Текст книги "Ночь Томаса"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 21

Удар попал в цель, но не принес желаемого результата, потому что позади меня стоял Сэм Уиттл, простреленный пятью пулями. Его тело сидело в ванне, а задержавшаяся в этом мире душа скорее молила, чем угрожала.

Хотя Уиттл не демонстрировал пулевые ранения, стоял он передо мной в состоянии крайнего возбуждения. Правда, я не видел признаков ярости, которые могут вылиться в полтергейст. Его охватило такое отчаяние, что на злость эмоциональных сил просто не осталось.

Он попытался схватить меня, потому что я казался ему таким же реальным, как он – мне, но, конечно же, ни о каком физическом контакте не могло быть и речи. Его рука, обвив мою шею, не могла ни на йоту придвинуть к нему мою голову или привлечь мое внимание.

Он мог проходить сквозь стены, закрытые двери, любые субстанции этого мира, но только не сквозь меня. Не мог даже взъерошить мне волосы. Я его видел, как любого другого человека, мог прикоснуться к нему, но Сэм Уиттл уже не мог оказать на меня никакого физического воздействия.

Осознав свои ограничения, Уиттл торопливо заговорил, но не произнес ни звука. Возможно, он слышал себя и думал, что я слышу его, вот мне и пришлось подать голос, объяснить, что мне его не услышать, как бы громко он ни кричал.

Я подозреваю, что задержавшиеся в этом мире призраки лишены дара речи по одной простой причине: они знают истинную природу смерти и, возможно, им в какой-то степени известно, что лежит за этим миром. И эта информация может в той или иной степени дезориентировать живых, если нам удастся ее получить.

Лишенный возможности поговорить со мной, Уиттл пришел в еще большее отчаяние. Прошел мимо меня в ванную, встал перед трупом. Принялся колотить кулаками по груди, по вискам, оспаривая тот факт, что он всего лишь бестелесная душа, а из его земной оболочки ушла вся жизнь.

Широко раскрытыми глазами Уиттл оглядел ванную, словно искал обратный путь, дверь, которая приведет его в жизнь. Выражение его лица постоянно менялось, отчаяния и душевной боли все прибавлялось и прибавлялось, хотя казалось, что дальше уже и некуда.

Остатки надежды покинули его. А без надежды нам нечем защититься от страха, который быстро превращается в ужас. И когда пучина ужаса разверзлась перед ним, я отвернулся, более не мог смотреть на его лицо.

За годы общения с призраками у меня появились основания верить, что большинству задержавшихся здесь в последующем мире будет лучше, чем в этом, если только они согласятся переступить черту, разделяющую эти миры. Они сопротивляются переходу по множеству причин, и ни одна из них не является рациональной.

Элвис любил мать так сильно и потерял ее так рано, что после смерти очень хотел покинуть этот мир и вновь оказаться рядом с ней. Но он чувствовал, что она не одобрила бы прожитую им жизнь, боялся услышать, что она скажет о его увлечении наркотиками, неразборчивости в половых связях, общей деградации, вот и болтался здесь, пока наконец не осознал, что его ждет прощение и понимание.

Те из людей, чьи добрые деяния значительно перевешивают совершенное ими зло, или те, кто не творил ничего, кроме зла, после смерти обычно в этом мире не задерживаются. А если кто-то из них все-таки задерживается, остаются не на годы, а лишь на дни или часы.

Поскольку они никогда не верили в надежду при жизни, полагаю, безнадежность осталась с ними и после смерти. Может, они уходили в темноту вечности без протеста, потому что им не хватало воображения представить себе что-либо еще.

Еще одна причина задержки, возможно, состояла в том, что после смерти им предстояло заплатить должок. И я мог представить себе сборщика этих долгов, который наверняка не знал снисхождения к тянущим с оплатой должникам.

Поведение Уиттла предполагало, что его ждало нечто худшее, чем легкий уход в мирную тьму. И когда он, увидев труп в ванне, окончательно понял, что умер, ужас его возрос многократно.

