Текст книги "Убийство. Кто убил Нанну Бирк-Ларсен?"

Автор книги: Дэвид Хьюсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Долго это не будет продолжаться.

– Это вообще не может продолжаться. У вас нет средств поддерживать такие расходы. Итак…

– Итак – что?

– Когда вы сможете продать дом?

В контору заглянул один из работников:

– На большом грузовике заело подъемник.

Что сделал бы Тайс? Что сказал бы Вагн?

– Пусть груз отвезет маленький грузовик в два приема. Мы не можем отменить доставку.

– Тогда мы не успеем со следующим заказом.

Она посмотрела на него молча. Он ушел.

– Я могу заморозить ваш заем на время, – сказал мужчина. – То есть в этом месяце можете пропустить выплату. Но…

Она думала о грузовиках, заказах, доставках. Работай больше, и деньги будут – так всегда говорил Тайс.

– Пернилле? У вас сильно превышен кредит. Потом расходы на похороны… Нам нужно…

– Деньги? – спросила она. – Залог? – Она огляделась вокруг – контора, гараж, водители и грузчики. – Все это и так уже ваше. Что еще я могу предложить?

– Нам нужно выработать план. Иначе…

– Тайс скоро будет дома, – твердо сказала она. – Он найдет решение.

– Пернилле…

– Вы ведь можете подождать, пока Тайс не вернется домой? Или вы хотите вручить уведомление прямо на кладбище, когда я буду опускать прах Нанны в землю?

Ему не понравились ее слова. Да, думала она, это было жестоко.

– Я пытаюсь помочь…

У нее зазвонил мобильник.

– Вы получите свои деньги. А теперь извините меня, мне нужно ответить на звонок.

Это звонил из тюрьмы Тайс.

Она отошла в дальний угол гаража, чтобы ей не мешали говорить с ним.

– Привет.

– Как ты, Тайс?

– Нормально.

Она хотела представить себе его там, в тюрьме. Одет ли он уже в их одежду? Достаточно ли ему еды? Не затеет ли он там ссор, со своим-то характером…

– Как мальчики?

У него был голос сломленного старика.

– Они в порядке. Хотят, чтобы ты поскорее вернулся домой.

В телефоне сначала было слышно только прерывистое тяжелое дыхание, потом он сказал:

– Сегодня я не вернусь.

– Когда тебя отпустят?

– Меня продержат здесь до суда.

Двое работников стояли в задумчивости перед грузовиком. Там тоже возникла какая-то проблема.

– Сколько?

– Слушание через неделю. Может, после этого.

Она не знала, что сказать.

– Прости меня за…

Никогда она не видела, чтобы он плакал, даже когда умерла его мать. У Тайса все происходило внутри – там, лишенные слов, втайне бушевали его эмоции. Она научилась чувствовать их, ощущать. И представить не могла, что они способны выйти наружу.

– Мне пора идти, родная, – сказал он.

Рыдания перехватили ей горло от жалости к нему, к себе, к Нанне и к сыновьям. За весь печальный серый мир.

У Пернилле тоже не было слов, и почему-то это вынужденное молчание было хуже всего, оно казалось самым тяжким грехом.

– Пока, – сказал он, и все смолкло в телефоне.

Лунд отправилась в крепость из красного кирпича, что носила гордое имя ратуши, нашла в подвальном этаже место, отведенное для машин городской администрации. Там она – в коротком черном пальто, джинсах и шерстяном свитере – пыталась добыть нужную информацию от раздражительного старика в униформе, который был уверен, что у него есть гораздо более срочные и важные дела, чем отвечать на ее вопросы.

Гараж управлялся из пункта охраны, расположенного возле выезда. Старика и Лунд разделяла стеклянная стенка, выполняя абсолютно непонятное Лунд предназначение. Мониторы фиксировали все происходящее в здании ратуши, в коридорах городского совета, похожих на тюремные, в кабинетах чиновников, в подвале и в самом гараже.

– Мы заняты, – сказал дежурный охранник.

– Это не займет много времени. Мне необходимо понять, как работает ваша система.

