Текст книги "Весь мир: Записки велосипедиста"

Автор книги: Дэвид Бирн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Сакип Сабанчи

На следующий день «Дизайнеры снов» заехали за мной в отель, а оттуда мы двинулись параллельно Босфору. Группу возглавлял Архан, похожий на турецкого Тэн-Тэна, с торчащей надо лбом прядью волос. «Фабрика» в основном занимается графическим дизайном, но к тому же устраивает презентации, показы мод и рэйвы. К нам присоединились Эсра – женщина, которая, повидимому, спланировала сегодняшний выезд, – и друг Архана по имени Саба, пожилой художник-турок, живущий сейчас на Эльбе, острове у берегов Италии. Идет дождь, движение как обычно перегружено, по этой улице я уже проезжал на своем байке, так что я тихонько засыпаю на заднем сиденье. Сквозь дремоту слышу, как Саба, чуточку марксист, возмущается при виде новых биллбордов, наводнивших город в последнее время: «Кому принадлежат мои глаза? Кто заплатил за то, что я вижу?»

Молодая «гражданка мира» Эсра, художник левых убеждений Саба и дизайнер-промоутер-рэйвер Архан – интересная получилась компания…

«Дэвид, мы прибыли!» – тормошит меня Эсра, и я просыпаюсь. Прямо впереди – большие белые ворота, которые открываются, чтобы впустить наш автомобиль. Дорожка за ними упирается вдали в громадную усадьбу с видом на Босфор. Слева расположился недавно выстроенный домик поменьше. Я шагаю к усадьбе, еще не успев толком проснуться. «Нет, нам не туда, нам в другой дом!» – окликают сзади. Проходя перед массивным венецианским окном, я машу рукой женщине с ребенком, сидящей на диване в обставленной со вкусом современной комнате.

Женщина выходит встретить нас. Странно, но она не стала намного выше, поднявшись с дивана: ее ноги скручены церебральным параличом. К нам выходит ее сестра, которая предлагает напитки, за которыми бежит дворецкий в двубортном пиджаке. Светская беседа. Извинения за отсутствие на открытии моей экспозиции. Молчаливая женщина, которую нам так и не представили, кормит ребенка. Я брожу по комнате, разглядывая висящие на стенах картины в резных позолоченных рамах.

Эсра объявляет, что мы можем взглянуть на коллекцию отца Сакипа, если хотим. Я понятия не имею, о какой коллекции речь, но с энтузиазмом соглашаюсь. Мы направляемся в большой особняк, предупредив слуг по телефону о своем появлении. Сестра, няня и ребенок остаются. Сакип Сабанчи был одним из успешнейших бизнесменов Турции. К тому же он известен и как филантроп: на его средства строились больницы, он основал университет.

У входа встречает все тот же дворецкий: должно быть, он незаметно выскользнул, чтобы опередить нас. Этот огромный дом – настоящий музей, в викторианском смысле этого слова. Весь первый этаж завешен картинами от пола до потолка, повсюду вазы, старинная мебель, статуи и застекленные витрины с серебряными предметами. Когда мы переходим в следующий зал, звучит объявление: «Это Синяя комната» – и ни слова больше. Дворецкий отвечает на все вопросы об отдельных произведениях живописи. Залы сменяют друг друга. Саба, многое повидавший в жизни благодаря возрасту, узнает работы собратьев – турецких художников, эмигрировавших в Париж. Большинство других полотен выполнены в «ориентальном» стиле, это сентиментальные изображения уличной жизни Стамбула оттоманской эпохи. Впрочем, здесь встречаются и русские романтические пейзажи: «Закат над Невой» и виды Санкт-Петербурга.

Второй этаж, куда мы поднимаемся по лестнице, отведен удивительному собранию образчиков каллиграфии. Суждения о законе и политики той же оттоманской эпохи, письма, а также, разумеется, экземпляры Корана, открытые на вызолоченных страницах с искусно украшенными отрывками из «Книги книг». Все они великолепны. Любопытно, что шедевры оттоманской и азиатской каллиграфии оказывают на нас, с нашим сегодняшним (западным) вкусом, куда большее впечатление, чем представленные этажом ниже, вполне западные по духу картины и скульптуры. Произведения старых художников Запада, в особенности ориенталистов, имеют для нас привкус устаревшей колониальной романтики, они рисуют нам тот Восток, который навсегда остался в прошлом – к радости некоторых. Эти картины слишком настойчиво напоминают о былых предубеждениях и самодовольстве. А вот каллиграфия – по крайней мере, на данный момент – кажется идеально синхронизированной с современным западным мироощущением: текст как произведение искусства, слово – безупречно овеществленная мысль… Даже если в эпоху создания этих шедевров восприятие искусства на Западе и близко не подбиралось к столь абстрактным, формальным идеям.