Полминуты, а то и сорок секунд прошло с того момента, как он впервые появился в дверном проеме.

Случившееся потом произошло быстро, как в той сцене со второй ведьмой, у которой в «Макбете» нет имени.

Уиттл заметался по ванной, как птичка, которая, влетев в открытое окно, не может найти путь в большой мир, к свободе.

В пьесе вторая ведьма стояла над котлом, говоря: «Палец у меня зудит…»

Отчаянно кружа по комнате, Уиттл не издавал звуков, напоминающих хлопанье крыльев, собственно, он не издавал никаких звуков. И однако у меня создалось ощущение, что я мог услышать хлопанье крыльев, если б знал, как слушать.

 
Палец у меня зудит,
Что-то злое к нам спешит.
 

Входит персонаж, куда более страшный, чем Макбет.

Свет в ванной потускнел, словно в городе вдруг заработала громадная машина и в сети упало напряжение.

В полумраке тени надулись и расширились, и вновь я подумал о крыльях, которые ритмично покачивались, рассекая воздух.

Я не могу со всей определенностью утверждать, что именно я увидел, поскольку для точного толкования не хватило не только пяти обычных чувств, но тех моих способностей, которые зовутся сверхъестественными. Я никогда не видел ничего подобного… и очень надеюсь никогда больше не увидеть.

Душа Сэма Уиттла могла броситься на зеркало над раковиной, но я так не думаю. Скорее зеркало выдвинулось вперед, чтобы схватить душу Сэма Уиттла.

Далее зеркало на какой-то момент стало чем-то большим, чем зеркало. Оно не просто отделилось от стены, но вдруг свернулось цветком, превратилось во множество подвижных мембран, в которых отражались и ванная комната, и какое-то куда более фантастическое место. Мембраны эти отражали свет, как полированное серебро, и втягивали его, как черненые поверхности, а потом они обняли душу Уиттла и затащили в хаос образов, которые мелькали на вибрирующих поверхностях.

И как только душа растворилась в мембранах, мембраны эти развернулись в зеркало, а дрожь на его поверхности успокоилась, как успокаивается в пруду поверхность воды, проглотив брошенный камень. И только на мгновение из зеркала на меня глянуло лицо, не лицо Уиттла, но другое, такое отвратительное, что я вскрикнул от ужаса и отпрянул.

Существо это исчезло очень быстро, и я не могу достаточно точно его описать, так что могло показаться, будто отпрянул я от собственного отражения в зеркале.

Я чуть не упал, чтобы удержаться на ногах, протянул руку, чтобы за что-нибудь схватиться, и схватился – за ручку двери душевой кабины. Дверь открылась. Я оказался лицом к лицу с другим трупом.

Глава 22

Я пробыл в доме уже четыре минуты.

На кухне мужские полуботинки лежали под той частью стола, на которой разлился бурбон из опрокинутого стакана. Эта женщина, вероятно, пила из второго.

Убийцы затянули кожаный ремень на ее шее и повесили женщину на головке душа. Ее ноги не доставали до пола каких-то двух дюймов.

Труба изогнулась под ее весом, выломала из стены пару плиток, но не треснула. Осколки кафеля лежали на полу.

К счастью, мне не пришлось обследовать покойницу, чтобы выяснить причину ее смерти. Лицо однозначно говорило о том, что смерть наступила от удушья. Возможно, и шея была сломана.

Я решил, что эта симпатичная девушка прожила чуть больше двадцати лет. Но смерть состарила ее еще на десять.

Как и Уиттлу, ей связали лодыжки и запястья, вставили в рот кляп и заклеили липкой лентой.

Душевая кабина и ванна располагались так, что Уиттла, скорее всего, заставили смотреть, как вешали женщину.

Я увидел предостаточно, даже чересчур.