Он вел себя так, будто работал здесь с момента постройки здания, то есть как минимум столетие. Ворчливый мужчина лет шестидесяти пяти, в очках с линзами в форме полумесяцев, с венчиком серебристых волос вокруг лысины, он носил свою униформу с такой важностью, будто герб города, вышитый на тужурке, – три башни, стоящие на воде, – является атрибутом высочайшего поста, и вообще его больше занимали связки ключей, мониторы и ящички для бумаг, чем люди, снующие вокруг.

– Это гараж, – сказал он. – Что тут непонятного? Водитель ставит машину и сдает ключи. Чтобы взять машину, нужно сначала взять ключи.

За его спиной была доска с крючками, увешанная ключами. Подошел человек и попросил машину. Старик встал, стянул на самый кончик носа полумесяцы очков, чтобы прочитать документы и заявку.

– Вам нужно сходить к окулисту, – сказала она, пытаясь быть дружелюбной.

Он вручил водителю кольцо с ключами, смерил ее недовольным взглядом и молча уселся на место.

– Значит, ключ от украденной машины висел бы здесь?

– Если бы ее не украли.

– Кто отвечает за заправку машин?

– Водители, наверное. Меня это не касается.

– И об этом всегда делается запись в регистрационном журнале?

Этот вопрос ему не понравился.

– Я не могу отвечать за поступки кандидатов. Обращайтесь к ним.

Лунд была настойчива:

– Я обращаюсь к вам.

Она вошла в крошечное помещение, положила перед ним журнал учета машин штаба Хартманна.

– Это один из ваших журналов. Объясните мне, пожалуйста, эту запись. Значит ли она, что никто не заправлял машину после этой даты?

– Вам полагается находиться снаружи.

– Вы работаете в городской администрации, вам полагается помогать полиции. Расскажите мне о том, что означают записи в журнале.

– Ничего не означают, – буркнул старик. – Водители не заполняют его каждый день, а ждут, когда у них будет свободное время, и тогда записывают то, что случилось за неделю или за две. А иногда вообще ничего не пишут.

Он всмотрелся в записи.

– Этот водитель больше не возвращался сюда. Само собой, он не сделал никаких записей. Ничего удивительного. Теперь я могу вернуться к работе? – Он поправил очки на носу, поглядел на нее сквозь них. – Или у вас есть еще вопросы?

Она вышла из его кабинки, направилась к выходу, за которым виднелся лишенный красок зимний день. Никто не помогает полиции. Для всех они особая разновидность врага. И даже в самом сердце городской администрации то же самое.

Лунд вернулась обратно и встала за стеклом, как полагалось. Старик все возился со своими очками – нервно, как ей показалось.

– Как водители платят за бензин?

Он нажал кнопку своего микрофона:

– Что?

– Как водители платят за бензин?

Он задумался:

– В каждой машине есть платежная карта. Послушайте, к нам это не имеет никакого отношения…

– Мы не нашли в той машине никакой карты. Как она выглядит?

– Не знаю я. Мы – охрана. Деньгами не занимаемся. А теперь, если позволите…

– Я понимаю. Но вы ведь можете выяснить, на какие заправки они обычно заезжают?

– Вам нужно только это?

– Да. – Она улыбнулась. – И потом я перестану вам мешать.

Он сидел на узком табурете с несчастным бледным лицом и теребил в руках очки.

– Обещаю, – сказала она.

Все нужные сведения нашлись в журнале, лежащем прямо перед несговорчивым охранником. Он переписал то, что нашел, на листок бумаги и просунул его под стекло:

– Что-нибудь еще?

– Не сейчас, спасибо.

Майер с командой, все как один в касках, осматривали стройплощадку, которая обещала стать новым крылом здания гимназии.

– Поговорите с каждым рабочим, – приказал он. – Узнайте, во сколько они пришли в тот день, когда ушли, что видели. Когда закончите, переключайтесь на уборщиков. А потом…

Договорить ему помешал звонок от Лунд.

– Вы собираетесь приехать сюда или что? Тут куча дел.

– В машине должна была быть платежная карта для покупки бензина. Карты у меня нет, но есть ее номер.

Она замолчала. Он слышал на заднем фоне шум городского транспорта и представил, как она сидит за рулем, жонглируя телефоном и бумагами и пытаясь вести машину.

– В ту пятницу картой пользовались в семь двадцать один вечера. Заправка на Нюропсгаде.

– Где это?

– В двух минутах от ратуши.

Молчание Майера было красноречиво.