G. Dagli Orti/ De Agostini Picture Library/Getty Images

Танец живота

По возвращении в гостиницу я встречаюсь с группой турецких экспатриантов (которые живут сегодня в Бельгии, в Нью-Джерси, в Чикаго) и, дождавшись появления казахского джентльмена, мы направляемся в кварталы Сулукуле, чтобы по сходной цене насладиться кушаньями, напитками и танцами. Этому цыганскому району не меньше тысячи лет, он почти целиком состоит из полуразрушенных домиков и чайных заведений, по его древним мощеным улочкам шатается множество людей, наслаждающихся вечерней прохладой. Печально, но сегодня все эти кварталы – под угрозой сноса, к ним давно присматриваются застройщики.

Наш казахский друг точно знает, в какое заведение мы держим путь, и потому мы не обращаем внимания на мальчишек, роящихся вокруг нашей машины с призывами посетить принадлежащие их семействам кафе. В искомом «уютном уголке» нас встречают другие казахи – банкиры, по их заверениям, но на банковских работников вовсе не похожие, – а также группа крашеных блондинок в мешковатых свитерах и со слоем румян на щеках. Мать семейства, низенькая женщина в домашнем наряде (она что, беременна?), ведет нас наверх, в «нашу» комнату, где нас будут развлекать и (мы уже предупреждены) выкачивать из нас деньги.

Обстановка – разительный контраст с особняком Сакипа Сабанчи. Поскольку в комнате стоит могильный холод, «мамаша» вносит ведерко мерцающих углей, которое устанавливает на измочаленный линолеум. Пока мы обустраиваемся, наш друг из Казахстана ведет переговоры. Комната почти совершенно пуста, если не считать разнокалиберных стульев вдоль стен. Парнишка затаскивает нечто, напоминающее складной столик для игры в карты. Четыре музыканта (два барабанщика, человек с бубном и игрок на турецком банджо) усаживаются напротив нас и начинают настраивать свои инструменты.

В комнату ненадолго заглядывают танцовщицы еще не расставшиеся со своими зимними свитерами. «Мамаша» принимает заказы на напитки: пиво для экспатриантов и меня, ракы для турков и водка – для казахов. Курд, который, возможно, тоже принадлежит нашей компании, садится рядом с музыкантами. Он не пьет.

Музыканты принимаются за дело. Музыка прекрасна, она полна силы и эмоций, она взрывается пиками напряжения и несет замечательную грусть. Она волнует, она трогает душу – и мне уже все равно, играют ли эти люди ради быстрого заработка. Я в восторге. Тот же мальчуган обходит комнату, собирая «пожертвования». На столике появляются сыр, тертая морковь и фисташки, а за ними – долгожданная танцовщица, которая несколько раз обходит помещение, прежде чем потребовать новых пожертвований (кажется, ее вполне устраивают мелкие купюры). Она снимает свитер и бросает его на стул, открывая нашим взорам не традиционный костюм, а обычный лифчик. Лосины на ее ногах немного приспущены, чтобы показать натянутую на бедра резинку трусиков. Начинается танец. Это не совсем танец живота, но как бы это ни называлось, действует оно ободряюще. Все в комнате – уж не знаю, от холода ли, из-за напитков, музыки или всего сразу, – оживляются, смеются и поднимают тосты в честь друг друга.

Танцовщица вновь обходит комнату, но теперь купюры засовываются в ее лифчик. Время от времени она исполняет нечто вроде примитивного лэп-дэнса: усаживается на чьи-то колени (мужские или женские, без особой разницы) и подпрыгивает вверх-вниз. Скорее смешно, чем сексуально, все в рамках приличий! И, хотя это точно не «танец живота», все отлично проводят время. Не считая мужчины, сидящего слева от меня (весь вечер он только и делает, что перебирает четки, а девушек просит проходить мимо), все вокруг изредка пробуют танцевать сами – с девушками или друг с другом. Все смеются, наполняют стопки и бокалы, поют, кричат и лепят грязные старые банкноты на кожу танцовщиц. Глотающие водку казахи уже здорово набрались, но ведут себя вполне благопристойно. И, поскольку у танцовщиц нет необходимых для «танца живота» животиков, несколько девушек стягивают рубашки с гостей, чьи объемистые животы гораздо лучше подходят для этой цели.