Почему-то возникла иррациональная мысль: если я еще раз посмотрю на трупы, их глаза повернутся ко мне, они улыбнутся и скажут, даже с залепленными ртами: «Добро пожаловать».

Над раковиной зеркало ничем не отличалось от обычного зеркала, но, трансформировавшись однажды, оно могло трансформироваться вновь.

Я принадлежал к миру живых, не имел ничего общего с задержавшимися на этой стороне душами, но, кто знал, а вдруг у сборщика, который забрал к себе Уиттла, достаточно силы, чтобы забрать и меня.

Покинув ванную комнату, я не стал выключать свет, но плотно закрыл за собой дверь.

Несколько секунд постоял в спальне с выключенным фонарем, боясь темноты гораздо меньше, чем того, что мог показать мне свет.

Они не убили бы Человека-фонаря только за то, что он не смог остановить меня на берегу, куда я приплыл, спрыгнув с надувной лодки. Уиттл и женщина, должно быть, в чем-то не согласились с другими заговорщиками и, скорее всего, не ожидали жестокости, с какой в этой среде подавлялось инакомыслие.

Обычно меня радовало, когда одни плохиши начинали ссориться с другими, потому что разлад в их рядах облегчал победу над ними. Но если эта команда собиралась убить столь многих и разрушить столь многое, что небо и море могли окраситься красным, как это было в моем сне, такой вот взрывной темперамент только усугублял ситуацию.

Я включил фонарь и торопливо обыскал ящики комода. Нашел только предметы одежды, причем не так много.

Хотя я пробыл в доме не больше пяти минут, пришло время выбираться отсюда. Может, киллеры еще не закончили здесь свои дела: могли вернуться, чтобы забрать тела и уничтожить следы совершенного насилия.

И меня не покидало ощущение, что я слышу в доме какие-то посторонние звуки.

Ругая себя за чрезмерную пугливость, я тем не менее решил уходить не тем путем, которым пришел.

Выключив фонарь, раздвинул шторы. Нижняя рама поднялась так же легко, как и в первый раз.

С кухни донесся грохот – вышибли дверь. Мгновением позже точно так же поступили и с парадной дверью.

Я думал об одном дьяволе, а явился другой. Убийцы, которые возвращаются на место преступления, чтобы замести следы, никогда не привлекают к себе внимания, вышибая дверь, как и не подъезжают к нужному им дому, давя на клаксон.

Из кухни и от парадной двери до меня донеслись крики: «Полиция!»

Я выскользнул из бунгало быстро и бесшумно, как опытный домушник, хотя, наверное, мне негоже гордиться такими навыками.

Словно живое существо, способное производить себе подобных, туман, похоже, плодил все новые и новые поколения туманов, которые теперь оставляли ночи куда меньше места, чем пятью минутами раньше.

Полиция прибыла без сирен, не включив мигалки, установленные на крышах патрульных автомобилей. Вращающиеся красно-синие огни не пятнали туман.

Вновь я подумал о стручках с другой планеты, из которых вылущивались люди, на поверку не являющиеся людьми. И хотя мне не хотелось верить, что в полицейском участке Магик-Бич служат инопланетяне, маскирующиеся под землян, складывалось впечатление, что некоторые из них не могли служить примером добропорядочности для сотрудников правоохранительных органов.

Поскольку на берегу я взял бумажник Сэма Уиттла, но оставил деньги, они могли предположить, что у меня возникнет желание задать ему несколько вопросов. В бунгало они ворвались так, словно знали, что здесь два трупа… и это означало, что меня сюда заманили с намерением обвинить в двух убийствах.

Когда я вылезал из окна, полицейские входили в дом с двух сторон. Но наверняка не все.

Из-за угла дома появился размытый туманом луч фонаря.

До меня луч, конечно же, не дотянулся. Я не мог разглядеть копа, который держал в руке фонарь. Соответственно, он не мог разглядеть меня. Я двинулся через лужайку, увеличивая разделяющее нас расстояние.

Второй луч появился у другого угла.