– Надо просмотреть записи камер слежения с той заправки, – сказала Лунд.

– Мы должны выполнять указания Букарда.

Теперь промолчала она.

– А вы можете без меня это сделать? – спросил он, и тут же ему стало стыдно за свои слова.

– Конечно, – ответила она тем звенящим напевным тоном, который умела включать и выключать по желанию. – Как хотите.

И прервала связь.

Копы смотрели на него.

Он бросил каску ближайшему из них.

– Работайте. Вы знаете, что делать, – сказал он.

– А вы куда? – спросили его.

– Если что, я в управлении.

Дни становились все короче, темнеть начинало уже с четырех часов. Пернилле Бирк-Ларсен сидела в застекленной конторе и принимала звонки – от разгневанных клиентов, журналистов, незнакомцев с нелепыми предложениями помощи.

Тот служащий из банка тоже позвонил, ему понадобились кое-какие сведения о финансах Бирк-Ларсенов. Поэтому ей пришлось заняться поисками и найти-таки ключ к ящику с документами, который Тайс всегда держал закрытым. Там, среди прочих бумаг, лежала фотография Тайса с Нанной. Как показалось Пернилле, снимок был сделан от силы недели две назад. Тайс в шерстяной черной шапочке улыбался своей наивной улыбкой, которую она так любила. А Нанна, очень красивая, обнимала отца за плечи, словно защищая его. Именно так, а не наоборот.

Пернилле перевернула снимок. На тыльной стороне почерком Нанны было написано: «Я люблю тебя, папа!»

Она впервые видела этот снимок. Еще один секрет Нанны – и ее отца. Нанна всегда имела склонность делать то, что ей не позволялось: брала одежду Пернилле без разрешения, рылась в чужих шкафах, приглядывая что-нибудь для себя. Время от времени на этой почве возникали ссоры, но серьезных проблем у них с Нанной не было. И теперь Пернилле казалось, что, возможно, они и не были по-настоящему близки с дочерью. Или это ощущение вызвано неизбежным следствием смерти – растущей пропастью между ней и Нанной? Возможно…

Нанна была любознательной девочкой, всегда в поисках чего-то нового. Может, она и в секретные ящики Тайса заглядывала. Ему бы это не понравилось, думала Пернилле. В нем было нечто такое, что он хотел спрятать ото всех. Прошлой ночью ей довелось увидеть эту тайну: огромного неудержимого человека, занесшего кувалду над распростертым окровавленным телом. Она едва узнавала в нем мужчину, которого любила уже двадцать лет.

Шаги в темноте гаража заставили ее вздрогнуть. Из сгущающихся теней вышел Вагн Скербек – бочком, с виноватым видом, с порезом и синяками на лице.

– Привет, – сказал он.

Пернилле убрала фотографию, взглянула на него. Она не знала, что сказать. Понурая фигура в алом комбинезоне и черной шерстяной шапке – он мог сойти за младшего брата Тайса. Эти двое подружились еще до ее знакомства с Тайсом. До того, как она рискнула соединить свою жизнь с таким мужчиной – ради головокружительного восторга, который приносила ей близость с ним.

– Это была моя идея, – сказал Скербек. – Вини меня, не его.

Пернилле на мгновение зажмурилась, потом вернулась к бумагам, нужным банку.

– Его еще не отпустили?

Перед ней лежала стопка счетов, пестревших красными штампами «Повторно» и «Последнее уведомление». Она открыла ящик стола и смахнула туда всю кипу.

– Я мог бы заняться этим, Пернилле. Разреши мне помочь – с фирмой или с мальчишками. Я все сделаю. Я…

Еще одна пачка бумаг, опять счета. Они словно росли у нее на глазах.

– Я только хочу помочь.

Пернилле в два шага пересекла контору и ударила его по лицу. Со всей силы.

Он не шелохнулся. Только приложил к щеке ладонь. Там как раз был вчерашний порез, от пощечины он вскрылся, потекла кровь.

– Как ты мог? – спросила она. – Как тебе в голову пришло?

Он утер кровь, посмотрел на нее странно:

– Тайс думал, что делает это ради тебя.

– Ради меня?

– А если бы это оказался он, Пернилле? Если бы это был учитель, что бы ты сейчас говорила о Тайсе? Что он идиот? Или герой?

