355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дэвид Моррелл » Черный вечер (сборник) » Текст книги (страница 8)
Черный вечер (сборник)
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 11:58

Текст книги "Черный вечер (сборник)"


Автор книги: Дэвид Моррелл


Жанры:

   

Ужасы

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Повсюду черное, белое и красное

«Black and White and Red All Over» 1985

Следующие три рассказа были опубликованы в 1985 году в серии «Ночные видения». Объединяет их тема лицевой и оборотной стороны успеха. Каждый посвящен представителям определенной профессии, в первом случае – почтальону. Этот рассказ мне особенно дорог, потому что мой сын Мэт в подростковом возрасте разносил газеты. Карманных денег он получал более чем достаточно, но в двенадцать лет каждому хочется быть самостоятельным и независимым.

Чтобы успеть до школы, приходилось вставать в половине шестого, и мы с женой, как могли, ему помогали. Зимой я частенько его подвозил, особенно после того, как в соседнем городке пропали два мальчика-почтальона. Их так и не нашли... Поэтому отчасти этот рассказ о том, как страшно бывает почтальонам холодными зимними утрами. Сейчас газеты развозят на машинах, но кое-где в провинции по-прежнему работают девочки и мальчики, так что в следующий раз, когда они к вам постучат, дайте им на чай.

* * *

Наверное, завтра вы прочтете обо мне в газетах. Если живете на углу Бентон и Сансет-стрит, то эти самые газеты должен был принести вам я. Сегодня меня заменил папа, потому что я попал в больницу со сломанной рукой и разбитой головой. Представляете, один день не вышел, а скучаю по работе. Я ведь с девяти лет разношу газеты, ежедневно, даже в Новый год и Рождество. Если думаете, что сегодня утром мне удалось выспаться, ошибаетесь. Медсестры будят в несусветную рань, совсем, как мама, которая заставляет вылезать из кровати и надевать кальсоны, потому что на улице холодно. Хуже всего поздней осенью и зимой: на велосипеде не проедешь, приходится ходить пешком, в темноте выискивая номера домов, где живут новые клиенты.

Хотите узнать, как я работаю? Каждое утро парень из типографии выгружает сверток с газетами, которые, пока я одеваюсь, папа перекладывает в мой рюкзачок. Довольно часто попадаются карточки с новыми именами и адресами тех, кто от подписки отказался. Перед выходом мы с мамой составляем список и подсчитываем, кто сколько мне должен, особенно, если клиент появляется или уходит посреди недели. Наверное, со стороны все кажется сложным и занудным, но папа говорит, что к любому делу нужно относиться серьезно. Думаю, он прав, потому что получается у меня весьма неплохо, а того, что я зарабатываю, хватает на новые диски и компьютерные игры, и это при том, что треть от заработка папа кладет мне на счет.

Впрочем, вам интереснее послушать о клиентах. Удивительно, как быстро привязываешься к тем, кому доставляешь газеты. Совершенно чужие люди, а я могу сделать их чуть счастливее. Я ведь ни разу не опоздал и не прогулял, за исключением того дня, когда лежал с температурой, и сегодняшнего, но об этом разговор особый... Сейчас мне не до газет: на голову давит тугая повязка, на руке тяжелый гипс. Гипс я разрисовал маркерами, а медсестры написали на нем разные приколы. Жду не дождусь, чтобы показать их ребятам, однако врачи говорят, это случится недели через две.

Работая почтальоном, замечаешь разные мелочи. Например, после футбольного матча люди встают задолго до моего прихода и с нетерпением ждут газет, чтобы узнать подробности.

Или, к примеру, дом на Джилби-стрит, во дворе которого целую неделю пахло так, что приходилось зажимать нос. Иногда даже это не помогало, и меня рвало. Словно огромный мешок картошки сгнил. Мои газеты никто не забирал, они так и лежали на крыльце, и однажды я рассказал об этом папе. Он как-то странно посмотрел на маму и сказал, что попробует разобраться. Наверное, решил, что там кто-нибудь умер... Я уже представлял кровавое убийство, а впоследствии выяснилось, что хозяева просто уехали в отпуск, а ужасный запах стоял от сгнивших мешков с кухонными отбросами, которые они оставили во дворе.

