Текст книги "Мы"

Автор книги: Дэвид Николс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

79. Пол Ньюман

Звали мою спасительницу Регина, хотя это мог быть и псевдоним, и она оказалась ужасно милой.

– А как тебя зовут, мой новый друг?

– Пол, – ответил я и, чтобы уж быть до конца последовательным, добавил: – Ньюман. Пол Ньюман.

Не знаю, откуда взялся мой псевдоним. Ему явно не хватало достоверности, да и, скорее всего, он даже не был нужен. В конце концов, я не совершил ничего дурного. Но слишком поздно; на время я стал Полом Ньюманом.

– Здравствуй, Пол Ньюман. Проходи…

Я присел на какую-то пластмассовую платформу. Спальня, если это подходящее название для такого помещения, была оборудована раковиной и элементарным душем, освещалась темно-красным светом, и я на секунду подумал, какое это было бы отличное место для проявления фотографий. Дешевый вентилятор дул без всякой пользы, в углу стоял чайник. Была еще микроволновка, сильно пахло каким-то химическим вариантом кокоса.

– Я наблюдала за всем из окна. Тебе очень не повезло, Пол Ньюман, – сказала она и рассмеялась. – Это были здоровые парни. Думаю, они могли бы тебя убить или, самое меньшее, опустошить твой банк.

– Что ты ему сказала?

– Посоветовала обратиться в страховую компанию. У него есть страховка, так пусть ею воспользуется! Тебя трясет. – Она продемонстрировала, изобразив дрожание рук. – Хочешь чая?

– Очень кстати. Благодарю. – Мы ждали, когда вскипит чайник, и за это время я изучил ее голый зад, большой и рыхлый, который ни разу не удалился от моего лица больше чем на полметра. Я повернулся к окну на улицу, желая осмотреться с этой точки, и заметил, что здесь точно такой же офисный стул, какой когда-то был в моей лаборатории, но я не стал об этом говорить, а принялся смотреть телевизор.

– О, у вас тоже идет «Аббатство Даунтон»!

– Желаешь посмотреть что-то другое? – Регина дернула плечом и показала на маленькую стопку DVD.

– Нет-нет. Даунтон подойдет.

Не спрашивая, она добавила в чай два куска сахара и протянула мне кружку. Тогда я заметил, что руки у меня дрожат. Левую ладонь я использовал вместо блюдца. Не зная, что сказать, я поинтересовался:

– Ну и… давно ты здесь работаешь?

Регина рассказала, что занимается этим шесть или семь лет. Родители у нее нигерийцы, но родилась она в Амстердаме и начала здесь работать по рекомендации подруги. Зимой дела идут неважно, трудно оплачивать аренду маленькой кабинки без потока туристов, но у нее появились постоянные клиенты, на которых она может рассчитывать. Летом, наоборот, слишком большой наплыв, слишком большой, и она грустно покачала головой. «Мальчишники! – Она погрозила мне пальцем, словно это я их организовывал. Оказалось, многим мужчинам требовалась выпивка для храбрости, после чего они уже были ни на что не способны. – Им все равно приходится платить!» – сказала она чуть воинственно, а я рассмеялся, закивал и согласился, что это справедливо. Я спросил, знает ли она своих коллег, и она ответила, что все они в основном дружелюбны, хотя некоторых девушек обманом заманили сюда из России и Восточной Европы, что очень печалило и злило Регину.

– Они думают, что их нанимают для танцев, можешь поверить в такое? Танцовщицы! Можно подумать, где-то нужно столько танцовщиц! – Она помолчала немного и спросила: – А ты чем занимаешься, Пол Ньюман?

– Страховкой, – ответил я, сам поражаясь причудливым полетам своей фантазии. – Я здесь в отпуске, с женой и сыном.

– У меня тоже есть сын, – сказала она.

– Моему семнадцать.

– Моему только пять.

– Пять – чудесный возраст, – сказал я, хотя всегда считал подобные ремарки идиотскими.