В разгаре веселья снаружи начинается какая-то возня, и мы обнаруживаем за дверью бригаду местных телевизионщиков, возглавляемых ведущим популярных ток-шоу (который немного напоминает Фиделя Кастро: он бородат и носит униформу цвета хаки). До выборов в Турции остается не более недели, и он опрашивает жителей трущоб об условиях, в которых тем приходится жить. Его окружает толпа танцовщиц, уличных мальчишек и хозяева заведения.

Мне говорили, что результат этих выборов, как и множества других голосований в странах центральной Азии и бывших советских республиках, продемонстрирует, до какой степени население этих стран жаждет вернуться к более стабильному миру – основан ли тот на вере в коммунизм или на ценностях фундаментализма. Говорят, что местные фундаменталисты очень хорошо организованы, в отличие от современной светской молодежи, которая в большинстве своем настроена апатично и не желает думать о политике. Говорят, религиозные партии даже набирают очки за счет голосов турецких граждан, живущих в Германии и Австрии. Говорят, они готовы оплатить перелет туда-обратно, лишь бы заполучить лишний голос. Естественно, все это рвение лишь нарастает в отдаленных от Стамбула восточных областях страны, где к тому же годами продолжается война с курдами.

Здесь пропасть между богатыми и бедными не меньше той, которая пролегла в Соединенных Штатах, хотя в Стамбуле не увидишь, как это бывает в Нью-Йорке и других городах, настоящих нищих, отвергнутых обществом. Эта страна действительно лежит на границе Востока и Запада, тут есть где развернуться конфликту между вестернизацией (хаос демократических свобод и бездушие капитализма) и образом жизни, подчиненным традиции, вверяющей человека праведному покровительству Бога.

На следующий день я качу к великолепному дворцу Топкапи, туристическому магниту, чтобы увидеть его Музей гарема. Размеры дворца и украшающие его стены орнаменты просто невероятны, но еще больше меня захватывают выставленные в нем реликвии. В других странах, в других уголках мира подобные святыни показывали бы в храмах или специально выстроенных раках, но здесь они собраны вместе в музейном зале. Волос Пророка, отпечаток сандалии Магомета, кость руки Иоанна Крестителя, множество других черепов и костей демонстрируются в обычных витринах – словно утверждая успех Ататюрка, превратившего страну в светское государство.

Волосы Пророка, дворец Топкапи, Стамбул, 1992

След Пророка, дворец Топкапи, Стамбул, 1992

Я кручу педали по мосту через Рог, к гостинице, а вечером обедаю с дамой, устраивающей концерты в Стамбуле, и парой ее секретарей. Алев (так ее зовут) настроена прямо и решительно, ее секретарь Дэниел (я уверен, что зовут его как-то иначе; наверное, это англизированный вариант) встречал меня в аэропорту. Слегка женоподобный, он недавно прибыл сюда из центральной Азии (точнее, Казахстана) с остановкой в Москве. В общем, в Турции он совсем недавно и еще не успел отрастить усы, традиционно считающиеся атрибутом мужественности. По уверениям Алев и ее помощников, эти то и дело попадающиеся на глаза усищи указывают на определенный тип жителей Анатолии. Оказывается, мои друзья «считывают» с лиц дополнительные сведения: примерно так же, как я привычно распознаю людей с прическами «маллет» [14]14
  Волосы подстрижены коротко спереди и по бокам, а сзади оставлены длинными – не менее 8-10 сантиметров.


[Закрыть]. Наверное, это говорит о моих друзьях как о людях, слегка динстанцирующих себя от сограждан.

За пять лет существования своей компании Алев занималась в основном организацией рэйвов и танцевальных вечеринок (в смысле техно и хауса, не балета). Фестиваль, на котором я буду выступать, должен пройти на пляже Черного моря, примерно в полутора часах езды отсюда. Они назвали его «Alternatif Festival»: будет большая сцена, туалеты, все обычные для европейских музыкальных фестивалей постройки и столь же обычный набор спонсоров: производители джинсовой одежды, пиво «Карлсберг», радиостанция и телеканал CNBC.