Она снова замахнулась, Скербек не отстранился.

– Не надо было мне вообще говорить ему, – сказал он. – Я старался остановить его. Когда увидел. Если бы не я, Кемаль был бы мертв.

– Хватит. Ни слова больше.

Он кивнул. Подошел к столу, стал читать список заказов на следующий день.

Она не могла не спросить:

– Вагн? Раньше, двадцать лет назад. До того, как я встретила его…

– Да?

– Каким он был?

Он ответил не сразу.

– Незаконченным. Словно чего-то ждал. Зеленый юнец, как мы все.

– В полиции мне показали снимки.

– Что за снимки?

– Одного человека, которого убили. Он торговал наркотиками.

– А-а.

– Что произошло? Только говори правду.

– Иногда мы все делаем глупости. Твои родители ведь тоже так думали, когда ты сошлась с Тайсом.

– Полиция…

– Копы хотят запутать тебя.

Скербек посмотрел ей прямо в глаза. Он и Тайс были вместе с незапамятных времен, прошли и огонь, и воду.

– Тайс ничего не сделал, Пернилле. Ничего. Ты поняла?

Кирстен Эллер вытянула пухлую потную ладонь:

– Я счастлива, что для вас все закончилось хорошо. Все эти неприятности были так некстати.

– Да. Присаживайтесь.

Она опустила свое полное тело на диван.

– И вы навели порядок в группе. Это хорошо.

Хартманн занял стул напротив.

– Мне не оставили выбора, Кирстен. Надо было что-то делать.

Она выработала для себя нечто вроде имиджа: длинное пальто, маскирующее массивную фигуру; перманентная улыбка; большие круглые очки, поднятые на лоб, словно она только что оторвалась от важного совещания. Эллер появилась в городской администрации позже Хартманна. В определенном смысле она достигла большего, чем он, а какими средствами – он только сейчас начал понимать.

– По крайней мере, с этим покончено, – сказала она. – Результаты опросов обнадеживают. Да и средства массовой информации сообразили, на какую лошадь ставить. Так что теперь можно пожинать плоды наших усилий.

– Вы читаете мои мысли.

Она достала из портфеля папку, раскрыла ее:

– У нас есть предложения о том, как привлечь на нашу сторону колеблющихся избирателей. Именно они обеспечат нашу победу, Троэльс, если мы сумеем убедить их. Не будем об этом забывать.

Он хмыкнул, потряс головой, искренне изумленный.

– В чем дело? – спросила она.

– Вы прекрасная актриса. У вас несомненный талант.

Кирстен промолчала, но улыбка держалась на ее лице как приклеенная.

– Бигум никогда бы не отважился на такой выпад, если бы не чувствовал за собой поддержки. Он поговорил с Бремером. Потом пришел к вам. И вы дали ему добро.

Улыбка все-таки исчезла.

– Троэльс…

– Нет, прошу вас. Не оскорбляйте мою разведку, пытаясь отрицать это.

– Но…

– Вы не учли одного, Кирстен, – не дал ей говорить Хартманн, – я хорошо знаю своих людей. И знаю Бигума. Ему не хватает ни ума, ни смелости, чтобы проделать такой переворот самостоятельно. Может быть, не он к вам пришел, а вы к нему. Но это неважно.

Теперь он во всем разобрался. Оставался только один вопрос: почему у него ушло на это столько времени?

– Эти действия были продиктованы страхом – не силой, не храбростью. Страхом. Настолько сильным, что вы должны были почувствовать его запах.

Она подняла перед собой ладони, словно защищаясь:

– Троэльс, прежде всего, прошу вас… попытайтесь понять одну вещь.

– Я предлагаю вам выбор.

Кирстен Эллер замолчала.

– Или я расскажу обо всем журналистам, а уж они растрезвонят всему свету о вашей подлой и коварной натуре…

Он сделал паузу, склонив голову набок, давая время для возражений.

– Или?

– Или вы покидаете свой пост. Пусть его займет хотя бы ваш заместитель.

Кирстен Эллер инстинктивно обернулась в поисках поддержки, но увидела только Риэ Скоугор, с довольным видом ведущую протокол встречи.

– Я нужна вам, Троэльс! Нужна. Подумайте…

– Нет, Кирстен. Вы мне совсем не нужны.