Когда возраст перестает быть «чудесным»? «Пять – чудесный возраст, зато пятьдесят четыре – ублюдочный» – по логике вещей получается так. Как бы там ни было, пятилетний сын Регины проживал в Антверпене со своими дедушкой и бабушкой, поскольку она не желала, чтобы кто-нибудь из них видел ее на работе; в эту минуту атмосфера маленькой комнаты приобрела торжественный характер, мы помолчали где-то с минуту, следя за событиями под лестницей Даунтона и размышляя над сложностями родительской участи.

Но в целом это была интересная и познавательная беседа, хотя несколько иного рода, чем я ожидал в этот вечер, но все равно я чувствовал, что между нами установилась какая-то связь. Впрочем, я также сознавал, что трачу ее время, а также что она практически голая, поэтому я поднялся и потянулся за бумажником.

– Регина, ты была очень добра, но мы проговорили какое-то время, поэтому я хочу расплатиться…

– Ладно, – дернула она плечом. – Пятьдесят за полное обслуживание.

– Нет! Нет, нет, нет. Мне не нужно полного обслуживания.

– Ладно, Пол Ньюман, тогда скажи, что тебе нужно.

– Абсолютно ничего! Я здесь с семьей.

Она снова дернула плечом и забрала у меня кружку:

– У всех есть семья.

– Нет, мы приехали сюда ради Рейксмузеума.

– Ну да, – рассмеялась она, – я часто выслушиваю это.

– Жена сейчас с сыном. Единственная причина, почему я здесь вообще оказался, – искал один китайский ресторан. – (Тут она еще больше развеселилась.) – Прошу, Регина, не смейся надо мной, я говорю правду. Я просто искал, где бы… Я просто хотел найти…

В эту секунду испытанный шок все-таки взял свое, усугубив стрессы и напряжения последних дней, потому что, сам не знаю почему, я вдруг начал всхлипывать, нелепо, прерывисто, согнувшись на своей виниловой скамейке и закрыв рукой глаза, словно маской.

Хотелось бы мне поведать в этом месте, что Регина велела мне убрать деньги, а потом прижала меня к своей теплой мягкой груди и приголубила, как обязательно случилось бы в каком-нибудь претенциозном фильме или романе. Две потерянные души встретились или тому подобная чепуха. Но в реальной жизни потерянные души не встречаются, а продолжают бродить сами по себе, и мне кажется, со всей честностью, она была смущена не меньше моего. Нервный срыв в освещенной красной кабинке нарушал этикет, поэтому Регина с ощутимой поспешностью забрала оставшиеся сто евро, поднялась и распахнула дверь:

– Прощай, Пол Ньюман. Ступай и отыщи свою семью.

80. Веселые времена

В кафе «Веселые времена» играли «Величайшие хиты» Боба Марли, которые даже я отверг бы, как слишком очевидный выбор. Мой нарконаставник, высокий юноша по имени Томас, с клочковатой бородой и высоким свистящим голоском, поинтересовался, чего я хочу, и я попросил нечто, что могло бы меня одновременно успокоить и взбодрить, не слишком сильное; такой сорт существует? Видимо, да, потому что он дал мне смесь под названием «Ананасное золото» и, как хороший врач, посоветовал не мешать ее с алкоголем, хотя он опоздал с подобным советом, поскольку я успел посетить несколько баров.

Вернувшись в свой номер для новобрачных, я достал телефон и прочел целую серию текстов от Конни, представлявших, как я воображал, спираль помешательства:

Ты где?

Позвони!!!

Здесь весело!! Присоединяйся

приходи повеселимся

ты в порядке милый?

милый старичок позвони мне!!!

люблю тебя сильно

Но даже последнее сообщение не смогло меня приободрить. Интересная фраза «я тебя люблю», потому как любое небольшое изменение – отсутствие «я», прибавление слов вроде «очень» или «сильно» – делает ее бессмысленной. Я широко распахнул окна, настроил джакузи на массаж, сложил свое барахлишко в углубление на краю и забрался в ванну.

