сможет отправиться за ленточку...

А маршрутка пока катила дальше – мимо бетонных бантов эстакадных развязок, мимо дырявых подмосковных лесов – в город Одинцово, весь из себя чистый, строгий и нарядный, как парадная форма майора каких-нибудь убойных войск.

Вышла на остановке «ЦВКГ им. А.А.Вишневского». Направо и налево тянулся серый забор, сколько хватало глаз, а за забором, в отдалении, высились серые госпитальные корпуса. Ульяна сориентировалась, отыскала проходную. Стала объяснять, куда ей, к кому.

– Вы ему кто? – спросил у нее с самого утра уже уставший охранник.

– Невеста.

– Ну то есть, еще не член семьи? На данный момент.

– Невеста, ну? Собираемся пожениться. Вот, приехала делать предложение руки и сердца, – улыбнулась ему Ульяна, как всегда улыбалась охранникам.

– В паспорте если отметки нет, не положено, – отрезал он.

– Дак как я выйду-то за него, если вы меня не пускаете?

Охранник посмотрел на нее, как на умственно отсталую. Для него здешние правила жизни были как таблица умножения: четкие и неотменимые.

– Девушка. Пусть он вам пишет тогда заявление на главврача, с вашим ФИО. У нас тут режимный объект, понимаете? Вдруг вы диверсантка украинская, тогда что?

– Это я-то?

– А сейчас время такое. Любой может быть. Они вон по телефону людьми крутят, как хотят. И поезда под откос пускают, и что угодно. Пиши иди.

Ульяна плюнула, еле на хуй его не послала, удержалась; стала набирать Саше – и слава тебе, господи – подошли.

– Саша? Сашенька! Я тут, на КПП. Не разрешают, нужно заявление, чтобы оформили. Ага. Царева Ульяна Константиновна я, если что. Ты как? Ага. Попросишь? Да я тут подожду.

Но больничные шестерни медленно двигались, слишком огромные, слишком тяжелые они были для одной человеческой силы. Пока еще провернулись... Ульяна успела уже все вокруг исходить, везде посидеть, продмаг найти, взяла себе горячую сосиску в тесте – сто пятьдесят рублей, между прочим, от Вологды вдвое! – проглотить, и еще одну такую потом себе разрешить, хоть жаба и душила.

Сидела на скамейке посреди темного пятна – в тени от тополя, в глаза пух пургой летел, убивала время телефоном. Открыла «Авито», стала смотреть, какие в Вологде квартиры бывают. За четыре миллиона триста тысяч была, например, однокомнатная, тридцать семь метров, на Архангельской улице, с современным ремонтом, с застекленной лоджией, натяжные потолки везде, кухня белая такая с искусственным камнем, техника уже вся стоит, вид во двор не стремный, видно, что новостройка плюс-минус, душевая кабина с паром и сидушечкой, дверь стальная симпатичная... Получше уж явно, чем то, в чем Ульяна всю жизнь перекантовывалась, и это уже почти центр: по Маршала Конева раз, она там дальше в Герцена переходит, и уже до Проспекта Мира рукой подать.

А вот другая, прямо на Маршала Конева уже, и сорок пять целых метров, ого, и всего за три с половиной миллиона. «Вариант – заезжай и живи!» подписано, но ремонтец, если честно, так себе, бабка-стайл, как Кристинка бы сказала. Но, блин, сорок пять метров это уже сорок пять метров, все-таки. Две комнаты, гостиную можно переделать по-человечески, диван нормальный найти какой-нибудь, стены в белый, допустим, ну и такое уютненькое, как раньше закутки в Икее, организовать: тут фотографию черно-белую стильную в рамке повесить, тут котика плюшевого посадим, тут стеллажи, тут журналы кинуть модные, вообще будет другое совсем впечатление. Ну и потом, Конева – это уже вообще к жизни близко.

О, а за четыре семьсот вот эта вообще класс, уже с белеными стенами, уже с евроремонтом, на Карла Маркса, во Фрязино, пятьдесят один метр, это почти что на речке, там даже золотые купола Никольской церкви будут из окон видны, если верхний этаж и окна в ту сторону, вот тут можно было бы уже точно нормальную жизнь наладить, это не времянка какая-то, тут уже и маме есть, где переночевать, и подруг сюда можно на девишник, да и семьей вроде как не тесно.