Я уходил от стены, следовательно, и от второго копа, как мне представлялось, к соседнему дому, хотя не видел его в густом тумане.

Не вызывало сомнений, что копы, находящиеся в бунгало, скоро обнаружат открытое окно и поймут, где нужно меня искать.

Когда я врезался в сетчатый забор, отделявший один участок от другого, он задребезжал, объявляя всем, у кого были уши: «Здесь он, здесь он, здесь».

Глава 23

В защиту моей репутации опытного домушника должен указать, что никакие кусты, которые могли бы предупредить о наличии забора, перед ним не росли. И никакие вьюны не поднимались по забору, как по шпалере, так что их тоненькие веточки не предупредили меня о возможном столкновении. И цветом сетчатый забор не отличался от тумана.

Я не из тех, кто верит, что жизнь несправедлива и все мы – жертвы жестокой или безразличной вселенной, но этот забор я воспринял как величайшую несправедливость, и, наверное, уселся бы на землю и надулся, будто обиженный мальчик, если бы не понимал, что под угрозой не только моя свобода, а, возможно, и жизнь.

Как только забор сообщил о моем местонахождении, один из копов крикнул: «Что там такое?» – а второй осведомился: «Янси, это ты?» И конечно же, оба фонаря двинулись к источнику шума.

Мне не оставалось ничего другого, как лезть через забор, не обращая внимания на его дребезжание, и надеяться, что поверху не будет витков колючей проволоки.

За моей спиной коп, который не находил ничего зазорного в использовании расхожих штампов, крикнул: «Стой, или буду стрелять!»

Я сомневался, что он уже видит меня, и не верил, что он будет стрелять вслепую в жилом квартале.

Карабкаясь по сетке, я тем не менее напряг мышцы сфинктера на случай, что получу пулю в позвоночник, а такое могло случиться во вселенной, которая в критический момент ставит перед тобой невидимый сетчатый забор.

Иногда люди, получив пулю в позвоночник, умирают не сразу, но при этом теряют контроль над кишечником. Я напрягал сфинктер для того, чтобы мой труп не вызывал неприятных ощущений ни у меня, ни у тех, кому придется им заниматься. Я готов умереть, если должен, но мне претит мысль, что буду умирать, облепленный собственным дерьмом.

Как известно, хороший забор – хороший сосед, и эти соседи, как выяснилось, нашли, что забор хорош и без колючей проволоки поверху. Я спрыгнул вниз, упал, перекатился по траве, вскочил и побежал. Не удивился бы, окажись на пути гаррота из бельевой веревки.

Услышал чье-то дыхание, посмотрел вниз, увидел золотистого ретривера, бегущего рядом, с болтающимися ушами, высунутым языком, улыбающегося, похоже, радующегося неожиданно представившейся возможности поиграть.

Я не думал, что собака может влететь в забор, стену дома или дерево, а потому смело понесся сквозь туман, не сводя глаз с моего поводыря, четко реагируя на язык его тела. Поворачивал направо или налево практически синхронно с ретривером, старался держаться к нему поближе, хотя и возникала мысль, что собака, будь у нее чувство юмора, могла пробежать впритирку с деревом, и тогда я впечатал бы физиономию в жесткую кору.

Собаки улыбаются – это известно всем, кто их действительно любит. В этом забеге вслепую я черпал смелость в осознании того, что черный юмор собакам несвойствен. Они посмеются над человеческим идиотизмом и глупостью, но никогда не поставят человека в дурацкое положение.

К моему удивлению, когда я бежал с ретривером, в голове всплыл фрагмент разговора с Аннамарией, в зеленой зоне, рядом с каньоном Гекаты. Она пыталась объяснить, почему я поверил всему, что она мне сказала, хотя большей части не понял.

«– Тогда почему ты с такой готовностью мне веришь?

–  Не знаю.

–  Но ты знаешь.

–  Знаю?

–  Да. Знаешь.