Хотелось бы мне сообщить о какой-нибудь галлюциногенной одиссее. Вместо этого на меня нахлынула все та же меланхолия, которую я обычно ассоциирую с тремя пополудни на следующий день после Рождества. Боже правый, неужели люди действительно садятся в тюрьму за такое? Голова гудела от пульсирующей боли, какая случается в слишком горячей ванне, и это ощущение усиливалось от того факта, что я действительно сидел в слишком горячей ванне, которая бурлила и пузырилась, словно отвратительная запеканка. Наркотику не удалось вызвать желанную амнезию. Если на то пошло, я лишь сильнее осознал крушение своих надежд. Несмотря на все мои усилия – или, может быть, благодаря им, – семья Петерсен пошатнулась. Будь нас двое или четверо, наверное, можно было бы обрести какое-то равновесие. Но вместе мы обладали грацией трехногого пса, ковыляющего с места на место.

Мне совсем поплохело. Комната пахла как горящая полочка со специями, а ведь это был номер для некурящих, что только усиливало мою паранойю. Сердце билось слишком быстро, я не сомневался, что оно вот-вот лопнет, как у отца, и я испущу дух подобно какой-нибудь рок-звезде на полу амстердамского секс-отеля после трех кружек пива и двух затяжек очень слабенькой смеси. Прижав руку к груди, не удосужившись вытереться, я с трудом доплелся до нашей нелепой кровати и потом долго ждал под сырыми простынями возвращения Конни.

Она появилась в три утра, совсем как в то первое лето. Я твердо решил, что буду дуться, но она была такой ласковой под действием наркотиков, положила голову мне на плечо. Ее волосы пахли дымом, дыхание отдавало незнакомым алкоголем, я также уловил легкий и неотталкивающий запах пота.

– О боже, – прошептала она, – какая ночь!

– Было весело?

– Для подростков – да. Мы отправились слушать ансамбли! Ты получил мои сообщения? Нам тебя не хватало. Где ты был?

– Я познакомился с проституткой. Ее зовут Регина. Потом я несколько перебрал с джакузи.

– Неужели правда? – рассмеялась она.

– Где Алби?

– Он в соседнем номере. Кажется, привел с собой друзей.

И точно, из-за дверей, соединяющих наши номера, послышался смех, а потом аккордеон заиграл «Brown-Eyed Girl».

81. Крашеные половицы

С этого момента больше не было возвращения в три или четыре утра. Теперь мы ложились спать и просыпались вместе, стояли у раковины и чистили зубы, приобретая совместные привычки и причуды, начав процесс, когда все новое и волнующее становится знакомым, затертым и любимым. А именно…

Конни всегда дремлет, когда звенит будильник, а я уже бодрствую. Конни надевает лифчик в первую очередь, я же начинаю с нижней половины, а затем перехожу к верхней. Конни предпочитает обычную зубную щетку, а я верен электрической. Конни часами висит на телефоне, я говорю кратко и по существу. Конни разрезает жареного цыпленка, как хирург, я готовлю превосходное рагу. Конни опаздывает на самолеты, тогда как я люблю приезжать в аэропорт за два часа до вылета, как положено, поскольку к чему это требование, если его не выполнять? У Конни талант к подражанию и танцам, у меня его нет. Конни не любит кружки, но редко пользуется блюдцем, когда пьет чай из чашки, постоянно пережаривает тосты, ненавидит, когда дотрагиваются до ее ушей или что-то в них шепчут, слизывает джем с ножа, разгрызает кубики льда и иногда, что приводит меня в шок, ест сырой бекон прямо с разделочной доски. Конни любит чернушные драмы, завоевавшие награды, старые мюзиклы и бранящихся политиков на новостных программах. Мне нравятся документальные фильмы об экстремальных погодных условиях. Она не любит тюльпаны и розы, цветную капусту и брюкву и уминает томаты, словно яблоки, вытирая сок с подбородка большим пальцем. Она красит ногти на ногах перед телевизором воскресными вечерами, по очереди поднимая каждую ногу; оставляет в отверстии раковины немыслимое количество волос и никогда их не убирает; у нее жуткая вмятина на черепе, которую она почему-то называет «металлической пластиной»; вмятина эта осталась у нее с детства после несчастного случая на подкидной доске в бассейне; у нее на удивление много черных пломб, крупная родинка на левом плече, по два прокола в каждом ухе. После нее на подушке остается легкий запах, она предпочитает красное вино белому, считает, что шоколад перехваливают, и обладает способностью спать бесконечно и где угодно, даже стоя, если захочет. Мы делали эти открытия каждый день, затем раздевались по разные стороны кровати, в которой занимались любовью 90 процентов наших ночей, потом 80, потом 70. Мы становились свидетелями всех мелких заболеваний, расстройств желудка, грудных инфекций, ногтевого грибка, вросших волосков, нарывов и сыпи, что лишает человека, за которого мы себя выдавали, первоначального блеска. Не важно, никакой паники, такие вещи случаются, зато мы теперь вместе ходили покупать продукты, толкая тележку слегка смущенно, пробуя, каково это – заниматься домашними делами. Мы завели то, что иронично прозвали наш «бар», и из всех зарубежных поездок привозили отвратительные ликеры. Мы поспорили по поводу чая: Конни предпочитала ароматизированные, отдававшие медициной сорта, а я – обычные чайные пакетики. Еще раз мы поспорили, когда она сломала мой холодильник, решив разморозить морозильную камеру с помощью отвертки, затем еще один раз по поводу эффективности китайской медицины, а потом насчет мебели, в результате чего мой вполне приличный диван-кровать был заменен продымленным, продавленным, обитым бархатом диваном из дома Конни. Ковровое покрытие, выбранное за его нейтральный цвет и прочность – «офисные ковры», как она его называла, – было содрано. И мы вместе покрасили все половицы, как и положено молодой паре.