Полетели несфотканные еще фотки из будущего у Ульяны перед глазами: пришли Алинка и Крис в гости, едят суши с доставки, пьют винчик, болтают – а потом в клуб на ночь; мама в кухне варганит что-то, уютно; Ульяна валяется на диване, смотрит «Белый лотос», потому что «Великолепный век» к такой квартире уже не подходит, нужно будет в ней причащаться чего-то более продвинутого, такого, о чем она слышала, но вникать ленилась... И не одна, конечно, смотрит, а в обнимку с кем-то, и чипсами хрустит с ним в ритм, и смеются в унисон. С кем? Да с Сашей же, с Сашей!

Оторвалась от квартир.

Надо ему, кстати, конфет купить пойти, Саша сладкоежка же. Встала с лавки, вернулась в продмаг, набрала ассорти: «Мишка на Севере», батончики шоколадные, «Белочка», Саша сладкоежка же... Набрала и, пока ждала, сама половину слопала. Потом вдруг подумала: это не я хочу сладкого, это он, это ребенок. Он же наполовину из Саши состоит, вот и унаследовал, получается.

Опустила руку на живот, прислушалась. Там пока что молчали, конечно.

И вдруг ей по-настоящему захотелось увидеть Сашу, чтобы этим открытием поделиться с ним. Но пришлось еще ждать – чтобы достучались, чтобы прочли, чтобы подумали, чтобы решили, чтобы утвердили. У них тут таких Саш было как патронов в пулеметной ленте – пока еще очередь дойдет.

Но дошла все-таки.

Госпиталь был безразмерный: корпуса-корпуса, коридоры-коридоры, палаты-палаты. И весь он был забит странными людьми. Ульяна в детстве такое видела, когда соседские пацаны муравейник залили бензином и подожгли – и вот те охуевшие погорелые муравьи, которые случайно выжили и не знали, что теперь с этим делать, были на здешних пациентов чем-то похожи.

На этаже ей сказали сначала зайти в ординаторскую, поговорить с лечащим врачом, пока он на месте. Лечащий был молодой парень, лицо как у школьника; он все пытался хмуриться, чтобы показаться опытней, но иногда забывался, и тогда пролезала наружу полная растерянность, как от невыученного материала на экзамене.

– Так... Ну он меня просил без спойлеров, так сказать... – произнес он. – Но кое-что вам надо будет учесть. Вообще-то состояние у пациента не айс. Да. Как бы... Одна операция прошла, трудная. И еще одна предстоит. Еще сложнее. Так что он сейчас на препаратах... На морфинах. Поэтому не совсем... В адеквате. Просто имейте это в виду, ладно?

– Ладно, – ответила Ульяна.

– Все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Ну и вы учтите... Что пока мы тут то, пока се... Так-то часы посещения закончились уже на сегодня, так что я вам вообще тут исключение делаю.

Он сделал паузу, подождал, пока до Ульяны дойдет эта информация. Ульяне обычно такие вещи два раза объяснять не нужно было, не вчера родилась, сама понимала, чего в этой жизни исключения стоят; но у нее на карте денег оставалось тридцать четыре тысячи, надо было их тратить с умом.

– А у меня нету ничего. Я все на конфеты просто спустила. Честное слово, – сказала Ульяна. – Могу вот конфетку дать.

– Давайте, – вздохнул лечащий.

– Взял шоколадный батончик.

Повел Ульяну по коридору к Саше. Весь коридор на нее пялился – все эти люди в синих больничных робах. Кто-то зыркал голодно, кто-то стеснительно подглядывал, кто-то – исподлобья таращился в упор. Мужики. Она в короткой юбке была, цокала каблуками, оделась так, чтобы Саше захотелось жить. Жить и жениться.

– Лазаренко! К тебе гости! – объявил врач.

Ульяна зашла следом. Зашла и сразу все увидела: у Саши ног не было.

Она взялась за дверной косяк.

Саша лежал, прикрытый простыней – и простыня эта проваливалась. Одна нога по колено, другая – почти у самого таза. Ульяна увидела сначала это, а потом уже Сашино лицо: обескровленное, осунувшееся, под глазами черные мешки. На лбу – бинты, как у покойников в гробу бумажные ленты.