Ей нечего было сказать на это. И так как Хартманн тоже молчал, Эллер не оставалось ничего другого, кроме как собрать вещи и покинуть кабинет. В дверях она обернулась:

– Мне просто нужна была победа. Лично вы меня никак не интересуете, не льстите себе.

– Не буду, – с готовностью пообещал он.

Уходя, она едва не сбила с ног Мортена Вебера. Он проводил ее удивленным взглядом.

– Что тут опять случилось? – спросил Вебер. – Я думал, у вас с ней совещание.

Хартманн поднялся со стула:

– Риэ! Назначь мне несколько интервью с прессой. Выбирай друзей.

– Что, черт возьми, происходит? – не на шутку встревожился Вебер.

– Я собирался тебе рассказать. Времени не хватило. Кирстен уходит в отставку.

– Господи, Троэльс! Мы столько боролись за этот альянс…

– Это она подговорила Бигума. Она с самого начала хотела моего провала.

– Нельзя же так раскачивать лодку!

– Мортен. – Хартманн положил ладони на его сутулые плечи. – По ходу всей кампании Бремер всегда был на шаг впереди нас. Нам нужен новый план. Мы должны двигаться быстрее, чем он.

– И как мы этого достигнем? Заставим уйти в отставку каждого, кто попадется нам на глаза?

Хартманн вспылил:

– Она интриговала у меня за спиной! Она была в сговоре с Бремером! И потом с Бигумом. Учись думать по-новому. Мы сможем скинуть Бремера с его насеста и без этих сладкоречивых сукиных сынов из Центральной партии.

– Нет, не сможем! Нам не хватит наших голосов, Троэльс.

Хартманн яростно замотал головой, пока Риэ молча улыбалась.

– Сколько лет мы уже играем в эти игры, Мортен? Двадцать? И все время по одним и тем же правилам, которые установили они. Отныне я играю по своим правилам. Созовите на вечер встречу с лидерами меньшинств. Скажите им: у меня есть к ним серьезное предложение.

– Половина из них терпеть тебя не может, – сказал Вебер.

– Не более, чем друг друга, – парировал Хартманн.

– Они вместе с Бремером!

– Только до тех пор, пока не увидят, что мы побеждаем. Они вместе с тем, кто впереди.

Он оглядел штаб своей предвыборной кампании. Повсюду стояли плакаты с его портретом: скромная улыбка, искренние голубые глаза. Новая метла, выметающая старый мусор.

Хартманн указал на ближайший плакат:

– А впереди – я.

– Он заправил машину в ночь, когда исчезла Нанна, то есть десять дней назад, – говорил Майер.

Они были в кабинете, просматривая записи камер наблюдения с заправки. Черно-белая картинка, разбитая на четыре части, в углу каждого размытого изображения – дата и время.

– Запись ведется двадцать четыре часа в сутки. Шансы найти кадры, сохранившиеся с той даты, близки к нулю.

Лунд сидела вплотную к экрану, не отрывая глаз от цифр и похожих на тени фигур между заправочных колонок.

– А еще, – добавил Майер, – эта публика любит перезаписывать кассеты по много раз, так что…

– Тут нет, – сказала она, вынимая кассету.

– Осталась всего одна.

– Так всегда и бывает – то, что ищешь, лежит в самом низу.

Он тяжело вздохнул:

– Почти никогда так не бывает, Лунд.

– Смотрите на экран. Может, увидите то, что не увижу я. Пожалуйста.

Он взял в одну руку банан, в другую сигарету, закурил. Замелькали кадры. Дата в углу экрана – седьмое ноября.

Майер чертыхнулся:

– Это с прошлой пятницы. Я же говорил, новая запись идет поверх старой. Потому и пленка вся в царапинах.

Она отпила давно остывший кофе. Все уже разошлись по домам, только уборщица подметала коридор.

– Но ведь это не значит, что вся остальная запись только с седьмого числа? – предположила она. – Когда мы записывали видео дома…

Когда? Когда родился Марк, когда она была замужем. Записи на их кассетах шли как попало – перемешаны месяцы, годы. Трудно было следить за хронологией, когда используешь одни и те же кассеты снова и снова.

– Промотаем вперед, – попросила она Майера, который нажимал на кнопки.