Произошли и другие изменения. В те дни Конни отличалась ужасающей неряшливостью. Сейчас она не такая, и, наверное, это мне удалось на нее повлиять, но в те дни она имела обыкновение оставлять повсюду колпачки от ручек, фантики от конфет, заколки и шпильки, пластыри, блестки от костюмов, винты от сережек, пачки бумажных носовых платков, жвачку в фольге, иностранную мелочь. Для нее было обычным делом сунуть руку в просторный карман пальто и вместо ключей от квартиры вытащить маленький гаечный ключ, украденную пепельницу, высохший огрызок яблока или косточку от манго. Книги она оставляла раскрытыми на туалетном бачке, ношеная одежда оказывалась отброшенной в угол, как опавшие листья. Ей нравилось оставлять грязную посуду «отмокать» – чистый самообман, который я терпеть не мог.

Но чаще всего я не обращал на это внимания. Свет по-другому падает в комнате, где еще один человек; он отражается и преломляется, поэтому, даже когда она молчала или спала, я все равно знал, что она рядом. Мне нравилось видеть следы ее присутствия, обещавшие возвращение, нравилось то, как она изменила атмосферу моей мрачной, тесной квартирки. Я был здесь несчастлив, но это ушло в прошлое. Я словно излечился от изнуряющей болезни и теперь не мог нарадоваться. «Домашнее блаженство» – эти два слова вместе имели для меня глубокий смысл. Не хочу брать неверную ноту, но мало что делало меня таким счастливым в жизни, как вид белья Конни на моем радиаторе.

82. Килбёрн

Лондон тоже изменился. Город, всегда казавшийся убогим и серым, плохо задуманным, непрактичным и мрачным, теперь стал для меня обновленным. Конни была уроженкой Лондона и знала его как свои пять пальцев. Уличные рынки и питейные заведения, китайские, турецкие, тайские магазинчики и рестораны с жирными ложками. Все равно что прожить всю жизнь в каком-нибудь скучном доме, а потом вдруг сделать открытие, что в нем есть еще сотня комнат, переходящих одна в другую, и в каждой полно удивительного, красивого или шумного. Город, в котором я жил, теперь обрел смысл, потому что в нем жила Конни Мур.

Спустя полтора года мы продали мою квартиру в Балхеме, сложили вместе наши сбережения, чудом получили совместную ипотеку и приобрели жилье, которому предстояло стать нашим. На этот раз к северу от реки, квартира на последнем этаже в Килбёрне – просторная и светлая, подходящая для вечеринок (последний критерий меня раньше как-то не волновал), с маленькой, но приятной лишней комнаткой. Назначение этой комнаты не уточнялось. Возможно, в ней кто-нибудь из гостей заночует или, возможно, Конни снова начнет рисовать – она уже давно не рисовала, несмотря на мои уговоры, отказалась от своей доли в студии и посвящала все время работе в галерее в Сент-Джеймсе. У художников, объясняла она, есть несколько лет после колледжа, чтобы заявить о себе, но с ней, как она считала, этого не случилось. Она по-прежнему продавала картины, но не так часто, и не заменяла их новыми работами. Что ж, возможно, теперь она получит необходимое ей пространство. «А это… – сказала Конни подруге Фрэн, распахивая дверь, – детская!», и обе рассмеялись.