Он блаженно улыбался.

– Сашка... Господи...

Ужас пощупал Ульяне нутро, жалость подкатила, тошнота едкая поднялась в горло, закачало, закачало. Она пыталась тоже ему улыбнуться, но знала, что криво выходит. Глаза драло, скулы сводило. Не в первую секунду она смогла себя заставить к нему приблизиться. А Саша не увидел этого колебания, он ей просто очень рад был. По-честному рад.

Он схватился за подвесную ручку, которая висела над койкой, хотел подтянуться немного повыше. Подержал и отпустил. Ульяна наконец подтолкнула себя к нему, подошла на деревянных ногах, как будто была сама на протезах, опустилась на колени перед койкой, обняла его и прижалась губами к губам.

Там еще были люди – двое обкорнанных парней, у одного пустой рукав, другой был с повязкой на глазу, как у пирата. Они захмыкали, что-то неразборчивое там друг другу сказали, Ульяна не знала, что, потому что в уши в это время кровь стучала, через вату все было, кроме Саши, слышно. И вышли.

Губы у него были мягкие и еле живые, как будто у зубного заморозкой уколол, шлепал ими бессильно, ни целоваться не мог толком, ни слова лепить. И улыбался он ими странно.

– Улька... Ульяш... А я попросил их не говорить тебе. Чтобы тебя не пугать... Я подумал... Вдруг ты не приедешь, если узнаешь.

– Ну как... Ну ты чего... – залепетала она. – Как это – не приеду?

Вот теперь пошли слезы – продернули через глаза раскаленную проволоку и распечатали их. А сама себя спросила: а правда, если бы заранее знала, приехала бы? Ну конечно, приехала. Конечно, приехала бы, херня какая! Да приехала бы, точно!

– Ну какая разница-то... – сумела сказать Ульяна. – Ну так – значит так. Значит, теперь вот так будет... А! – всхлипнула она и подняла конфетный кулек, – глянь-ка, что я принесла. Тут эти есть, которые ты любишь.

Он выпростал из-под простыни другую руку, изрезанную какую-то, и стал брать у нее конфету из рук – как в автомате с призами дети бессильной болтающейся клешней пытаются захватить игрушку.

– Как это тебя угораздило... – спросила Ульяна.

– Я не знаю, честно... Не помню. Контузия, понимаешь? Говорят, прилет. Помню, как туда уезжали... На мопеде на таком. А потом... Потом не знаю. Доктор говорит, потом вспомню. Твой телефон, видишь, вспомнил же.

– Слава богу. Слава богу.

Поцеловала его еще раз, еще. Он все улыбался. Погладила щеку; он касаний как будто не чувствовал. Сзади кашлянули – она обернулась. Все-таки влезли его соседи, подглядывали. Хихикнули даже.

И сбили ее с этой теплой жалостливой волны.

Протрезвела.

Она еще вроде Саша в глаза глядела, а, на самом деле – уже внутрь себя самой. Он же инвалид. Это все, это навсегда. Он – инвалид. Как за него замуж? Это что за жизнь, с инвалидом? Это с постели в коляску усаживать каждое утро, а каждый вечер с коляски укладывать в постель. А дни у инвалида какие? А у нее, у Ульяны, ей тридцать же только лет, у нее с инвалидом – какие дни? Да и ночи-то...

Опустилось все. Улыбка даже съехала, наверное.

– Ты что? Ну не грусти, – сказал ей Саша.

– Да я нет... Я не грущу, ты что! Мы же думали – все, ты погиб... Это счастье, – ответила она.

– Время посещений закончено! – за спиной произнес женский голос, бездушный такой, как в МФЦ бывает или у проводницы в поезде.

– Медсестра там стояла. Ульяна закивала.

– Да-да... Сейчас! – пообещала Ульяна. – Еще минутку только!

Выпросила себе эту минутку, сестра отошла. Надо было говорить, за чем приехала, а челюсть свело. Саша лежал и все улыбался ей мечтательно, как будто это Ульяна просто привиделась ему, как будто она невсамделишно тут была, и он не хотел ее спугнуть, рассеять. Поймет он вообще?