А еще Карриганы: он прошлым летом потерял работу, а она любит красивую одежду. В результате – постоянные скандалы из-за денег, даже в шесть утра, когда я приношу газеты. Неужели двадцать четыре часа в сутки ругаются?

А старый мистер Бланшар? Мама говорит, у его жены лейкемия. Наверное, это так, потому что миссис Бланшар я уже несколько месяцев не видел, зато сам старик с самого утра на ногах. Окна в гостиной не зашторены, и я вижу, как он, сгорбившись, сидит в высоком кресле. Его всхлипывания слышны даже на улице. Мне так его жаль, что на глаза наворачиваются слезы. Я хотел бы ему помочь, только не знаю как.

И, наконец, мистер Ланг с одутловатым лицом, красным носом и злыми глазами. Он постоянно жалуется, что газеты слишком дороги, а я его обсчитываю. Ничего подобного! Два месяца назад он чуть не набросился на меня с кулаками, и теперь к нему ходит мой папа. Он говорит, мистер Ланг очень неплохой человек, и все его беды от виски, но мне все равно. Не буду к нему ходить, и точка!

Наверное, я испугался после того, как в прошлом месяце в Гранит-Фоллз пропал мальчишка-почтальон. Родители забили тревогу, когда в воскресенье утром не дождались его к завтраку. А потом начались звонки от соседей, которые так и не получили утренних газет. Сумку с газетами нашли в двух кварталах от дома на заброшенной стоянке. Родители прочесали весь город, газета, на которую он работал, опубликовала фото... Парня так и не нашли. В полиции считают, что он убежал, но разве в такой холод убежишь? Кто-то из инспекторов заявил, что родители сами сжили мальчишку со свету; те подняли шум и пригрозили подать в суд за моральный ущерб. А потом какой-то кретин решил поразвлечься: позвонил родителям и сказал, что их сын у него. Полиция отслеживала все звонки и тут же нашла шутника. Никакого мальчика у него не оказалось, зато появилась куча проблем.

Гранит-Фоллз от нас совсем недалеко. Папа говорит, что маньяк может оказаться и в нашем городе. Работу бросать не хотелось: я уже привык к деньгам. Однако определенные опасения появились, самому-то пропадать не хочется. Не маленький, знаю, что творят с мальчишками маньяки-извращенцы. Несколько дней папа ходил со мной, потом снова стал отпускать одного. Я всегда брал с собой фонарик и бежал чуть ли не бегом. Утром, когда некого позвать на помощь, обычный шелест ветра пугает до смерти. Но прошел месяц, и я начал успокаиваться и стесняться того, что вел себя как дитя. Все возвращалось на круги своя: толком не проснувшись, я доставлял газеты, а потом несся домой, к свежеотжатому апельсиновому соку, который к моему возращению готовила мама. Если оставалось время, даже ложился вздремнуть до школы. После улицы под одеялом так тепло и уютно!

Три недели назад пропал еще один мальчик, на этот раз у нас, в Кровелле. Полиция суетилась не меньше, чем в Гранит-Фоллз, «Газетт» опубликовала фотографию, родители предложили вознаграждение... В результате нашли лишь пустой рюкзачок. В полиции говорят: «Идентичный почерк налицо». Да любому ясно, что мальчишки исчезли одинаково и не могли убежать вместе, тем более в такой снег.

Еще одна деталь: в дни, когда пропали ребята, мела сильная метель, и никаких следов не осталось. В непогоду дети не убегают, значит, случилось непоправимое. Другие мальчишки-почтальоны начали бастовать, в основном поддавшись уговорам родителей. Они требовали, чтобы к нам приставили вооруженную охрану, но в полиции элементарно не хватало людей. Редакция «Газетт» умоляла не бросать доставку: без нас они закроются. Мы подписали соглашение, обязывающее ежемесячно отдавать семьдесят пять центов на страховку. Если что случится, редакция выплатит компенсацию.