Выясняется, что изначально фестиваль планировалось провести рядом с поселком, в котором местная «мафия» почти построила здоровенный клуб. Когда он откроется, туда, как эти люди надеются, со всех окрестностей начнет стекаться публика. Имея налаженные связи с местными военными (а в Турции на территории, не подчиненной городскому муниципалитету, военные выполняют функции полицейских), «мафиози» вроде как потребовали от них содействия в «провале» фестиваля. «Мафия», как считают мои сотрапезники, видит в фестивале будущего конкурента своему клубу. Похоже, за последние дни противостояние обострилось: военные издали предупреждение, в котором называют фестиваль «потенциально опасным» мероприятием. Там же перечисляются и конкретные опасности: угроза жизни для купающихся, лесные пожары в округе и возможное присутствие наркотиков.

Алев призналась, что была вынуждена обратиться за помощью к нескольким местным чиновникам, кое-кто из которых – мусульмане-фундаменталисты. Можете себе представить?.. Во-первых, они явно не захотят обсуждать что бы то ни было с женщиной, а во-вторых, по определению считают фестиваль, а также и всю западную музыку вообще дьявольскими происками. «Извини, девочка, ничем не можем помочь».

Тогда устроители «Alternatif Festival» изложили свои обиды правительству страны. Это может показаться чересчур большим скачком – от местных властей до федерального правительства, – но здешняя коррупция засела настолько глубоко, что волей-неволей приходится совершать этакие «лягушачьи» прыжки, чтобы победить ее. Наши приятели-фестивальщики решили увязать свое право устроить музыкальный фестиваль с «подвешенным» вопросом о членстве страны в Евросоюзе, куда Турция очень хочет попасть. Как проведение рэйвов может способствовать членству в Евросоюзе, остается за гранью моего понимания.

Когда я пишу эти строки, Турция находится на полпути к вступлению в ЕС, уже выполнив все экономические требования. Впрочем, на фронтах прав, свобод и культуры еще зияют значительные «дыры». В основном вопрос утыкается в права человека – это нечто вроде устойчивого клише: подумав о Турции, сразу вспоминаешь фильм «Полуночный экспресс». Вообразите, что вся ваша страна, вся ее культура оказалась представлена миру одним-единственным фильмом, рисующим ее исполненным жестокости и мракобесия сточным колодцем. Я бы молился об успехе какого-нибудь другого фильма, с любым другим сюжетом. Может, о красивой любовной истории. Кроме того, ЕС требует от стран-участниц присутствия в стране полного набора культурных институтов: обществ защиты исторического наследия, поддержки традиций отдельных регионов, а также организаций, содействующих образованию и решающих проблемы различных социоэкономических слоев.

Здесь-то мы и вписываемся в общую картину. Поддержка молодежных программ прописана в «культурном» разделе требований Евросоюза. Другие местные фестивали фокусируются на джазе, классике и «этнической» музыке, они используют престижные площадки и роскошные концерт-холлы – впрочем, как джазовые фестивали по всему миру. Очевидно, что эти форумы апеллируют лишь к ограниченной, так называемой «продвинутой» части турецкой публики, лишь изредка захватывая и другие демографические ниши (я и сам частенько выступаю в качестве такого «нахлеста» на подобных фестивалях). Но ребята из «Alt Festival» вознамерились доказать властям, что молодежь не ходит на эти официально одобренные фестивали, тогда как Еврокомиссии нужно продемонстрировать, что все уровни турецкой публики без исключения живут насыщенной культурной жизнью. Мне эти аргументы кажутся несколько шаткими, хотя… чем черт не шутит.

В этой части планеты имеется небольшая часть публики, которая увлечена относительно радикальными (пусть и модными) сторонами глобальной поп-культуры в представлении таких артистов, как Джарвис Кокер, Sneaker Pimps и ваш покорный слуга. Можно спорить о том, насколько важно для цивилизации, чтобы наш тонкий ломтик глобального культурного пирога присутствовал повсюду и пользовался поддержкой правительств. С моей точки зрения, этот ломтик ничем не хуже других – симфонических оркестров, джаза и современных течений искусства, которые давно заручились поддержкой на всех уровнях. Джаз (не говоря уже о классической музыке) десятилетиями экспортируется Соединенными Штатами, мировые турне финансируются Госдепом и даже ЦРУ, понимающими, что джаз выступает послом крутой американской культуры во множестве стран. Много сил ушло на то, чтобы эту музыку приняли в концертных залах, разбросанных по всему миру. Но это отдельная тема для разговора.