Ульяна наклонилась к нему, чтобы эти полудурки в дверях не слышали. И шепнула:

– Сашк... Я это... Беременна...

Саша отодвинул чуть голову назад, чтобы Ульяна у него не расплывалась, наверное, посмотрел на нее совершенно ошалело, недоверчиво.

– Чего?

– Прикинь... У нас кто-то маленький... Будет... – она шмыгнула носом.

– Правда, что ли? – сонно прошептал он в ответ.

– Ты рад, Саш? Ну ты хоть рад? – забеспокоилась она.

– Офигеть, – сказал он. – А мальчик или девочка?

– Откуда я знаю, Саш? Там срок – три месяца максимум...

– Думаю, что пацан. Пацан, наверное...

Снова возникла медсестра, растолкала ротозеев.

– Ну что вы там, доворковали? Все уже, пора, последних выгоняем!

– Да подожди ты... – нахмурился Саша. – У меня тут такое происходит... Пожалуйста, ну? Жалко, что ли?

– Последнюю минуту даю, – сжалилась медсестра. – Минута – и все, капут. Через минуту возвращаюсь с укольчиком, чтобы ты сегодня спал у меня как следует. Ясно?

– Ясно! – пообещала Ульяна. – Минута, да!

Она нашарила Сашину руку, решаясь. Хотела, чтобы Саша сжал ее ладонь в своей, хотела почувствовать в нем хоть чуть-чуть силы. Чтобы поверить, что свадьба у них может быть взаправдашняя. Такая, чтобы пожить потом вместе.

– Саш... – выговорила она. – Саш! Я понимаю, сейчас не время, наверное... Но... Саш, давай поженимся, да?

Он посмотрел на нее в упор круглыми глазами, зрачки широкие как пулевые отверстия; улыбнулся беспомощно.

– Поженимся?

– Ульяна закивала. Как объяснить понятней?

– Зарегистрируемся. Чтобы у него папа был по паспорту. Ну, то есть... Чтобы все законно. Мама, папа. Чтобы он в браке родился, понимаешь? Давай?

Испугалась: так она это все сказала? Или не так? Понял Саша, что она и его смерть сейчас в расчет принимает?

– Давай, – согласился он и словно бы обрадовался.

Опять накатило теплое: от мысли о ребенке, которому сейчас разрешили родиться, и от Сашиной этой рассеянной радости. Короткая тень, которая нашла на нее – не сука ли она сейчас, что озвучила ему это: про возможность смерти? – минула.

– Погоди... – он вдруг нахмурился. – А как я буду жениться без ног? Как я его буду воспитывать без ног-то?

Это он глупо так произнес, озадаченно – и заморгал. Еще вот-вот и догадается, еще вот-вот и очнется, вот-вот и разревется. Надо было спасать его и себя заодно.

– Да это сейчас разве проблема! – затараторила Ульяна. – Тебе протезики сделают. Сейчас знаешь, какие шикарные делают, современные! И ходить можно, и танцевать! Я сама в новостях видела!

– А как я вас без ног кормить буду? – не унимался Саша.

– Ну, государство поможет, – произнесла это Ульяна. – Сейчас всем помогают.

Саша задумался. В дверях кто-то не то харкнул, не то хрюкнул. Молния блеснула, ударила ее: что ты делаешь! Что! Но опять только на мгновение.

– Ну ладно тогда, – успокоенно мотнул подбородком он. – Тогда давай поженимся. Так вроде как правильно будет, да?

– Ну да.

Снова объявилась сестра – с блестящим железным подносом в руках, а на подносе заряженные и взведенные шприцы.

– Все! – сказала она угрожающе. – Теперь точно все!

– А я женюсь, – сообщил медсестре Саша и указал на Ульяну. – Вот на ней вот.

– Ух ты. Поздравляю. И когда свадьба, интересно?

– У вас же тут можно ускоренно регистрироваться? – спохватилась Ульяна. – Для участников СВО? Я читала, в Интернете написано.

– Это с главврачом. Это теперь завтра уже.

– Я тогда завтра с утра прям приду! – Ульяна поцеловала улыбчивого Сашу опять. – Прямо с утра, окей? Спи крепко, высыпайся!