После этого папа вообще голову потерял. Он велел бросить работу, и я почти согласился, но в конце концов не смог отказаться от денег, которые привык тратить по субботам. Папа дразнил меня маленьким капиталистом: мол, когда вырасту, буду за республиканцев голосовать. Ничего подобного, в прошлом году я выиграл школьный кросс, так что от любого маньяка убегу! Мы долго смеялись и договорились, что будем ходить вместе, а мама сразу в слезы. Да, женщины всегда плачут... Я успокаивал как мог: мол, я быстро бегаю, и опасность угрожает мне только в метель. Папа похвалил за наблюдательность, а мама лишь головой покачала и сказала: «Посмотрим», что не сулило ничего хорошего.

И все-таки она согласилась. На следующее утро мы пошли вместе с папой. Холодно, снег скрипит под ногами, а воздух такой свежий, что дышать больно. С папой мне не страшен никакой маньяк, тем более что каждый звук эхом разносится по всей улице. В ясную погоду хорошо, зато в метель... Каждый вечер я молился, чтобы утро выдалось ясным, и, когда, проснувшись, видел на небе звезды, чувствовал: ледяные клешни страха разжимаются.

Мы так и ходили с папой, пока он не слег с гриппом. Отказавшись отпустить меня одного, со мной пошла мама. Не поверите, она боялась в сто раз больше, чем я! Словно ненормальные, мы носились от дома к дому и каждую секунду оглядывались. Все было как обычно: мистер Карриган орал на жену, мистер Бланшар плакал, а мистер Ланг пил пиво. Увидев последнего, я так испугался, что чуть в штаны не наложил. Он предложил мне зайти погреться, но я со словами: «Нет-нет, спасибо, мистер Ланг» – отступил, совершенно забыв о ступеньках. Мог руку сломать, если бы не упал в сугроб. Хозяин бросился мне на помощь, но я быстро поднялся и убежал.

В последнее воскресенье небо не вняло моим молитвам. Услышав завывание ветра, я остолбенел. По спине пробежал холодок: снег такой густой, что ни дома напротив, ни клена в саду не видно. В комнате тепло и уютно, а я дрожу, словно на ветру. Идти не хочется, но, если скажу маме, она заставит меня уволиться. Нет, нужно идти: я быстро надел теплый тренировочный костюм, старый пуховик, перчатки и лыжную маску.

Со мной собираются и папа и мама, вот так дела! Ничего особенного не случилось, мы быстро обошли дома, а вернувшись, приготовили горячий шоколад. Раскрасневшись от мороза, мы улеглись спать, а когда проснулись, папа включил радио. У нас в Кровелле пропал еще один маленький почтальон. Да уж, почерк так почерк... Пропали три мальчика, все в метель, двое – из нашего города.

Метель бушевала, так что и на этот раз полиции не осталось никаких следов. Даже рюкзачок не нашли... Кое-кто из группы розыска получил обморожения и вернулся домой. Пропавший мальчик жил на другом конце города, однако папа все равно пошел помогать полиции. Улицы так занесло, что на машине не проедешь – пришлось идти пешком. Вернулся отец уже затемно, парка в инее. Никак не мог согреться, все сидел у камина, растирая покрасневшие руки. Мама отпаивала его горячим бульоном, и через час он заснул прямо в кресле. «Все, хватит, увольняйся!» – сказала мне она.

Спорить я не стал. В Кровелле живет пятьдесят тысяч человек. Допустим, три четверти из них получают газеты; если у каждого почтальона примерно по сорок клиентов, то получается семьсот пятьдесят мальчиков. Никогда бы не подумал, что нас так много! У маньяка большой выбор, и шансы, что беда случится именно со мной, ничтожно малы, однако в половине шестого утра царствуют совсем другие законы. Диски и компьютерные игры – это хорошо, но разве стоят они того, чтобы рисковать жизнью? Уложив папу, мама стала смотреть в окно гостиной. Опять плачет... Я подошел к ней. Метель стихла, в ярком свете фонаря в воздухе парили пушистые снежинки. Идиллический зимний пейзаж, почти как на рождественской открытке, но никакого умиротворения я не почувствовал. Где-то под пушистым белым покрывалом лежит ранец с газетами, словно памятник на могиле мальчика, которому не суждено стать мужчиной. В гостиной работал обогреватель, но я замерзал даже под теплыми воздушными струями.