Мы и в этой квартире свернули ковры и позвали гостей на новоселье, первую вечеринку в моей жизни, которую я устроил. Мои друзья из лаборатории поглядывали на ее богемных друзей, совсем как соперничающие банды на подростковой дискотеке, но мы подали коктейли, а один из друзей Конни, музыкант, взялся быть диджеем, и вскоре все танцевали – танцевали, в моем собственном доме! – и два клана объединились после энергичного шейка. В полночь пришли жаловаться соседи. Конни сунула им в руки напитки и велела переодеть пижамы. Вскоре они тоже танцевали.

– Ты видишь это? – спросила моя сестра Карен, подвыпившая и довольная, крепко обхватив нас с Конни за шею. – Моя идея! – Она обняла нас чуть крепче. – Только представь, Ди, если бы ты остался дома в тот вечер. Представь!

Когда последний гость наконец ушел, мы заварили крепкий кофе и встали вместе к раковине, чтобы вымыть стаканы, любуясь рассветом сквозь открытые окна, смотрящие на крыши Лондона. С неохотой был вынужден признать, что мне следовало за многое благодарить сестру. Хоть это и не моя область исследования, я знаком с теорией альтернативных реальностей, просто не привык жить в той, которая мне больше всего нравилась.

83. Две узкие кровати, сдвинутые вместе

За те годы столько много произошло изменений, что стало невозможно скрывать правду от моих родителей, и поэтому однажды на Пасху мы двинулись на восток. Конни оказалась по недоразумению уверенным водителем и владелицей побитого старого «вольво»: окошки по периметру обросли мхом, а пол был густо усеян пакетами из-под чипсов, треснувшими кассетными футлярами и старыми картами. Машину она вела с какой-то агрессивной небрежностью, переключая музыку чаще, чем рычаг скоростей, так что напряжение успело возрасти до предела, когда мы остановились у дома моих родителей, викторианской постройки из красного кирпича, с аккуратным газоном и гравийной дорожкой, разровненной граблями.

С родственниками Конни я встречался много раз. Невозможно было не встречаться, учитывая близость, и в общем и целом мы с ними прекрасно ладили. Ее сводные братья окружали меня на семейных событиях, называя «профессором», и наперебой приглашали посетить различные закусочные на северо-востоке Лондона, настаивая: «Все, что захочешь, за счет заведения». Кемаль, ее отчим, считал меня «истинным джентльменом» и гораздо лучшей партией, чем те хулиганы, которых она обычно приводила в дом. Только Шерли, мать Конни, оставалась скептически настроенной. «Как Анджело? – обыкновенно интересовалась она. – Чем занимается Анджело? Ты видела Анджело?» – «Это оттого, что Анджело частенько с ней флиртовал», – объясняла Конни, но ни разу не предложила, чтобы я тоже пофлиртовал с ее матерью.

Приехав к родителям, я подумал, не стоит ли Конни пофлиртовать с моим отцом и, возможно, выманить его из колючей раковины. Может быть, попробовать? Когда мы подкатили, занавески дернулись. Отец помахал нам из окна, а мать уже стояла в дверях. Привет, не возражаете снять обувь?

Конни была совершенно очаровательна, разумеется, но я всегда полагал, что с родителями следует разговаривать, отчетливо произнося слова, тем же вежливым тоном, который используют для таможенников и полицейских, и вести разговор в строгих рамках. Какой чудесный дом, мы привезли вам цветы, нет, вина мне больше не наливать! Конни, однако, вообще не изменила тона и просто разговаривала с ними как с обычными людьми.