Коридоры сжались и давили, от запаха хлорки мутило, а солдаты взглядами в спину так стреляли, аж кожу жгло; еле добежала до выхода, выскочила, упала на скамейку. Достала свою курилку, которой три дня не касалась, задышала в нее, как в кислородную маску.

Зачем? Что ты наделала? Даже табак четкости не давал. Зачем, что наделала. Уже сумерки налезали на госпиталь, на Ульяну, а она все сидела, сладкий воздух гоняла. Зачем, и что.

А тут мимо прыгал одноногий дядька на костыле. Заметил Ульяну, подскочил к ней, окликнул.

– Слышь, красавица! Нормальное есть у тебя курево? А не говняшка эта электронная?

Ульяна подняла на него отяжелевшую голову, посмотрела на треть ноги в зашитой штанине и поняла: сейчас вот вырвет.

– Ты че, контуженная, что ль? – спросил у нее одноногий.

– Че ты доебался до меня, а?! – заорала на него Ульяна. – Отъебись от меня, понял?!

6

Обратно ехала по теми.

Уже не видела, ни с кем едет, ни что проезжает. И радио одно-единственное только работало – у самой Ульяны в голове. Рваными кусками там передавали что-то, как будто через помехи шло, как будто глушили.

Как быть с инвалидом дома всю жизнь? Это сейчас он под препаратами счастливый, а когда до него по-настоящему дойдет, кто он теперь стал, какой это будет человек? Ладно, хорошо, будет пенсия, голодать не придется, но заниматься он чем-то должен будет? Целый день по квартире на инвалидном кресле ездить, телевизор глядеть, во дворе со стариками в домино играть: такой, что ли муж? Отойдет от укольчиков своих – точно бухать начнет, надо будет один наркоз другим заместить, не на Паралимпиаду же он готовиться будет? – значит, забухает. И злой будет всегда, добрых инвалидов Ульяна не знала. Себя вон пойди представь безногой, на кольцевом треке между холодильником и телевизором, поди-ка от такой жизни не ебнись, а кто в этом во всем виноват? Кто рядом, тот и виноват, тот и огребай. Это гиря пудовая на шее, это каких денег стоит, чтобы так? Это да, это стабильность, но это такая стабильность, как в тюряге стабильность – а с инвалидом можно разве развестись? И бросать стыдно будет, и на алименты с ребеночком потом не разгуляешься. Ладно, Саша-то еще хороший, он хороший, он добрый, он, может, и справится, и не обозлится на жизнь, и не будет на Ульянке оттаптываться – культями своими, прости господи – за эту обиду, но быть вот так к нему теперь навсегда привязанной... Была мысль, проскакивала, что «тяжелый» значит без руки или без ноги, но она-то запрещала себе думать дальше в ту сторону, чтобы не материализовалось, а оно все случилось уже и просто ждало ее, как крысиный капкан, где на педальку наживка насажена – кусочек сала, восемь миллионов рублей, дура, и что тебе эти восемь миллионов, это ведь гробовыми столько, а за ранение меньше, и за инвалидность меньше...