–  Хоть намекни. Почему я с такой готовностью тебе поверил?

–  Почему кто-либо чему-либо верит?»

Сейчас я бежал в белую пелену, потому что верил в исключительную доброту и инстинкты собак. Доверие.Я доверял Аннамарии – вот почему верил сказанному ею, пусть на мои вопросы отвечала она очень уж загадочно и уклончиво.

Доверие, однако, не тянуло на ответ. Если доверие служило причиной того, что я ей верил, возникал другой вопрос, по важности равный первому: если я верил ей, потому что доверял, то почему доверял, учитывая, что понятия не имел, кто она такая, и она подчеркнуто окружала себя завесой тайны?

Золотистый ретривер получал такое удовольствие от нашего забега, что у меня возникла мысль, а не кружим ли мы вокруг дома его хозяина. Но собаке я доверял не зря, потому что она привела меня к калитке в сетчатом заборе.

Я попытался не выпустить пса из двора, но он слишком разыгрался, чтобы остаться взаперти. Однако, оказавшись на улице, не убежал в ночь, а держался поблизости, будто хотел увидеть, какую еще игру я смогу ему предложить.

На юге световые мечи рассекали туман, разыскивая меня. Мы с собакой двинулись на север.

Глава 24

Мир залили универсальным растворителем, в котором исчезли плоды человеческого труда и творения природы.

От домов остались бесформенные контуры. Заборы отделяли ничто от ничего, да и сами размывались буквально в нескольких шагах.

Фрагменты деревьев то появлялись, то исчезали из виду, будто их несло белым потоком. Рядом с тротуаром возникали прогалины серой травы.

Какое-то время мы с собакой бежали, несколько раз меняли направление, наконец перешли на шаг, бредя из ниоткуда в никуда, окруженные непроницаемой белизной.

В какой-то момент я вдруг понял, что имею дело с чем-то большим, чем просто погодный феномен. Недвижность тумана, идущий от него холод не могли быть только следствием сложившихся атмосферных условий. Я начал подозревать, а потом уверовал в то, что туман, окутавший в эту ночь Магик-Бич, – предзнаменование, символическая весть о грядущих событиях.

Мы с собакой шли по стране грез, где клубился дым давно погасших пожарищ, и дым этот не мог иметь никакого запаха в мире, полностью лишенном как вони, так и ароматов.

Воздух застыл, потому что ветры умерли и более не могли дуть. Тишина стояла такая, будто весь мир обратился в большой холодный камень, планетарная кора остыла, не бежали реки, исчезли приливы и отливы, более не существовало часов, потому что не осталось времени, которое требовалось измерять.

Когда мы с собакой остановились и замерли, белое ничто охватило нас, более не нарушаемое нашим движением, и мостовая начала исчезать из-под моих ног и из-под лап ретривера.

И такой ужас поднялся во мне, что я шумно и с облегчением выдохнул, когда внезапно шевельнувшийся хвост пса вырвал из тумана пятачок черного асфальта.

Но уже мгновением позже я почувствовал, что вошел в Долину смерти и даже куда-то дальше, в совершеннейшую пустоту, не содержащую ни единого атома этого мира, где не осталось никаких воспоминаний ни о природе, ни о созданных человеком вещах, и само это место уже не было местом, а только состоянием. Здесь не существовало надежды на прошлое и надежды на будущее, надежды на мир, каким он был, и надежды на мир, каким он мог бы стать.

Предчувствие дурного возникло не у меня в голове, нет, просто я шел сквозь ночь, которая являла собой предчувствие дурного. Черное – сочетание всех цветов, а белое – отсутствие цвета вообще.

Этот туман предвещал исчезновение уже несуществующего, вакуум в вакууме, конец истории вслед за абсолютным уничтожением.

Надвигалось так много смертей, что мог прийти и конец самой смерти, погибло бы все живое, никто не сумел бы избежать общей участи. Ужас, который на мгновение был сметен хвостом ретривера, вернулся и более не желал уходить.