Итак, увольняюсь...

Папа говорит, что внутри каждого из нас есть биологические часы. Именно они помогают просыпаться за пять минут до того, как начинает звонить будильник, или подсказывают, что ужин готов и пора домой. Мне больше не нужно разносить газеты, а я продолжал вставать в половине шестого, хотя мама меня не будила.

«Быстрее, скорее!» – мелькало в непроснувшемся мозгу; потом, вспомнив, что больше не работаю, я снова закрывал глаза. Однако сон не шел, и я апатично смотрел на электронные часы, которые получил на прошлое Рождество. Без двадцати шесть. Без пятнадцати. Ничего плохого ведь не делал, почему же я чувствую себя виноватым? Я выполз из постели и раздвинул жалюзи. На подъездной дорожке одинокие следы шин, их оставил парень из типографии вместе с пачкой газет, упакованной в темный пластиковый мешок.

По воскресеньям редакция закрыта, а рабочий день у них с восьми, так что я не успел сообщить, что увольняюсь. В воображении вспыхивали яркие образы: мои клиенты просыпаются, уверенные, что получат свежую газету, смотрят – кто в окно, кто на часы, – а ее нет. Скоро начнут звонить, выяснять, не заболел ли я. Чем дальше, тем тяжелее становилось на душе, пока не вспомнились папины слова: «Если работать, так работать». Я быстро оделся: кальсоны, джинсы, свитер, пуховик, и пошел будить папу. Казалось, после вчерашних поисков он осунулся и постарел. Мне нужно разнести газеты, получатели ждут, а в редакции надеются.

Папа недовольно поджал губы, потом медленно кивнул. Слава богу, он меня понимает!

Мама, естественно, устроила сцену, но папа сказал, что идет со мной. Интересно, от чего я дрожу: от холода или от страха? Нужно торопиться, ведь мы вышли на полчаса позднее обычного. Обойдем сорок адресов, даже тех, кто, не дождавшись газеты, уехал на работу. Кое-кого из клиентов мы встретили прямо на улице: кто чистил крыльцо, кто заводил машину. Все, абсолютно все были рады меня видеть: люди уже отчаялись получить утренние газеты, а я оказался надежным, как всегда. Мужчины пожимали мне руку, даже мистер Ланг и тот дружески похлопал по спине и назвал «парнем что надо». Дома нас ждала мама и горячие блинчики с кленовым сиропом. Боже, да я голоден как волк. Вместо обычного какао папа налил мне горячий кофе. М-м-м, какой у него аромат, терпкий, бодрящий. Торжественно подняв бокалы, мы с папой чокнулись, и я почувствовал себя совсем взрослым. Мы молодцы, уверен: мама нами гордится.

Однако решение принято. Мама позвонила в редакцию и сообщила, что я увольняюсь. Сначала я почувствовал огромное облегчение, будто с плеч сняли тяжелую ношу, а потом пустоту. Как же теперь без дисков, компьютерных игр и кино? Самостоятельным быть так здорово! Я уже скучал по работе. Мне нравилось разносить газеты, общаться с людьми, в конце недели пересчитывать выручку.

В школе никак не удавалось сосредоточиться. Учительница математики спросила, не болен ли я. Пришлось извиниться и сказать, что не выспался. Вот так работа! Если честно, она интересует меня больше, чем уроки. Забежав домой на ленч, я узнал от мамы, что в редакции попросили не торопиться с окончательным решением. Вечером к нам придет их представитель, чтобы еще раз все обсудить. Мама пыталась сказать, что они зря теряют время, но в редакции настаивали. Ба, я становлюсь важной персоной. Чертовски приятно!