Взяла телефон, поискала там – сколько хоть за инвалидность-то дают? Там разное было, включила тогда VPN, перепроверила с ИИшкой, как Кристинка показывала, та сразу дала отчет, что шесть миллионов, если прям потеря трудоспособности, ну ладно, шесть... Шесть это немало... Но ведь шесть – это ему выплаты, Саше, а их, наверное, надо с родителями делить же еще, они же на иждевении у него тоже будут, получается, а как делить? Поровну? Спросила у ИИ, как делить выплаты за инвалидность участнику СВО между женой и родителями, зависело от числа детей, но ясно было, что не все Ульяне причиталось. А ведь так и не спросила у него про мать, знает она или нет, что он нашелся, вдруг вспомнила Ульяна. По дороге туда – помнила, когда сосиски в тесте жевала, держала это в уме, а как в палату зашла – так и позабыла. Но про мать никто с ней и не заговаривал – ни Саша, ни соседи по палате, ни лечащий, ни сестра. Но ведь он и сам про мать должен был подумать, он в сознании же, хотя и чудной, да и госпиталь-то ведь военный, значит, где-то он попал в отчетность, что живой и что нашелся, значит, известят там по цепочке военкомат, а те – Татьяне передадут, да и уже-то, наверное, сообщили, а она все не звонит Ульянке, отмалчивается. Может такое быть, что она тоже уже примчала? Или сейчас на вокзале в Вологде стоит, поезда ждет того же самого, чтобы утром уже явиться к Саше? А может, она раньше нее уже была у Саши, первая? Надо было у лечащего спросить, дура, что не спросила, была бы хоть определенность какая-никакая, а так... А ведь и восемь миллионов придется все равно делить, и это если она успеет еще Татьяну опередить, зарегистрироваться. Но восемь даже пополам это четыре, а если ребеночек, ИИ-шка подсказала, то Ульяне уже тогда две трети, а родителями только треть, две трети от восьми это сколько... Да сколько-сколько, очнулась она, что ты считаешь-то, что ты тут высчитываешь, ты уже похоронила его, что ли, Сашку, ты уже гробовые с Татьяной пилишь, что ли, ну что ты за мразь-то такая, и ничем ты его матери не лучше, ты вспомни лучше, как он тебе улыбался, как он был тебе рад, как ребеночку был рад, как переживал, что без ног не сможет обеспечивать его, воспитывать, как можно вообще думать даже про деньги, ну деньги и деньги, и что они тебе, ты молодая, ты и при ногах, и при руках, и при пизде, прости господи, ты-то уж, поди, как-нибудь себя прокормишь, сдались тебе эти миллионы. Ну, квартиру возьмешь себе, не надо будет на съемной жить, ну и что, что поменяется-то? Ну, когда квартира своя, конечно, это другая жизнь совсем, это спокойствие, это сама себе хозяйка, это ни от кого не зависишь, так что поменяется, на самом-то деле... Но какой ценой-то, не такой же ценой? Не зависеть ни от кого, ни от кого не зависеть больше, распоряжаться собой, вот это было бы, это было оно, то самое, но если ты к безногому привязана на всю жизнь, пусть и в своей квартире, это что, это мечта разве, а как пойдет эта операция, сказал же лечащий, что операция сложная и что всякое еще может быть, или он не говорил этого, а Ульяна сама так поняла, а всякое это какое, это, может быть, еще похуже что, еще оттяпают что-нибудь, это он еще к койке, к примеру, навсегда прикован окажется, и под себя будет ходить, а она убирай, а трахаться-то как с безногим, грешно так говорить, грешно, а и об этом приходится думать, она же молодая еще баба, здоровая, ей нужно, вибратор вон, пока от Саши ждала вестей, весь загоняла, хранила ему верность, но одно дело два месяца, а другое дело вся жизнь, брось это, ты не о том думаешь, стыдно об этом думать, но всякое может случиться же – может, значит, что и не выкарабкается, и об этом тоже стыдно, еще и похуже, а с какой стати-то стыдно, у Ульяны только она сама и есть, на мать какой расчет с ее окладом, еще год-другой простоит за прилавком – и на пенсию, а пенсия такая, что не разгуляешься, кто корми – дочка корми, и оно ладно, это нормально, но на все-то на это бабки где взять? Ну вот оттуда и взять, если уж расписываться, из этих самых денег, а что тут такого, кто тянуть-то все на себе будет? Уж не Татьяна Николаевна! А кстати, вот они сколько платили за свою, интересно, взяли хоть и убитую, но в Заречье, почти у центра, небось, в ипотеку влезли, и им ее платить еще и платить, но за это уж Ульяна точно отвечать не собиралась: сама виновата, загнала ради денег сына в армию, послала на убой, а теперь бесится, посмотрела бы она на Сашку, как он улыбается, то-то было бы ей, так приехала или не приехала, затягивать точно нельзя, надо прямо брать и к главврачу сразу записываться с утра.