Алев с оптимизмом заверяет меня, что всего несколько лет спустя я смогу выступить в турне, которое охватит Бейрут, Каир, Софию, Анкару и Тель-Авив, и я очень тронут этой идеей. В двух городах из списка я уже успел выступить, но было бы неплохо со временем соединить все точки на карте. Но действительно ли нужнаназванным странам явившаяся с Запада арт-рок-музыка? Прослойка космополитов будет ей рада, но с каждым годом все больше становится и местных артистов мирового уровня, способных выдержать конкуренцию с кем угодно. Хотя во многих странах иностранные музыканты попрежнему вызывают больше интереса и уважения, чем любые местные таланты. Печально, но факт.

Подготовка фестиваля идет своим чередом, но, судя по всему, место проведения придется передвинуть, а от шатра придется отказаться. Впрочем, все остальное в силе, включая большую сцену и прочие постройки. Брр! Могло бы оказаться не столь уж весело, если бы сцену передвинули, а про туалеты, цистерны с водой и походные кухни забыли.

Я сказал промоутерам, что собираюсь сегодня прокатиться на велосипеде на «азиатскую» сторону. Туристы там бывают нечасто, но в прежние визиты я уже повидал все достопримечательности, куда непременно водят туристов: Софийский собор, Голубую мечеть и сооруженную римлянами водяную цистерну. Я съезжаю к воде и загружаюсь на паром, а затем кручу педали по аллее для прогулок, тянущейся вдоль дальнего берега Босфора. Паромы ходят каждые пятнадцать минут, и я выбираю тот, что огибает стамбульский порт и высаживает меня на «азиатской» стороне, рядом с крупным университетом. Вдоль воды тянется замечательная, утопающая в зелени пешеходная дорожка с разбросанными по сторонам кафетериями на открытом воздухе, так что поездка до следующей паромной станции «азиатской» стороны будет приятной, и в итоге я окажусь как раз напротив точки, из которой начинал путь.

Я проезжаю мимо первого железнодорожного вокзала, построенного на Востоке. Поезда уходят отсюда на Багдад, начинающаяся у вод Босфора колея указывает прямо на восток. Здесь прогуливаются парочки, смакующие мороженое.

Вернувшись, я узнаю, что фестивалю отказано в проведении на новом месте, что вовсе меня не удивляет. Заверения устроителей, будто успешный фестиваль поп-музыки поднимет знамя турецкой культуры и прав человека на небывалую высоту, никого не сумели обмануть.

Шоу должно продолжаться

Остаток дня я разъезжаю по городу на велосипеде, покупаю несколько чудесных рельефных портретов Ататюрка, старые репродукции арабских карт и медицинские гравюры с изображением мозга. В лобби меня поджидает Дэниел, помощник Алев, и я наивно полагаю, что к нам присоединятся еще несколько журналистов. Вместо этого он ведет меня в гостиничный садик, где уже расставлены столы и стулья: похоже, что мне предстоит целая пресс-конференция (сюрприз!), с телекамерами и всем прочим. Ну что тут поделаешь…

Ко мне подходит Алев и шепотом сообщает, что фестиваль не состоится. Я немного, самую чуточку, потрясен. Алев собрала эту пресс-конференцию, чтобы объявить об отмене фестиваля. Я сижу рядом с ней и говорю прессе и ТВ-камерам о том, как я расстроен произошедшим и как мечтаю сыграть здесь – как-нибудь в другой раз.

Тем временем все сидящие передо мной журналисты достают свои мобильники: довольно странное ощущение – говорить с людьми, которые кому-то звонят. Алев и сама то и дело подносит к уху трубку, а вскоре неожиданно сообщает, что, возможно, фестиваль все же состоится – но уже на совершенно новом месте. Участок невелик и находится ближе к городу (отличные новости, думаю я, памятуя о забитых до отказа дорогах).

Мы с музыкантами отправляемся обедать, но сначала меня везут в ТВ-студию, где я согласился выступить в прямом эфире. Когда мы наконец туда добираемся, становится ясно, что программа спортивная и посвящена финалу мирового чемпионата. Остается загадкой, как им удалось впихнуть меня в эту свистопляску. Может, мое появление должно охладить общую эйфорию вокруг кубка?