День тянулся бесконечно. После школы я не остался на футбол, а на всех парах помчался домой. Уроки, компьютерные игры, что угодно, только бы время быстрее прошло! Вскоре после пяти вернулся папа. Не успел он открыть банку пива, как в дверь постучали. Это Шэрон, менеджер из «Газетт». Именно она разговаривала с родителями, когда меня принимали на работу, и объясняла, как заполнять абонементные карточки. Однажды она вручила мне пять бесплатных билетов в кино за то, что я помогал в проведении подписной кампании, убеждая покупать и подписываться на «Газетт» вместо «Кроникл».

Шэрон моложе мамы. У нее длинные светлые волосы и румяные щеки, как у практикантки, которая помогает нашей учительнице математики. Шэрон всегда интересуется моим мнением и разговаривает со мной, как со взрослым. А еще улыбается и называет меня лучшим почтальоном «Газетт». Хотя в этот понедельник ей явно не до улыбок. Лицо бледное, под глазами мешки, будто она плохо спала. Оказывается, за последние несколько дней почти все почтальоны поувольнялись, а на их места никто не идет. Дела так плохи, что газета может закрыться. Босс Шэрон велел обойти всех уволившихся почтальонов и пообещать повысить жалованье на три доллара в неделю, если они останутся. «Нет, нет и нет!» – категорично проговорила мама, но Шэрон будто ее не слышала. «Газетт» согласна на любые условия: в сильные холода и метель я могу не выходить... Папа, кажется, согласен, а вот мама непреклонна. «Ну, пожалуйста! – не сдавалась девушка. – Хоть несколько дней!» Такого надежного парня, как я, ей не найти... Если к следующему понедельнику ситуация не изменится, я могу уходить, и она слова не скажет.

Шэрон покраснела: если она не найдет новых разносчиков, ее тоже уволят.

Вид у нее совсем жалкий, по бледным щекам катятся слезы. Мне захотелось сквозь землю провалиться: это все из-за меня, это я ее подвел... Шэрон умоляюще смотрела на маму, будто понимая: именно она все решает. Мама словно окаменела, а потом сказала: им с папой нужно поговорить. Они ушли на кухню, долго шептались, а когда вышли, она заявила: я остаюсь только на неделю, вне зависимости, найдется замена или нет. Бедная Шэрон разрыдалась; еще немного, и ноги родителям начнет целовать. Строгая, как сабля, мама не замечала ее слез. «Надеюсь, мы не совершаем ошибку», – только и сказала она. Конечно, не совершают: на самом деле меня беспокоило не то, что я ухожу, а то, что ухожу, не успев попрощаться с клиентами. Буду по ним скучать! Странно все-таки, как я к ним привязался.

На следующее утро вместо опасений я почувствовал эйфорию. Осталось всего несколько дней... Еще немного – и я перестану вставать в несусветную рань, слушать ругань Карриганов и рыдания мистера Бланшара, смотреть на испитое лицо мистера Ланга.

Папа пошел со мной, и по дороге мы встретили других ребят с родителями. Никогда не видел столько народу на улице в такую рань. Морозную тишину наполняли негромкие разговоры, скрип ботинок, угловатые тени. Вторник прошел без приключений, хотя полиция продолжала искать пропавших мальчиков, среда тоже. К субботе жизнь в Кровелле вошла в привычную колею. По утрам было ясно, и папа сказал, что у людей очень короткая память: уволившиеся мальчики возвращались на рабочие места, появилось много новеньких... Сам я тоже перестал бояться, и, чем ближе понедельник, тем вероятнее казалось, что маму удастся переубедить.

Субботнее утро выдалось ясным: папа принес в дом сверток с газетами и сообщил, что погода очень мягкая. Я посмотрел на уличный термометр: минус пять, значит, лыжная маска не нужна, а вот варежки все равно стоит надеть, иначе руки обветрятся. Воздух влажный, сырой, и под джинсами и шерстяными кальсонами я начал потеть. Сначала Бентон-стрит, потом Сансет-стрит и, наконец, Джилби-стрит. Круто поднимающаяся на холм Джилби-стрит – самый сложный участок. Когда летом я еду на велосипеде, приходится изо всех сил жать на педали, а сейчас под ногами скользко, так что каждые пять минут нужно останавливаться. Чтобы сэкономить время, мы с папой разделились: ему начало улицы, мне – конец. С папиной стороны жил один из новых клиентов, и он никак не мог найти его дом. У меня дела шли быстрее, и через несколько минут я поднялся на холм. Папу почти не видно: он превратился в неясную, копошащуюся внизу тень.