Но ведь они не были обычными людьми – они были моими родителями. Конни была обаятельна и остроумна, но отец почуял в ней богему и сразу встревожился. Мать была поражена. Что за привлекательное, гламурное, прямодушное создание, которое держит за руку ее сына? «Она очень жизнерадостна», – прошептала мать, пока вскипал чайник. Можно подумать, я явился к ним в огромной меховой шубе. Устроить нас в отдельных комнатах было бы чересчур по-драконовски, но, несмотря на то что в доме была прекрасная двуспальная кровать, нас провели в свободную комнату с двумя узкими спальными местами, моя мать открыла дверь и придержала ее, словно говоря: «Вот ваше логово разврата и позора». Конни никогда не избегала битв, и я живо представил, как родители, сидевшие внизу в столовой, уставились на потолок, так и не донеся до рта сигареты, когда мы с Конни с хохотом сдвигали кровати. Подростковый бунт в возрасте тридцати трех лет.

Революция продолжилась за ужином. Несмотря на то что родители дымили, как пара горящих шин, они довольно сдержанно относились к алкоголю и держали несколько древних бутылок в садовом сарае, среди пауков. Херес – для пропитки бисквита, бренди – на случай шока. Алкоголь развязывал языки, снимал запреты, а запреты в этом доме были в большом почете. Когда стало ясно, что родители не собираются открывать бутылку, которую мы привезли с собой, и что она присоединится к миниатюрному виски и свернувшемуся «Адвокату» в конце сада, Конни громогласно заявила, что «выскочит на минутку прикупить еще вина», и вернулась с двумя бутылками и, как выяснилось позже, со шкаликом водки, спрятанным в пальто.

Хотелось бы мне сказать, что алкоголь разрядил обстановку. За ужином, под жирную свинину, разговор зашел об иммиграционной политике, поскольку, как известно, ничто так не объединяет людей, как тема иммигрантов. К этому моменту мы все успели выпить, особенно Конни и мой отец, и мать задала вопрос о смешении рас в Килбёрне по сравнению с Балхемом. Там по-прежнему больше ирландцев, чем выходцев из Западной Индии или Пакистана? Подразумевалось, наверное, что ирландцы в некотором отношении «не так плохи». Конни ответила в спокойном тоне, что в Килбёрне много диаспор, что часто люди путают жителей Пакистана и Бангладеш, а это все равно что путать Италию с Испанией, и что смешение рас придает Лондону особую прелесть. Но чувствует ли она себя в безопасности по ночам? – поинтересовался отец.

Описывать последующий спор, видимо, нет необходимости. В защиту родителей скажу, что их взгляды разделяют многие, но они выражали их с непомерным гневом, отец согнул палец и долбил им невидимое оконное стекло, приводя свои сомнительные аргументы, и вскоре Конни уже кричала: «Мой отчим – турок с Кипра, так что, ему следует вернуться домой? Мои сводные братья наполовину англичане, наполовину киприоты. А как насчет мамы, в ней намешана английская, ирландская и французская кровь, но она вышла замуж за иммигранта – ей тоже следует уехать?»

– А что, если нам поменять тему разговора? – предложил я.

– Нет, мы этого не станем делать! – с жаром за явила Конни. – Почему ты всегда хочешь поменять тему разговора?

И мы продолжили. Конни намекала – возможно, даже высказала это прямо, – что мои родители ни больше ни меньше как провинциальные изуверы. Родители же утверждали, что Конни «не живет в реальном мире», что она не ждет муниципального жилья с тремя ребятишками, что вряд ли она потеряет работу в своей шикарной галерее из-за того, что кто-то сошел с корабля, прибывшего из Польши.

– Из Польши не ходят корабли, – строптиво заявила Конни, – оттуда прилетают.

Наступила пауза, и мы все взглянули на наш остывший ужин.

– Ты ничего не говоришь, – обиженно произнесла мать.

– Что ж, я согласен с Конни, – сказал я.

Я почти всегда соглашался с Конни. Даже если бы Конни доказывала, что Луна полностью состоит из сыра, я бы и тогда с ней согласился. Отныне я собирался всегда становиться на ее сторону, мои родители поняли это и огорчились, как мне кажется. Но какой у меня был выбор? В любой битве ты принимаешь сторону тех, кого любишь. Просто так заведено.