На следующий день оказывается, что фестиваль действительно состоится – на новой, уже третьей по счету площадке. Моя команда выезжает туда утром. Хотя мы готовились отправиться пораньше для утреннего саундчека и репетиции, выезд два раза переносится. В итоге мы выезжаем лишь в два часа дня. Это немного беспокоит меня: в группе два новых скрипача, мы не собирались вот уже два месяца, и полноценная репетиция была бы очень кстати… но ничего не поделаешь.

Крошечный автобус везет нас в парк, где назначен концерт, но водитель (британец) не может найти дороги, и каким-то чудом мы вновь оказываемся в гостинице. Вскоре забитые транспортом улицы Стамбула вновь принимают нас в свои тесные объятия. Не считая единственного троллейбусного маршрута на бульваре и автобусов, в городе нет общественного транспорта – и в час пик улицы встают намертво.

Наш саундчек-репетиция оказывается коротким: как раз перед нашим выходом ломается генератор. Но мы кое-как разучиваем «Lazy» – концертную версию ремикса со струнными. Должно получиться неплохо: куски с оркестром звучат задумчиво, а другие пассажи бодры и отдают фанком. Эту песню стоило бы отполировать получше, так что сегодня мы не будем ее играть: может, в другой раз.

В итоге концерт проходит на ура. Звук в полном порядке. Публика (пусть и не те восемь тысяч, на которые надеялась Алев) ведет себя великолепно, эти люди очень восприимчивы, и они в восторге от струнных, играющих вместе с ритм-секцией! Они улюлюкают и размахивают руками. Я увлеченно пою и танцую. В голове копошится миллион самых разных мыслей, так что даже старые песни звучат свежо. Два новых оркестранта отлично справляются, если учесть, что они репетировали только с остальными струнными, а не всей группой. Выступление довольно короткое, поскольку это все же фестиваль, а после нас на сцену выйдут и другие группы (британские рок-звезды Pulp и Sneaker Pimps).

Архан встречает нас за кулисами. Он дозвонился до Эсры, которая зовет нас присоединиться: она обедает в модном ресторане в компании с министром по туризму и его заместителем, только что открывшими новый музей.

Неделю тому назад в Париже Эсра вышла замуж – за бизнесмена, кажется. С ее женихом я уже виделся прежде, и по прибытии меня представляют различным чиновникам, их женам или подругам, а также прославленному турецкому модельеру.

Ресторан расположен на холме с видом на Босфор. Я сижу в конце стола, рядом с Эсрой и напротив Архана. Стол стоит на улице, прямо на траве. Пейзаж под нами – просто невероятной красоты. Видно, как по Босфору снуют катера и паромы, нескончаемые потоки машин движутся по мосту – в Азию и обратно. Прямо под нами, у воды, – освещенные дворцы и отель «Кемпински».

Эсра, как я понимаю, довольно состоятельная женщина. Она обаятельна и мила, но не отличается «типичной» красотой. Она оживлена, то и дело поворачивается к сидящему слева от нее министру по туризму – весьма полному мужчине с крошечными глазками, напоминающему мне мистера Креозота, персонажа «Монти Пайтона», который ест, пока не взрывается. Когда министр, сказав пару слов, откидывается на стуле, его голова кажется светлым пятнышком на вершине горы.

Усы имеются у всех министров без исключения. У всех их жен и подруг – вечерние платья с декольте.

Кое-кто из женщин говорит по-английски; министры – нет, во всяком случае, не со мной. Разговор то и дело затихает; с появлением в общем котле свежего элемента в моем лице он возобновляется вновь – на какое-то время. Наконец мы с Арханом уходим: мне предстоит еще упаковывать вещи, завтра утром я лечу в Белград.

Ситуация с уличным движением здесь критическая (население города многократно выросло за несколько последних десятилетий). Ума не приложу, отчего Стамбул – средиземноморский город с таким приятным климатом – не открыл объятия велосипеду как средству передвижения. Если не считать его холмов, остается единственное правдоподобное объяснение: статус. Конечно, и здесь, как и в Нью-Йорке, спросят: «Но это же опасно, да и где мне его парковать?» На подобные вопросы быстро найдутся все необходимые ответы, будь на то политическая воля – или поднимись цена на горючее раз в пять. На самом деле никакие это не вопросы: это отговорки, оправдания бездействию.