Какое-то время я полностью отдавал себе отчет в том, что иду из ниоткуда в никуда, мой разум превратился в глубокий колодец, со дна которого я пытался кричать. Но, как и задержавшиеся в этом мире мертвые, которые приходили ко мне за помощью, не мог издать ни звука.

Оставалось только одно – безмолвно молиться, и я молился, просил о том, чтобы дорога эта привела меня в рай, место, где я вновь увидел бы и ощутил форму, цвет, запахи и звуки, в убежище от этой ужасной белой пустоты, в рай, в котором я сумел бы подавить ужас и вновь начал думать.

Из аморфных облаков смутно проступили прутья металлического забора. Я уже поднимался по ступеням, хотя не видел их.

Потом нашел тяжелую дверь, распахнул ее, но даже после того, как переступил порог и попал в мир света и тени (ретривер по-прежнему шел рядом), даже после того, как отсек предвещающий дурное туман, я не сразу понял, что это за убежище, куда привели меня Провидение и собака.

После того как белизна притупила все чувства, запахи полироли и свечного воска показались мне такими резкими, что на глазах выступили слезы.

Через комнату с низким потолком, со стенами, обшитыми деревянными панелями, я прошел в более просторное, лучше освещенное помещение, и только тут до меня дошло, что из нартекса я попал в неф церкви.

Рядом со мной тяжело дышал ретривер, от жажды и озабоченности, а возможно, и от первого, и от второго.

Боковые проходы мягко светились, но центральный лежал в тени, и по нему я направился к ограждению алтарной части.

И хотя я собирался посидеть на скамье первого ряда, пока не успокоятся закрутившиеся в тугую спираль нервы, опустился на пол: собака нуждалась в почесывании живота. Ретривер заработал всю любовь, которую я мог дать ему в моем нынешнем состоянии ума и души.

Когда я сокрушен и подавлен миром, который создало человечество (столь отличным от мира, дарованного нам), меня спасает, меня утешает только одно – абсурдность этого мира.

Дарованный мир сияет чудесностью, поэтичностью, смыслом. Созданный человечеством мир извращен эгоизмом и завистью. Здесь жаждущие власти циники создают из себя ложных идолов и у смиренных нет исторического наследия, потому что они с радостью отдают его своим идолам, в обмен не на вечную славу, а на редкое зрелище, не за хлеб, а лишь за обещание хлеба.

Существа, которые сознательно не желают видеть истину, которые радостно устремляются на дороги, ведущие исключительно к трагедии, безусловно, забавны в своей безрассудности, как забавны великие комики кино Бастер Китон, [29]29
  Китон, Джозеф Френсис (1895–1966) – наиболее одаренный и влиятельный, после Чаплина, комик немого кино. Прозвище Бастер (наверное, Везунчик) получил от знаменитого фокусника Гарри Гудини, когда в шестимесячном возрасте скатился с лестницы, не получив ни царапины.


[Закрыть]Лорел и Харди [30]30
  Лорел (Стэн Лорел, 1890–1965) и Харди (Оливер Харди, 1892–1987) – едва ли не самый успешный комедийный дебют в кино. Пик популярности пришелся на 1920—1940-е гг.


[Закрыть]и многие другие, знавшие, что нога, застрявшая в ведре, – это смешно, голова, застрявшая в ведре, еще смешнее, а уж упорные старания затащить рояль по лестнице, слишком крутой и узкой для такого подвига, – самое смешное, на что может сподобиться цивилизованное человечество.

Я смеюсь вместе с человечеством, не над ним, потому что ничуть не умнее других, более того, глупее многих. Я позиционирую себя как защитника и живых, и задержавшихся в этом мире мертвых, но сам не раз и не два застревал в ведре, то ногой, то головой.

Но в этот момент, находясь в церкви с собакой, вспоминая трупы в ванной комнате бунгало, тревожась о грядущем катаклизме, грозящем полным уничтожением, я не смог заставить себя улыбнуться.