Черные и белые машины, мутные тени, суетящиеся вокруг них.

– Стоп! – воскликнул Майер.

Он хлопнул в ладоши и издал радостный клич. Она даже оглянулась на него удивленно – большие уши, большие глаза. Большой ребенок.

Майер насупился:

– Я просто хотел подбодрить вас.

– Это тридцать первое октября, – сказала Лунд.

– Знаю. И я о том же.

Время записи – около восьми вечера. Он отмотал назад, оказалось, что слишком далеко, стал перематывать вперед осторожнее, с остановками. Они добрались до семнадцати минут восьмого. Четыре прямоугольника, только одна машина – белый «жук».

– Черт, – опять ругнулся Майер.

– Может, часы не точные. Вряд ли они выставляют время минута в минуту.

«Жук» уехал. На заправке вообще ни одного автомобиля. Лишь пустой асфальт и фонари над колонками.

Потом, в девятнадцать часов двадцать минут и тридцать семь секунд, на экране появился черный «форд» и подъехал к колонке в правом верхнем прямоугольнике. Майер прищурился, пытаясь различить цифры на регистрационном номере.

– Это она! – воскликнул он.

Шел дождь. Она, оказывается, не обращала на это внимания до последнего момента. И сразу поняла, что это значит: в этом деле все строилось на таких деталях.

Дверца открылась, и вышел водитель в длинной зимней куртке. На голове капюшон. Он обошел машину и открыл крышку бака.

Ни на миг не показывая камере лицо.

– Ч… – начал Майер.

Она положила ладонь поверх его руки:

– Терпение.

От машины к пистолету. Голова опущена вниз.

– Ну же, давай повернись, – приговаривал Майер, нервно затягиваясь сигаретой.

Это была автоматическая колонка с оплатой по карте. Они увидели, как человек протянул руку, вставил что-то в аппарат, потом вынул. Лица не показал.

Он закончил, обошел машину, закрыл крышку бака, двинулся к дверце.

– Давай, улыбнись птичке. Ну, посмотри куда-нибудь!

Он сразу сел за руль, стал невидимым за лобовым стеклом.

«Форд» уехал с экрана.

– Черт, черт, черт! – Майер в отчаянии ударил ребром ладони по столу.

– Подождите.

Лунд нажала кнопку, вернулась к кадрам, где водитель расплачивался картой.

Она смотрела на его левую руку. На то, как она приблизилась к лицу, совершив там какое-то действие, пока правая рука нажимала цифры на аппарате.

– Я знаю, кто это, – сказала она.

Майер сразу заволновался:

– Только не говорите мне.

– Я еду в ратушу. Вы со мной?

Пять минут через дождь и почти пустой ночной город. Знакомый Лунд охранник как раз собирался сдавать смену. Только Майер достал наручники, он тут же заныл:

– Я ничего не сделал. Я ничего не сделал.

– Вот это новость, – сказал Майер. – Никогда такого не слышал. Ты едешь с нами, приятель.

– Я всего лишь заправил машину.

Майер вел старика к выходу, Лунд шла следом – слушала, наблюдала.

– А Нанну Бирк-Ларсен ты похитил до или после? – спросил Майер.

Человек в синей форменной тужурке взглянул на него с ужасом:

– Мне шестьдесят четыре года. Что вы такое говорите? Я никого не трогал.

– Посадите его на ту скамью, – велела Лунд.

– Нужно везти его к нам.

Лунд оглядела старика с ног до головы. Искривленный позвоночник, плохое зрение. Дышал он тоже неважно.

– Расскажите нам правду, – сказала Лунд. – Расскажите, что случилось на самом деле. А потом решим, можно ли вас оставить на этой работе.

– На этой работе? Да это из-за нее, из-за работы этой я тут с вами теперь разбираться должен…

Майер усадил его на каменную скамью возле стойки для велосипедов.

– Рассказывай, что было, или не увидишь дневного света в ближайшие шестнадцать лет.

Охранник зыркнул на него из-под очков испуганно и злобно.

– Тебе что, уши прочистить, дедуля? – проорал Майер.

– Где карта для оплаты бензина? – спросила Лунд более мягко.

Старик упорно молчал.

– Я ведь хочу вам помочь, – сказала она ему. – Если вы не заговорите сейчас, нам придется задержать вас.