Спросила у ИИшки, как именно женят участников СВО, кто в госпитале лежит, та дала полную инструкцию: в ЗАГС ехать не нужно, можно вообще зарегистрироваться одним днем, можно и прямо в госпитале, администрация вызывает сотрудника ЗАГС, никакого месяца ждать не надо, это оно так теперь специальным распоряжением правительства, президент вот тоже на этот счет выступал: создали все условия. Ну хоть что-то, хоть в чем-то, – с облегчением, что все успевает, думала Ульяна, благодарная вдруг государству, которое обычно считала взбесившейся молотилкой – прячься да уворачивайся от него, а то замесит, а тут вдруг нате – забота о людях, ну спасибо, не станем отказываться. Да и три-то миллиона инвалидских, это ведь не деньги, а целые деньжищи, если первый взнос большой, а дальше от зарплаты можно отщипывать понемножку, плюс пенсия будет у него, не надо ему вовсе умирать, не надо и Ульяне быть мразью, наоборот, наоборот – вот он выкарабкается, а она что же, неужели она бросит его, бросит этого вот Сашку, который так ее любит, который ей вперед матери звонит, который из всего, что с ним было с детства и до прилета вспомнил только ее телефон, вот его она бросит, что ли, и поскачет свою веселую жизнь жить? Нет, они теперь связаны все-таки, и Ульяна не бросит его, а будет выхаживать, и ничего он не забухает, да, черт знает, может и на Паралимпиаду реально еще поедет, это уж как она будет стараться, одной было бы страшно, да, в девяностые вон как бабы мыкались с ветеранами, которые из Чечни приехали, а теперь, с такими-то средствами, не проживем что ли? Точно уж проживем. Надо только завтра прямо с утра, прямо с утра в больницу и сразу на прием к главврачу, чтобы все успеть стопроцентно. Дай бог, чтобы все хорошо у Саши было на операции, дай бог, чтобы все удачно!

* * *

Максим поддел с общего блюда пласт красной рыбы и, пока нес его к себе в тарелку, незаметно принюхался. Нет, пахло не от рыбы.

В заведении было людно, весело. Официанты новой московской закалки – не вышколенные, не услужливые, не заискивающие, а сдержанно-улыбчивые, как будто бы просто дружелюбные и гостеприимные, материализовались рядом, стоило лишь о них подумать, и растворялись в ресторанном гаме, как только о них забывали. Тут все было организовано со вкусом, вынужден был признать Максим. Несли красивые блюда, наливали в тонкое стекло, ставили приятную электронику. Никуда оно не делось: Москва цвела. Москва гудела.

Он плеснул себе белого в бокал, поднялся.

– Ну что? Вадик! Сколько тебе сегодня исполняется лет, мы тут вслух произносить не будем...

– И правильно! – перебил его лысый именинник. – Возраст это как погода в айфоне. Неважно, сколько написано, важно, как ощущается! А ощущается, как двадцать семь!

– Точно, – улыбнулся Максим. – А знаешь... Когда знаком с человеком давно... Ты ведь в его лице видишь именно те самые черты, которые знаешь в нем с детства, с молодости. Ну, как бы я вот сейчас смотрю на тебя и вижу тебя десятиклассником. Ну там, морщины немного, не буду уж совсем врать, но ты – тот же самый. Не то, что в двадцать семь, а даже тот же самый, что в шестнадцать.

– «Дети, вашей маме опять шестнадцать»... Хха, – поддержал Колян.

– Да. Ну и все мы про себя знаем, что изнутри-то мы те же люди, что и в шестнадцать, и в двадцать семь. Получается, что наши друзья – ближайшие, школьные... С первого класса, между прочим... Как мы вот тут... Видят нас всю жизнь так же, как мы сами себя видим – вне времени, вне возраста. Видят нашу суть. Понимают, что и возраста никакого нет, что это все иллюзия. Короче, Вадик! Тебе не двадцать семь даже, тебе просто семь сейчас, как и мне, и я тебя очень люблю!

– Горько! – крикнул Колян.

– Горько! – поддержал гоготом весь их стол.

Максим чокнулся с Вадиком, сделал большой глоток и плюхнулся на свое место. Ну все, отстрелялся. Промокнул испарину.

Ни у кого тут, кроме него, похоже, и мысли уже не возникло о неуместности происходящего.

Оглянулся на жену – та увлеченно болтала с Кирой, ее бокал, как обычно, стоял полным. Когда звучал тост, она его пригубляла – просто чтобы вопросов ни у кого не возникало, и потихоньку отставляла. Не шло с таблетками.