Я мог бы впасть в депрессию, но жизненный опыт научил меня, что вскоре кто-нибудь (а скорее всего, я сам) угодит ногой в ведро.

И через несколько минут ретривер продолжал тяжело дышать, поэтому я велел ему оставаться на месте, а сам отправился на поиски воды.

Взгляд, брошенный в дальний конец нефа, подтвердил отсутствие чаши для святой воды на входе в церковь.

За алтарем висела большая абстрактная скульптура, которая, наверное, могла сойти за крылатую душу, но только если склонить голову влево, прищуриться и подумать о Большой птице с улицы Сезам.

Я открыл калитку в ограждении и прошел в алтарную часть храма.

Справа увидел простую мраморную чашу для крещения. Сухую.

Тут же подумал, что поить собаку святой водой не просто непочтительно, но, скорее всего, еще и святотатство.

Я двинулся дальше, к двери, которая, как я предположил, вела в ризницу, где хранились церковные одеяния и священник готовился к проповеди. В церкви Святого Варфоломея в Пико Мундо, где служил дядя Сторми Ллевеллин, к ризнице примыкала маленькая туалетная комната с умывальником.

Открыв дверь, я застал врасплох мужчину лет пятидесяти с небольшим, который наводил порядок в стенном шкафу. Плотный, но не толстый, чисто выбритый, с быстрой реакцией, но плохой координацией движений, при виде меня он отпрянул, зацепился ногой за ногу и плюхнулся на пятую точку.

Я извинился за то, что испугал его, он – за нехорошие слова, обращенные ко мне, но выругал он меня про себя, потому что с губ сорвалось только: «О-ох».

К тому времени, когда я помог ему подняться, он уже дважды едва не сбил меня с ног. Я объяснил, что ищу воду для моей собаки, а он представился как преподобный Чарльз Моран. Глаза священника весело поблескивали, и он заверил меня, что его падение – сущие пустяки в сравнении с падением Сатаны. Я видел, что к случившемуся он относится с юмором, и, конечно же, этим он расположил меня к себе.

Из мини-холодильника священник достал бутылку воды, из стенного шкафа – миску. Вдвоем мы пошли к золотистому ретриверу, который дожидался меня у ограждения алтарной части.

Преподобный Моран не заикнулся о том, что я поступил неправильно, приведя собаку в церковь, но спросил, как зовут пса. Клички я, конечно, не знал и не хотел объяснять, каким образом наши пути пересеклись, поэтому ответил, что его зовут Рафаэль.

В тот момент не мог сказать, почему я назвал ретривера Рафаэлем, а не Фидо. Только позже понял, что вдохновило меня на эту кличку.

Когда священник спросил, как зовут меня, я ответил, что Тодд.

Если и солгал, то лишь отчасти. Мои родители заверяли, что хотели назвать меня Тоддом, но в мое свидетельство о рождении вкралась ошибка… правда, это не объясняло, почему с тех пор они называли меня исключительно Оддом.

Кроме того, скажи я, что меня зовут Одд, уже мне пришлось бы многое объяснять, чтобы снять все вопросы. После тех приключений, которые выпали на мою долю во второй половине дня, я совершенно не хотел долго говорить.

Мы присели на корточки рядом с собакой, и преподобный Моран спросил, давно ли я приехал в город.

Я ответил, что месяцем раньше, и он спросил, не ищу ли я церковную общину, к которой хотел бы присоединиться. Я сказал, что в этот вечер заглянул сюда, чтобы помолиться, потому что моя жизнь свернула не в ту сторону.

Преподобный проявил должную сдержанность, не став расспрашивать меня о моих проблемах, положился на свое умение расположить к себе человека, надеясь, что в процессе задушевной беседы ему и так удастся все выяснить.