– Я случайно взял карту с собой. Хотел вернуть ее в машину в понедельник. Но…

– Что но? – спросил Майер.

– Тут уже были ваши люди. Повсюду.

– Зачем вы поехали в гимназию?

– Да не ездил я. У меня квартира в соседнем доме. Шел домой, увидел: наша машина стоит. Брошенная. Я не мог понять, что к чему. Я ведь знаю график работы, расписание. Вечером все машины должны быть на месте, в гараже.

– А ключи у тебя были с собой? – спросил Майер.

– Нет. Они торчали в замке зажигания. Наверное, водитель забыл или еще что. – Он развел руками. – Я же не мог оставить ее там, правильно? С ключами в зажигании? Да к полуночи ее бы и след простыл.

Терпение Лунд иссякало.

– Нет. Это не оправдание. Вы могли позвонить в штаб Хартманна, машина принадлежит им.

– Я и позвонил, – сказал он с нажимом. – Мне сказали, что секретарь в Осло. Кстати, машина принадлежит не им, а городской администрации. И налоги мы…

– Ты меня с ума сведешь, – прервал его болтовню Майер. – Девушка…

– Да не знаю я ничего про ту девушку. И ничего плохого не совершал.

– Что вы дальше делали с машиной? – спросила Лунд.

– Так она из штаба Хартманна. Он-то сам показушник и пустозвон, но это не моего ума дело. А вдруг машина бы ему понадобилась? Вот я и остановился на заправке, залил бензина и отогнал ее назад. А ключи на место повесил.

– Назад? Куда именно?

– Сюда, куда же еще. Вон парковка, напротив мэрии. У нас там есть места, там я ее и оставил. – Он переводил взгляд с одного полицейского на другого. – Я и думать забыл об этой машине, – сказал он. – Пока не прочитал в газетах про убитую девочку. И потом…

Она села на скамейку рядом с ним:

– И потом вы не сказали никому ни слова.

Он опять стал поправлять очки, облизал губы, поерзал. Майер сел по другую сторону от него, хищно улыбнулся и спросил:

– Отчего же?

– Служащие мэрии не должны вмешиваться в политику. Это очень важно. Мы не встаем ни на чью сторону. Не вмешиваемся.

– И тем не менее вы вмешались, – сказала Лунд. – Причем серьезно.

– Я хотел сначала проверить кассету с записью, чтобы посмотреть, кто взял ключи.

– И?

– Ее там не было. – Старик, казалось, искренне недоумевал. – Я думаю, тот, кто взял ключи, взял и кассету. Кто еще?

– Не дури мне голову, – прошипел Майер.

– Это правда. Я говорю вам правду. Мне шестьдесят четыре года. Зачем мне врать? Если бы наверху узнали, что кассета пропала, у нас у всех были бы большие неприятности. Эти бездельники только и ждут, как бы пнуть нас побольнее. Мне всего год до пенсии остался. Не хочу я отвечать неизвестно за кого. Я всего лишь поставил на место брошенную машину, хотя даже не был на дежурстве. А вы со мной как с преступником каким обращаетесь…

– Ты и есть преступник, – сказал Майер. – Мы целую неделю потратили впустую, гоняясь за пустотой. И теперь приличный парень лежит в больнице, а отец девушки попал в тюрьму. Если бы знали все с самого начала… Лунд? Лунд!

Она уже шла к двери, ведущей из подземной парковки в здание ратуши: элегантные коридоры, выложенные мрамором; сияющие полированным деревом лестницы; гербы и канделябры; золоченые таблички на дверях и мемориальные доски. Там, среди этих атрибутов власти, и ходит сейчас тот, кто спустился в гараж, взял ключи от машины, в которой умерла Нанна Бирк-Ларсен, украл кассету, на которой он мог быть запечатлен. А они все это время искали в другом месте.

– Покажите. Покажите мне, где вы оставили машину.

Майер не был в восторге от этой идеи.

– Шеф просил нас звонить ему, если…

– Букард подождет, – отрезала Лунд.

Городской совет пользовался многоэтажной парковкой через дорогу. Голый пол из серого бетона. Старик-охранник нервничал все сильнее.

– Я поставил машину здесь в ту пятницу в половине восьмого.

Третий этаж. Сейчас пустой, ни единого автомобиля.