Раз он отстает, Кроссридж придется обносить мне. На машине нужно спуститься с холма, проехать два квартала и по соседнему холму подняться в Кроссридж; на велосипеде или пешком путь гораздо короче, особенно если срезать через двор одного из подписчиков. Так я и сделал.

Неожиданно повалил густой снег. Боже, откуда он взялся, еще пять минут назад небо было ясным: новорожденный месяц и звезды. А сейчас никаких звезд не видно, только темные низкие тучи. С каждой минутой снег усиливался, снежинки превращались в хлопья. Эх, мы же в школе проходили: минус пять – идеальная для снегопада температура. По спине побежал холодок, ватные ноги разъезжались на льду. Хлопья такие густые, что номеров домов не видно. Поднялся ветер, грубым наждаком обжигающий щеки, сильно похолодало. Сырой и влажный воздух жалил, как рой бешеных пчел.

Где же папа? Разве в таком снегу его разглядишь? От ветра заслезились глаза, и я стал вытирать их варежкой. На коже, бровях и ресницах намерзли целые сугробы. Эх, где моя маска?! Я позвал папу, но снег и ветер моментально задушили мой крик. В следующую секунду я даже дороги не видел: на меня надвигалась сплошная белая стена. Кровь стыла в жилах, а в животе образовался горячий узел. Меня трясло от страха, я плакал и звал папу.

Я и не знал, что сошел с тротуара, пока не ударился о забор мистера Карригана. Он такой колючий, будто гвоздями обшит. Что-то острое ткнулось мне в грудь, чуть до сердца не достав. Воздух, я не чувствую воздух и, потеряв равновесие, падаю в сугроб! Это не снег, а зыбучий песок... Пытаюсь подняться, но рюкзак тянет к земле, его вес давит на шею, душит, словно огромная холодная рука. Кричать бесполезно: по сравнению с воем набирающей силу метели мой крик словно комариный писк.

Все смешалось в густой белой каше, я бежал сам не зная куда. Невидимые кусты хлестали по лицу, я врезался в дерево, но даже боли не почувствовал. Не разбирая дороги, бежал, плакал и звал папу. Деревьев нет, значит, это улица... Или заброшенная стоянка рядом с домом мистера Карригана? Там закладывали фундамент нового дома, а я-то этого не знал! Земля кончилась, и я полетел в черную дыру. Казалось, полету не будет конца... Потом я ударился о мерзлую землю, да так сильно, что губу прокусил. Смотрите, мне наложили швы. Папа говорит: когда происходит что-то ужасное, мозг включает защитную реакцию, чтобы человек не погиб от болевого шока. Другими словами, до определенного уровня тело воспринимает боль, а затем отключается. Наверное, нечто подобное происходило и со мной, потому что в ледяном котловане я думал не о сломанном носе и поврежденных ребрах, а о том, как бы найти папу. Хочу домой. К маме.

Выползая из жуткой ямы, я почувствовал, что рядом кто-то есть. Слезы застилали глаза, и я видел лишь темную фигуру. Это папа... Нет, кто-то чужой, он бросился на меня. В комиксах, когда человека бьют по голове, у него перед глазами появляются звезды. Их я и увидел, красивые белые звезды, сияющие, как снег. Меня ударили, однако боли я не чувствовал. Папа говорит: то, что в обычной ситуации приносит жуткие страдания, в критической проходит чуть ли не безболезненно.

Неизвестно откуда взялись силы, и я попытался подняться. Перед глазами расплывались яркие пятна, голова гудела, и, потеряв равновесие, я упал. Рюкзак раскрылся, газеты полетели в сугроб. Черная типографская краска, белый снег. Через секунду на нем появились красные пятна. Загадка: «Повсюду белое, черное и красное, что это?» Это газеты и снег, окропленный моей кровью.