Хотя я пришел в Магик-Бич один (не считая Бу и Фрэнка Синатры), мне очень недоставало близких друзей. Я не люблю одиночества. Друзья мне необходимы. Это так важно, ощущать, что рядом есть люди, на которых я могу положиться, которые могут положиться на меня.

Хатч никак не тянул на друга, слишком уж он ушел в себя. И удивительную Блоссом я знал слишком короткое время, чтобы поделиться с нею сокровенным.

Преподобного совершенно не смущало присутствие в церкви незнакомца и собаки. Держался он легко и непринужденно, и, пробыв в его компании лишь несколько минут, я уже не чувствовал себя таким одиноким, как прежде.

О себе я ему ничего больше не сказал, но каким-то образом разговор перекинулся на Армагеддон. Удивляться не приходилось. В наше время для многих людей тема Судного дня становится все более актуальной.

Наконец преподобный Моран предположил, что Рафаэль, вероятно, еще и голоден, и я ответил, что вполне возможно, но мне не хотелось доставлять лишних хлопот. Священник заверил меня, что никакие это не хлопоты, у него тоже есть собака, и ушел, чтобы принести печенье из кладовой своего дома.

В присутствии Чарльза Морана я уже не так остро ощущал страх перед надвигающимся всеобщим уничтожением.

Собака потребовала внимания, и я с радостью пошел ей навстречу, потому что во взаимоотношениях собака – человек оба выступают психотерапевтами.

Но через несколько минут Рафаэль встал. Уши поднялись, насколько могли подняться уши ретривера. Он напрягся, глядя на дверь ризницы в алтарной части церкви.

Я предположил, что преподобный Моран возвращается с печеньем, которое собака унюхала издалека.

Но когда Рафаэль посмотрел в сторону нартекса, на парадную дверь, через которую мы вошли в церковь, встал и я.

«ВСЕ – СОСЕДИ, КАЖДЫЙ СОСЕД – ДРУГ».

Может, девиз города не относился к приезжим, пока они не прожили здесь год? Может, я не прочитал примечание, написанное более мелкими буквами на щите-указателе, который высился на въезде в город. Может, там и указывалось, что в первый год к тебе будут относиться с крайней подозрительностью.

Жизнь не научила меня подозревать священников, зато научила другому: никто не заслуживал большего доверия, чем собаки.

Я подошел к третьей скамье справа от центрального прохода. Вдоль спинки второй скамьи тянулся длинный деревянный карман, где лежали псалтыри для тех прихожан, что садились на третью.

Из левого кармана я достал бумажник Сэма Уиттла, наличие которого могло связать меня с трупом в ванне. Сунул его в темный промежуток между двумя псалтырями.

Не имело смысла раскрывать какую-либо информацию о себе, помимо имени Тодд. Вот почему из правого кармана я вытащил свой бумажник и отправил его вслед за бумажником Уиттла.

Вернулся к собаке, встал рядом, переводя взгляд с ризницы на нартекс, с нартекса на ризницу…

Первые двое полицейских вошли через парадную дверь, пересекли нартекс, двинулись по центральному проходу нефа. Они не вытащили пистолеты, но приближались, положив руки на их рукоятки.

Еще один полицейский появился из ризницы, прошел на алтарную платформу. Лет под пятьдесят как минимум, на десятилетие старше тех двоих, что шли по центральному проходу. С короткими, преждевременно поседевшими волосами.

Исходившая от него аура властности не имела ничего общего с формой. Появись он перед тобой в нижнем белье, ты бы все равно назвал его сэр и послушно выполнил любое его указание… или тебе пришлось бы заплатить высокую цену за неповиновение.

Следом за Короткой Стрижкой из ризницы вышел Чарльз Моран. Встретился со мной взглядом и не отвел глаз, но веселья в них я уже не увидел.

Я спросил почему, а когда он не ответил, спросил вновь, но преподобный, похоже, меня и не слышал, и не стал говорить со мной, хотя мы оба были живыми и не подчинялись закону молчания, нарушить который не могли задержавшиеся в нашем мире мертвые.