– Ты время не путаешь? – спросил Майер.

– Нет! Потом я повесил ключ на доску в нашей кабинке. И пошел домой.

Лунд оглядывалась: потолки, стены, планировка здания в рамке.

– Кто имеет доступ в помещение охраны? – спросил Майер.

– Немногие. Мы же все-таки охрана. Но в тот вечер было какое-то мероприятие…

– В ратуше?

– Ну да, – нахмурился старик. – Один из их приемов. Это и приличной вечеринкой-то не назовешь: трепотня да дешевое шампанское. Предвыборную кампанию они всегда так начинают – устраивают праздник по случаю напечатанных плакатов. Наштампуют картинок, соберутся и радуются, будто уже победили.

– Так, и что из того, что в ратуше был прием? – спросила Лунд.

– Ходили люди – то туда, то обратно. За всеми не уследишь. Кто-то берет ключи, кто-то сдает, кому-то надо показать место, где поставить машину, сводить пи-пи.

Она молча ждала продолжения.

– Меня там не было, – сказал он. – В свою смену я бы уж проследил, чтобы все было в порядке. Но вообще-то, это нелегко. Мы же не сидим постоянно на месте.

– То есть любой мог войти и забрать ключи?

– И кассету, – добавил он.

Майер шлепнул себя по лбу и проворчал:

– Чудесно.

– Давайте выясним то, что можно, – сказала она и вновь повернулась к охраннику.

– Кто устраивал прием?

Он явно удивился ее неосведомленности:

– Хартманн, кто же еще. Этот молодец расхаживает с таким видом, будто может вышвырнуть старого Бремера на улицу. Дамочки его обожают, это точно. Он, конечно, смазливый. Но если честно… – Короткий смешок. – Куда ему, сопляку, против настоящих мужчин.

В половине девятого они уже снова были у себя в кабинете, просматривали новую порцию записей наружного наблюдения. Рядом стоял Букард, руки в карманах брюк, хмурый.

– Мы не сможем узнать, кто забрал ключи, – говорила ему Лунд, – так как нужная кассета пропала. Но…

Довольная и деловитая, она сидела перед экраном, нажимала на кнопки, подводя запись к нужному моменту времени.

– Вот что случилось в семь пятьдесят пять.

На третьем этаже парковки оставалось две машины – черный «форд» в глубине кадра, серебристый «вольво» на переднем плане.

В правой части экрана, в двух шагах от машины, где встретила смерть Нанна Бирк-Ларсен, открылась дверь. На этаж вошли люди – семья, только что с приема.

– Тут только шарики, – пробурчал Букард. – Вы позвали меня на воздушные шарики посмотреть?

– Забудь про них, – сказала Лунд. – Следи за тем, что позади.

Мужчина и двое детей с шариками идут к своей «вольво». Пока они шагали к машине, за их спинами промелькнула едва различимая фигура в направлении второго автомобиля. Чуть заметная тень. Размытое пятно на экране.

– И как вы смогли разглядеть такое? – спросил Майер.

– Смотрела. Это мужчина, рост примерно метр девяносто. В это время Нанна еще была на вечеринке в гимназии.

Черный «форд» выехал с места стоянки задним ходом – как раз в тот момент, когда семейство из «вольво» усаживалось в машину, загородив собой весь экран.

– Чуть позже она зайдет к учителю. А потом…

«Форд» направился к выезду в левой части экрана, тоже едва видимому за «вольво».

– А потом, думаю, она встретится с этим мужчиной. – Лунд смотрела на экран, поглощенная картинкой и своими размышлениями, и не замечала, что улыбается. – Где-то.

Она включила запись с другой камеры наблюдения: черный «форд» катит через парковку. Следующая камера на углу: видно, как он выворачивает на съезд. Регистрационный номер отчетливо виден на монохромном экране.

– Это он, – сказала она. – Икс-у-два-четыре-девять-один-девять. В этой машине нашли Нанну.

С сигаретой во рту, со слезящимися от усталости глазами Майер отсалютовал ей.

– Спасибо, – сказала Лунд с едва заметным сарказмом.

– Нет, Лунд. Я серьезно. Господи…

– Мы тратили время, занимаясь гимназией. Там ничего не случилось. Машина в то время уже стояла на парковке возле ратуши.