Бежать, бежать отсюда!

Меня схватили за руку. На секунду завывания ветра заглушил сухой треск, будто хворостину сломали. Нет, это не хворостина, а моя рука, которая начала прогибаться в локте. В следующую секунду я лежал на снегу, надо мной – старый мистер Бланшар с молотком-гвоздодером.

Я едва голову успел повернуть. Острые выступы царапнули мне кожу головы и вырвали волосы. Следующий удар по ключице, следующий... Боже, сейчас он ударит мне промеж глаз!

Теряя сознание, я видел, как из ледяного шторма вырвался кто-то сильный и схватил мистера Бланшара за воротник. Это папа! Он тряс мистера Бланшара, словно тряпичную куклу, и что-то кричал. Ужасные слова, некоторые я слышал впервые... Нет, не хочу об этом думать, не буду, не желаю!

Очнулся я в больнице, нос и губы распухли, рука в гипсе, на голове плотная повязка.

Почему все так случилось? Что-то из папиных объяснений я понял, что-то нет. Миссис Бланшар умерла три месяца назад, я ошибался, думая, что она болеет. Детей у них не было, и, потеряв жену, мистер Бланшар остался совсем один, а ему так хотелось, чтобы о нем кто-то заботился. Поэтому, навестив сестру в Гранит-Фоллз, он взял себе первого «сыночка». Потом ему захотелось нового «сыночка», потом еще одного... Так пропали два мальчика из Кровелла. Охотился он только в метель, получалось очень даже неплохо. Осознав, что «сыночки» мертвы, он тащил их в гараж и прятал в углу под навесом. Если бы не зима, тела начали бы портиться и пахнуть, как пакеты с мусором в доме, о котором я уже рассказывал. Так о ком же рыдал мистер Бланшар: о жене, убитых мальчиках или о себе? Наверное, знал, что поступает плохо, а остановиться не мог. Иногда я жалею старика, а иногда, вспоминая его лицо, когда он бил меня молотком, ненавижу. В самом начале я говорил: медсестры разбудили меня сегодня утром. Это неправда, я проснулся сам, весь в слезах: снился разбивающий мне голову молоток. На крик сбежались медсестры, и с тех пор со мной постоянно сидит папа или мама.

Редакция «Газетт» прислала Шэрон, которая наверняка и сама бы пришла. Она записывает мой рассказ, только неизвестно зачем, ведь у нее с собой диктофон. Рассказ напечатают, а я получу гонорар. Что же, очень кстати, потому что неизвестно, когда я смогу выйти на работу. Да, я по-прежнему хочу разносить газеты. В конце концов, теперь ведь ясно, кто все это сделал, да и таких психов, как мистер Бланшар, вряд ли много. Хотя папа, кажется, иного мнения. Он только что прочитал в газете о девочке-почтальоне из Эшвилла, которую пытались затащить в машину. Что творится, даже почту стало опасно разносить! Еще немного – и люди перестанут выходить на улицы.

Ладно, подумаю об этом позже. Хочется спать, и я попросил у Шэрон перерыв. Неужели «Газетт» напечатает? Что-то не верится! Хотя Шэрон говорит, будто рассказы очевидцев всегда на вес золота. Кто знает, может, и другие газеты заинтересуются. Мама надеется, что у меня не закружится голова от славы. Никакой славы не чувствую, а вот голова болит. Хорошо бы мои клиенты не забыли об обещанных чаевых, потому что мне нужна новая компьютерная игра. Папа смеется: дескать, из меня точно вырастет бизнесмен и республиканец. При чем тут республиканцы? Свободного времени хоть отбавляй, вот я лежу и думаю. Интересно, если пройтись по домам прямо в бинтах, люди скорее согласятся подписаться на «Газетт»? Дело в том, что объявили новое состязание: тот, кто наберет больше подписчиков, получит абонемент в кино на целый год. Может, еще и попкорн добавят?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю