Текст книги "Кровь как лимонад"

Автор книги: Денис Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Ты это в прямом смысле? – засмеялся Жека.

– Ага, будил и кофе по утрам варил… Я стала участвовать в групповых выездах, общалась с другими байкерами, от одного подцепила болезнь вейтвиннера…

– Ой, – сказал Жека. – Ой-ой. А что это такое? Ничего, что у нас с тобой был незащищенный секс?

Настя пьяно захихикала и сказала:

– Ночью ты был на все готов. Сам виноват… Расслабься, Жека. Вейтвиннерство – это такие тараканы в голове велосипедиста, который хочет по максимуму облегчить свой байк. Уменьшает его вес, снимая ненужные детали. Меняет обычные болты на титановые. Предел мечтаний – рама из картона.

– Из картона?

– Это карбон по-нашему. Углепластик.

– Что такое карбон, я знаю.

– Эй, сдачу заберите! – крикнул бармен с растатуированным лицом двум девушкам, заказавшим по пятьдесят водки и с рюмками отошедшим от стойки. – Многовато для чаевых!

«Hammock» был бесконечным. Наливая, бармен шутил с посетителями. Приходили еще люди, оставались.

– А потом случилось вот что. Я на своем апгрейженом байке отправилась немного постритовать по городу, накаталась и решила отдохнуть. Выпить воды или кофе в каком-нибудь открытом кафе. Приглядела террасу бара у Марсова поля, села, заказала латте. Железный конь стоит у входа, в пяти метрах от меня, но между нами – столик с двумя курицами в розовых кофточках. Курицы так неодобрительно поглядывают на меня – мол, какого фига я зашла сюда потная, в спортивной одежде и еще своим велом перегородила им панораму. Ну, имела я их ввиду. Примите ислам, думаю. Сижу, пью свой латте. И тут мимо проходит парень – такой стройный, загорелый, светловолосый, весь какого-то европейского вида. И задница, что надо. Увидел меня, улыбнулся в тридцать два зуба. Я ответила на его улыбку и, такая вся внезапная, залипаю дальше. А парень хватает мой байк (я его даже замком не пристегнула, овца!), прыгает в седло и – по педалям. Ору ему: «Стой, сука!» – опрокидываю свой столик вместе с кофе, чуть не сбиваю одну из куриц, выскакиваю на тротуар и пытаюсь догнать вора. Ага, догнала, конечно. Тот уже учесал за квартал от меня. И тут просто повезло. Он обернулся и повторил свою тридцатидвузубую улыбочку. В насмешку надо мной, что ли. И пока он скалился, на полном ходу влетел в столб. «Scott» в одну сторону, угонщик в другую. Сидит на жопе, хлопает глазами. Подбежала к нему и со всего размаха дала ему по яйцам. Он завыл, я – к велику. Хвала углепластику – у того все цело. Даже колесо без восьмерки – у меня двойной усиленный обод стоял, выручил. Повернулась к блондину, чтобы добавить ему – и тут сама получаю пинок под зад. Это уже меня догнал официант, который решил, что я собралась свалить, не расплатившись. Пытаюсь ему все объяснить, он визжит как резаный, толкает меня, кричит: «Разбита чашка!» таким тоном, будто я не чашку разбила, а подожгла кафе и с папой его трахнулась в придачу. Тут за моей спиной блонд встал с земли и зарядил официантику в бубен. У того кровь из носа, глазами моргает. Я решила, что с меня хватит, сейчас дело дойдет до копов. Зажала велик между ног и – ходу. За Троицким мостом, у Петропавловки притормозила. Решила немного посидеть на парапете, отдышаться. Смотрю – идет мой блондин. Увидел меня, опять разулыбался – типа ничего не было. Подошел. Говорит: «Хау а ю?»[29]29
  Как дела? (англ.)


[Закрыть]Вот и европейская внешность. Я английский учила в школе и в институте, знаю вполне, разговорились. Оказалось, что он датчанин. Зовут Лукас Якобсон, почти как Стиг Ларссон, но откликается на прозвище Эйнжел. Бывший студент, а теперь безработный. Получает пособие у себя в Дании и на эти деньги шляется по миру – капитализм с человеческим лицом. Каким-то ветром его из Гоа занесло в Петербург. Сказал, что хотел посмотреть город, в котором вроде как жил Том Сойер. Представляешь? Там же другой Санкт-Петербург. Помню, что подумала: «Вот ведь дятел». Спросила, зачем он хотел украсть мой «Scott». Ответил, что деньги кончились, он решил немного подзаработать, угнав и продав мой вел. Рассказал, что занимался этим у себя в Дании. Сказал еще, что сейчас возвращается в Копенгаген за пособием и родителей повидать, а из Копена летит в Амстер – там ему будет, где развернуться. Мол, хочет заработать денег на поездку в Бразилию, на карнавал и на Амазонку. И еще сказал: «Иф ю вонт кам виз ми?»[30]30
  Хочешь поехать со мной? (англ.)


[Закрыть]В общем, тем же вечером я с ним переспала. Подумала, что меня здесь ничего не держит, а в Европе, по любому, будет что-то новое. Загранпаспорт был у меня со студенческих времен, когда на каникулах летала в Турцию. Через своих родителей, хиппи из Кристиании, Лукас устроил приглашение. Пока ждала визу, выставила «Scott» на раздербан. Скинула байк по частям – так, вроде бы, меньше жалко. Типа просто болты продаешь, а не друга. Но все равно чуть ли не до слез. Денег хватило на билеты до Каструпа на авиадискаунтере и на три развеселых недели в Копенгагене. Отжигали так, что у меня «туборг» уже из ушей лился. А еще в Копене полно велосипедных дорожек, и когда катаешься, не думаешь о том, что тобой как чипсами хрустнет урод на лоховском «логане». И член у Лукаса был как стойкий оловянный солдатик Ганса Христиана Андерсена…

– Но у меня он-то хоть больше? – толкнул ее в плечо Жека.

– Главное – не размер… – Настя уклонилась от шутливой Жекиной попытки дать ей в лоб и снова прижалась к его плечу. – В общем, когда мы прилетели в Амстер, я была влюблена в Лукаса как кошка. А тут еще каналы, легалайз… Знакомые Лукаса сдали нам маленькую квартирку в ДеПайп. Такой райончик для своих. Туристы с фотоаппаратами и альбомами Ван Гога там оказываются, только если пошли не в ту сторону из Рейсхмузея. Днем орут местные и азиаты на рынке, вечером – полно проституток. Не тех, которые в Ред Лайт Дистрикт берут по полсотни евро со шведов или англичан за секс без смены позиции и прикосновений. В Пайпе девочки обслуживают балканцев и мусульман, а сутенеры ходят с опасными бритвами. Дом, хоть более или менее новый, но с крутой лестницей, мы – на третьем этаже, этажом ниже жила бабуля, которая все время пила «хейнекен», пекла пироги с корицей и постоянно курила вонючие сигареты – как какой-нибудь персонаж «Mad Men». Из окон – виды на старые ржавые велосипеды, дохлых собак и использованные презервативы, дрейфующие по каналу. И мертвые псы – еще не самое страшное, знаешь… Вечерами, когда оставались дома, мы выходили на улицу, садились на ступенях лестницы и пили пиво, разглядывая граффити на соседней стене – Филип Дик, из головы которого вылетают блочные многоэтажки. Лукас говорил, что для нас с ним это граффити – вроде картины в гостиной. Из соседнего дома ребята временами выносили проигрыватель и колонки и играли на виниле для себя – абстракт хип-хоп и чилаут. Как у нас – на гитаре на скамейке у подъезда. В квартале от дома – продуктовый супермаркет «Альберт Хейн» с кассиршами в хиджабах, где – веришь? – продавали вареную картошку. Принес домой, шварк – ее на сковородку, через десять минут ужинаешь. Ну, ты говорил, что был в Амстере.

– Останавливался в отеле возле Лендсплейн. На Марниксстраат.

– Слушай, здорово, – Настя повернулась к Жеке. – Прямо, мы с тобой одной крови.

Жека не видел в темноте ее лица, но глаза девушки сверкали в свете реклам спиртного над стойкой бара.

– Точно, Ка, – сказал он. – И с одним содержанием алкоголя в крови.

Настя приблизила к нему лицо. Они поцеловались – шумно, кусая губы, запустив руки в волосы другого. Когда оторвались друг от дружки, Жека спросил:

– Тебе взять еще?

– Давай.

От стойки бара, пока бармен наливал, Жека поглядел на девушку. Она сидела на диване, смотря прямо перед собой и сведя вместе колени и разведя икры – похожая на сломанную куклу. Жека вернулся, они молча выпили, и Настя продолжила:

– Работали по очень простой схеме. Рано утром, когда еще никто не уехал на службу, проводили рекогносцировку. На дело шли ночью. Лукас пневматическим болторезом срезал замки с велосипедов, я отгоняла их за пару кварталов, где нас поджидал строительный фургончик с одним арабом за рулем. Набивали в фургон полтора – два десятка велов, араб увозил их, мы шли спать или танцевать в найт клаб. Велики везли на "точки" в другие города, в Утрехт и в Роттердам, где их выставляли в витрины и продавали со скидкой. В Роттердаме их еще иностранные моряки охотно брали. Не сказать, что мы так уж много зарабатывали, но нам хватало. Ты же цены там помнишь? «Хейнекен» – меньше евро, «шутерс» в «Лидсе» – так, вообще, сорок центов. Сигареты не курили, еда недорогая, если брать фирменные «альбертхейновские» товары и на рынке, «расту» употребляли нечасто, музыку тащили из сети, трахались без контрацептивов, я додрачивала Лукасу рукой, ну и по всякому…

«Что там было про жертвы во имя отношений?» – подумал Жека и сказал:

– Кажется, стиль у тебя не поменялся.

– Извини, – посмотрела на него Настя. – Я так подробно, чтобы ты понимал… В один момент деньги все-таки понадобились, на аборт. Я, в принципе, не против детей, но момент был явно неподходящий. В бесплатном Красном Кресте меня не брали из-за просроченной визы. Лукас сказал, что с его пособием какие-то траблы и нужно лететь в Копенгаген. Я проводила его только до Централ Стейшн. В Схипхол и обратно электричка стоила семь шестьдесят – сумма, пробивающая реальную брешь в бюджете. Лукас поехал «зайцем». Он помахал мне из вагона рукой, сказав, что вернется через неделю. Во всяком случае, номер электронного билета из Копена у него был… И все, ангел улетел и больше я его не видела. Абонент вне зоны действия сети. На вторую неделю настал срок платить за квартиру. Не хотела, но пришлось звонить отцу, как-то объяснять ситуацию и просить, чтобы он прислал денег. Ответил, что подумает и три дня не перезванивал. Я опять ему позвонила, а он не брал трубку. Тогда решила, что обойдусь без посторонней помощи. В Йордане, в районе засыпанных каналов, мы с Лукасом как-то заприметили мажорный байк, но до поры, до времени обходили его стороной. Красного цвета «BMW Carbon Racer», «феррари» из мира велосипедов, на ebay за такой, но порядком подержанный, просили две тысячи. Договорилась с Али, арабом, который работал с Лукасом, что он возьмет его за четыреста сразу плюс сто евро после продажи. Пришла ночью, перекусила болторезом противоугонный тросик. И тут вышел хозяин – лет так двадцати пяти, в костюме велосипедиста, с «котелком». Собрался на ночные покатушки – а тут я. Врезал он мне этим шлемом так, что я думала, что у меня расколется голова. Со второго удара молча упала на землю, а он стал меня избивать – методично и жестко. Видимо, я задела какие-то струны в его ранимой протестантской душе. Чувствую, сознание теряю, – Жека ощутил, как девушка дрожит от своих воспоминаний, и обнял ее крепче. – Испугалась, стала звать на помощь. Голландец вроде как поуспокоился, дал мне ногой в живот и столкнул в Принсенграхт. В детстве, помню, каждое лето по паре недель проводила у родственников мамы на даче под Зелеком. Дюны, сосны, из залива часами не вылазила, но плавать при этом не умела. Боялась. Научилась плавать тогда – в Принсенграхт. Руки-ноги не шевелятся, наглоталась воды, на набережную не выбраться. Все, думаю, пишите письма. Но кое-как догребла до дома на воде в метрах ста от меня, схватилась рукой за борт – зацепилась за какое-то железо, порезала руку чуть не до кости. Вылезла на баржу, пороняла кадки с цветами, на шум выскочили хозяева и вызвали полицию. По дороге в больницу я сказала копам, что меня избили какие-то негры. В больнице случился выкидыш. Врач сказал, что детей иметь я больше не смогу. Когда поправилась, власти депортировали меня в Россию. Бай-бай, Амстердам. Отец позвонил, когда я валялась в больничке. Видимо, испугался за меня или о чем-то надумал бессонными ночами… Встретил в аэропорту, поселил в этой студии на Крестовском, устроил к себе на работу, доросла у него до главного бухгалтера. Сначала веревки из него вила – он мне что-то возражает, а я так невзначай ладонь со шрамом ему под нос суну, он побледнеет и лапки кверху. Наверное, представлял, как я в грязной воде среди пластиковых бутылок барахтаюсь. Потом надоело, решила, что не стоит он такой злости. Просто старалась поменьше общаться, только по работе. А он время от времени делает попытки примирения – как сегодня с этими деньгами. Неудачные… Знаешь, Жека, замерзла я вдребезги. Пошли на танцпол…

Они встали с дивана и по крутым, в стиле Амстердама, ступенькам спустились на первый этаж. Ди-джей как раз завел «Fire» «Kasabian».

11. ДЕЛЬФИН ПО ИМЕНИ БОЛЬ

На выходные они собрались ехать к товарищу Марка в поселок на берегу Вуоксы. Рыбалка, купание, барбекю, сплав на рафте по порогам, посиделки на веранде, когда с ночного неба осыпаются звезды, а гуляющая радиоволна микширует «иерихонскую трубу» Джо Кокера – все тридцать три удовольствия. Новопашин взял у Кострова, которого график дежурств заставлял работать в ближайшие два дня, его «мицубиси». Миха попросил отдать машину с процентами в виде свежей рыбы в багажнике. Марк засмеялся, но пообещал. Пока Алька собиралась, он ходил по дому и рассказывал ей про «бочку» и Жандарма – камни в пороге под железнодорожным мостом – и про «Край» – фильм Алексея Учителя, который снимали в этих местах.

Из дома стартовали в районе обеда, но уехали недалеко. У Альки зазвонил телефон. Она посмотрела на высветившийся на экране номер, нахмурилась. Взяла трубку. Переговорив короткими ничего не значащими фразами, сказала Марку:

– Надо возвращаться.

– Что такое?

– Звонил администратор «Клетки». У них сегодня особые гости. Выдергивают всех девчонок. Извини, я должна ехать.

– Скажи, что не можешь.

Алька помотала головой.

– У них есть расписание моих «праздников»… Там серьезные ребята. Ну, ты же знаешь, что это все не просто так…

Марк, конечно, знал. Он выбрал момент и развернулся через сплошную. Молчали до самого дома. Остановившись у подъезда, он сказал:

– Собирайся, я тебя здесь подожду. Отвезу.

Алька протянула руку и погладила его по щеке.

– Не обижайся, – сказала она. – Я должна идти туда.

– Собирайся, – повторил Марк.

Аля скрылась в подъезде, и неожиданно испортилась погода. Вопреки всем прогнозам набежали тучи, и когда они подъехали к «Red Cage», пошел дождь.

Чужая подержанная иномарка отражалась в стеклянном фасаде «Клетки» – грязно-белое пятно, размытое моросью зарядившего дождя. Девушка сидела, дослушивая «Squirrel Nut Zippers» по «Эрмитажу» – не любила оборванных на полуслове мелодий. Когда песня кончилась, взяла Марка за руку, тряхнула и, не глядя на него, подхватила сумку с одеждой и реквизитом и выскочила из машины. Они никогда не целовались в такие моменты, оба считали это неуместным. Алька оббежала «мицубиси» и скрылась во вращающихся дверях «Красной Клетки». Марк остался наедине с дождем, радио и застрявшей в груди зубной болью.

Он бросил машину на платной стоянке возле Московского вокзала, позвонил знакомым сказать, что они не приедут, и отправился бродить по окрестным заведениям, инстинктивно избегая больших витрин, бесплатного Wi-Fi и, когда стало темнеть, ярких вывесок. Марк спускался в крохотные, на полтора столика, подвальчики, заходил в прокуренные распивочные, арендующие помещения на двоих со скупкой телефонов или магазином автозапчастей. Брал водку качества ниже среднего, опрокидывал жидкий огонь в себя, закуривал, неохотно что-то отвечал, если другие посетители шли на контакт, потом уходил под дождь на поиски нового бара. А рядом текла другая жизнь. Через какое-то время Марк, изрядно пьяный, едва не впадая в кому, наблюдал за разнополой стайкой молодежи в офисных костюмах у входа в «Гадкий Койот» на другой стороне Литейного. Они весело смеялись, хватали друг друга за руки, уговаривая своих спутниц поехать еще куда-то. Одна из девушек была похожа на Альку. Марк по-стариковски покачал головой и медленно побрел по проспекту, ища место, где можно было бы добавить. Идя, он чувствовал ногами город, в котором никому ни до кого не было дела. Место, где он решил еще выпить, нашлось метров через сто – шаверма, где из-под стойки наливали крепкий алкоголь. Последнее, что Марк запомнил – дружелюбно улыбающаяся восточная физиономия работника шавермы.

Пришел он в себя дома, в три часа ночи, когда обезвоживание организма вытащило его из пьяного сна. Встав с тахты, Новопашин достал из холодильника бутылку с минералкой и в несколько обжигающих горло холодом глотков выпил половину. Перед тем, как заново лечь спать, он снял одежду.

Из «Клетки» Алька вернулась через полтора дня, к вечеру – и не к Марку, а к себе, на съемную квартиру на Торжковской. По дороге она попросила таксиста сделать крюк к Сортировочному мосту и подождать ее пять минут на заправке.

Когда Марк приехал к ней и открыл дверь своим ключом, Алина сидела на кухне, включив «Hooverphonic» и без звука смотрела на Пенсионере видео. На нем плотный, довольно пожилой мужчина с бородкой как у церковнослужителя, в тесном кроваво-красном интерьере как в «Борджиа» развлекался с тремя девушками, одна из которых была Алькой с заклеенными белым скотчем сосками. Марк вздрогнул, когда клиент резко дернул за край скотча и сорвал его, обнажая правый сосок девушки. Алька на экране ноута скривилась от боли, а настоящая Алька с ледяным лицом сидела по другую сторону экрана. Похожий на священника мужчина впился зубами в сосок, подтягивая к себе еще одну девушку, пока третья вперед-назад двигала головой в его паху. Марк потянулся к компьютеру и закрыл его.

– Самого интересного не дождался, – подняла на него глаза с расширенными от крэка зрачками Алька. – Там дальше будет импровизированное распятие.

Она вдруг всхлипнула, но сдержала слезы и потянулась к нему.

Обнимая подругу, Марк увидел на ее теле синие засосы и ожоги от сигарет. Он губами нашел ее губы и стал целовать, она ответила, запрокинув голову. Спрятавшиеся в ее волосах солнцезащитные очки из униформы Рокстар – копия Just Cavalli – чуть не упали на пол. Марк подхватил их и положил рядом с ноутбуком.

– Пора открывать свой Викиликс, как думаешь? – спросила Алька.

* * *

«Субару форестер» новой модели, выруливающий мимо него к Искровскому, ослепил его своим ксеноновым взглядом. Марк попытался разглядеть сидящего за рулем. Безрезультатно. Его сон становился все более тревожным, пока он смотрел вслед красным стоп-сигналам. Когда он захотел побежать и догнать автомобиль, ноги его не послушались. Марк застонал и проснулся.

– Тихо-тихо, – услышал он голос и теплая рука, успокаивая, легла ему на лоб. – Все хорошо, я здесь.

Еще до того, как он открыл глаза, Марк почувствовал приятный мягкий женский запах. Потом он увидел ее, с чуть резкими, как у актрисы Ирины Апексимовой, чертами лицо, склонившееся над ним. Спокойный и ласковый взгляд Ольги через спадающие на лицо длинные вьющиеся волосы рыжего цвета, веснушки у основания шеи, никогда не использовавшаяся для вскармливания грудь третьего размера над верхним краем одеяла.

– Доброе утро, – произнес он чуть смущенно.

– Доброе, – ответила она и улыбнулась – у глаз мелькнули и сразу разгладились тонкие морщинки. – Ты под чем вчера был? Я тебя даже не сразу узнала.

Марк не ответил, но ее голубые глаза смотрели так требовательно и внимательно, что он преодолел слабость и сел на постели – благо, что спал с краю. Поискал взглядом трусы, увидел их скомканными вместе с джинсами, потянулся за одеждой.

– Ну, куда уже побежал? – спросила за спиной Ольга. – Не хочешь говорить – не надо… Сейчас завтракать будем.

Она тоже встала. Не стесняясь своей наготы, прошла по залитой светом комнате, взяла с кресла халат. Накинула его, взглянула к Марку, спросила:

– Что будешь? Овсянку, яичницу? Можно вчерашнюю картошку разжарить.

Марк прислушался к своим ощущениям, но решил не нарываться на новые вопросы:

– Давай овсянку.

Ольга кивнула и вышла. Марк задернул одеялом простыню с пятнами засохшей спермы, огляделся. Высокие потолки с лепниной вокруг люстры, большие окна с деревянными рамами, бельгийский ковер с геометрическим рисунком на полу, шкаф с книгами, половина из которых по медицине, другая половина – русская классика и нон-фикшн, ноутбук на краю журнального столика. Тут же – свидетельства того, что за столиком едят – солонка, салфетки, финская керамическая подставка под горячее. Одежный шкаф с большим зеркалом на месте одной из створок развернут к двери и как бы отделяет жилую зону от импровизированной прихожей. Обставленное с максимальным уютом личное пространство жителя коммунальной квартиры. На прикроватной тумбочке – выбивающаяся из общей обстановки недопитая бутылка крымского «пино нуар», купленного им в винном магазине недалеко от дома.

Вечером, когда он приехал – нет, не приехал, а заявился сюда – оказалось, что бабушка ушла в театр – в любимый ею БДТ Товстоногова, на Басилашвили и Фрейндлих. Но Ольга, которой он позвонил с Искровского, ждала его. На ней был легкий макияж и серебряные висюлистые серьги, дома такие не носят. Они пили принесенное Марком вино, говорили о том, о сем (больше говорила Ольга, а он слушал или делал вид, что слушал) и через час после его прихода оказались в постели. Там она была податливая и развязная от вина, а он – настойчивым и стойким от кокаина. Спустя еще час они уснули, и Марк не услышал, как Евдокия Дементевна пришла из театра.

Ольгу он знал давно, еще с советских времен, когда он регулярно приезжал к бабушке в гости, чаще всего на выходных или сбежав с продленки, а Ольга – тогда плакса и ябеда – жила с родителями в той же квартире. Сталкивались они, обычно, в коридоре и на кухне, воевали как кошка с собакой («Зачем ты приехал? – А я не к тебе, а к бабушке приехал, поняла? – Ну и иди отсюда к бабушке!»). Став постарше, они вроде даже как подружились, хотя виделись совсем редко и их интересы по жизни не совпадали. С разницей в год закончили школу, Ольга поступила в Первый Мед, он – в Школу милиции. Однажды, встретив ее с подружками на Льва Толстого, Марк подумал, что девушка, бывшая в детстве гадким утенком, расцвела. Они пошли в кафе, после которого он проводил Ольгу домой. С месяц они встречались, но не сложилось. Ольга окончила Первый Мед, вышла замуж и переехала к мужу, быстро – через полгода – развелась и возвратилась в квартиру на Старо-Петергофском. Ее родители вышли на пенсию и уехали в деревню, оставив комнату дочери. Марк, который к тому времени был женат, приезжая к Евдокии Дементьевне, если была возможность, заходил к Ольге. Та угощала его чаем-кофе, расспрашивала про семейную жизнь и интересовалась, когда они с женой заведут ребенка. На один из бабушкиных юбилеев он пришел с Верой. Увидев, как за столом ее супруг общается с приятной соседкой, Вера устроила сцену. Марк удивился – Вера не была ревнивой, да и повода не было. Он так и объяснил жене, уведя ее на кухню, но Вера не стала слушать. Обиженная, она уехала домой, а немного обескураженный Марк остался. Когда большинство гостей разошлось, а Евдокия Дементьевна с парой подруг, таких же как и она театралок и любительниц советских киномюзиклов, решили опробовать подаренное караоке, Марк и Ольга как школьники стащили со стола бутылку «мартини» и ушли в ее комнату. Там все и произошло. Инициатором выступил Марк. Он подождал, пока Ольга поможет Евдокии Дементьевне убрать со стола, и, после пары вермута, выбрал момент, когда она для чего-то встала, и поцеловал ее. Она раскрыла губы, протолкнула ему в рот свой язык и, пока он, задрав ее юбку, сдвигал на бок ткань трусиков, расстегнула ему брюки. Держа ее за гладкие бедра, он поднял ее на руках, прижал к стене и вошел в нее. Потом они лежали на кровати. Марку было стыдно, и он хотел сразу уйти, но Ольга не отпустила его. Раздевшись, она оседлала его, положила его ладони на свои крепкие груди и, кончая, смотрела ему в глаза. Марк добирался домой на ночном такси, думая о том, что, по крайней мере, Вера теперь будет ревновать не зря. С тех пор Марк и Ольга встречались и спали от случая к случаю, пока сначала к Новопашину не вернулась болезнь, а затем он не познакомился с Алькой. Это было удивительно, но ей он никогда не изменял с Ольгой. Не хотелось. Почему – сам не мог понять. Любил он ее, что ли?

Марк вышел из комнаты и направился в ванную. Та была занята. Коммуналка без очереди в ванную или в туалет теряет свое гордое звание коммуналки. Он прошел на кухню, наполненную утренними запахами готовящейся еды и зубной пасты. Ольга стояла, опершись на подоконник, и смотрела, как Евдокия Дементьевна жарит блины.

– Привет, бабуль, – сказал Марк.

– О, Марка! – улыбнулась внуку старуха и посмотрела на него «взглядом милиционера, руководящего работника или незамужней женщины». – Доброе утро! Хотя выглядишь ты хреново, дружок! Как после пирушки…

– Бабуль… – протянул Марк, а Ольга со своего места сказала:

– Овсянка отменяется. Евдокия Дементьевна будет кормить нас блинами.

– Овсянку он и сам себе сможет сварить, – заметила бабушка.

– Нет, не сможет, – покачала головой Ольга.

Бабушка еще раз смерила Марка взглядом и согласилась:

– Да, права ты. Какая там овсянка… Смотри, совсем худым стал.

Из ванной вышла незнакомая девушка студенческого возраста, сказала всем «Здравствуйте» и мышкой шмыгнула в темный коридор.

– Кто это? – спросил Марк.

– Станислав Ильич очень плохо себя чувствует, Жека ему сиделок нанял, чтобы ухаживали, – объяснила Ольга.

– Совсем помирать собрался дед Стас, – вздохнула Евдокия Дементьевна.

Марк пошел в ванную, умылся и пальцем, на который выдавил пасту, почистил зубы. Вечерняя энергия сменилась апатией. Не хотелось ни спать, ни бодрствовать. Он посмотрел в зеркало. Лицо было не в фокусе. Бледное, заросшее, с взъерошенными волосами. Бабушка права. Да еще кокаиновое похмелье и ее блины – это из разряда смешать водку с пивом. Марк снова взглянул в зеркало, отметил, что зрачки расширенные. Видно не будет, подумал он.

– Бабуль, дай полотенце, я душ приму, – выглянул он на кухню.

Заперев за собой дверь и включив воду, вытащил из узкого кармана джинсов новую порцию порошка. Приход застал его под струями льющейся воды. Это было невыносимо приятно, когда горячий поток, казалось, омывал каждую клеточку его тела, заставлял вздрагивать мембранами и трепетать несуществующими жабрами.

Завтракали втроем, в комнате Евдокии Дементьевны. Солнечные зайчики играли на выцветших обоях и на черно-белых фотографиях в рамках, на которых молодые и красивые бабушка и ее друзья смеялись и смотрели в объектив на фоне послевоенных пейзажей Ленинграда. Пылинки плавали в воздухе, оседали на конвертах с пластинками, початой коричневой бутылке «Vana Tallinn» и портретах трех давно умерших брутальных несимпатичных мужчин – мужа Евдокии Дементьевны, Сталина и Чкалова. Портрет Вождя всегда занимал центральное место, какие бы истории про него не рассказывали в масс-медиа. Ели блины, заворачивая в них кусочки поджаренной ветчины, запивали это все итальянским кофе со сливками. Марк ел мало, много шутил и трепался. Сам себе он казался резвым дружелюбным дельфином, выскакивавшим из теплого океана, чтобы поиграть с людьми. Бабушка же была умницей, а Ольга – та просто секси. Оставив Евдокию Дементьевну, напевавшую себе под нос сукачевскую «Моя бабушка курит трубку…», на кухне с посудой, Марк увел Ольгу в ее комнату и занялся с ней любовью, пытаясь избавиться от наркоэрекции. Острые ощущения от проникновений между ее раскинутых ног, дерзкие прикосновения, частые смены позиций как в порнофильмах, эйфория от все-таки наступившего оргазма.

– А как у тебя с той блондинкой? – спросила вдруг Ольга посреди процесса (о чем они только ни думают в эти моменты?). – Евдокия Дементьевна рассказывала, что видела тебя с какой-то девицей…

– Нормально, – ответил он и продолжил двигаться в ней.

– Прямо искры из глаз… – прошептала Ольга, кончив.

Некоторое время полежав у него на плече, Ольга предложила:

– Давай сходим в кино. Или погуляем. Погода такая хорошая. В Пушкин можно съездить.

Марк неопределенно промолчал, посмотрел на нее и зачем-то показал детский фокус – «отрывание» большого пальца. Ольга поморщилась.

– Не надо, – сказала она. – У меня и так на работе вчера было за день двое с отрезанными пальцами.

Ольга работала в Мариинской больнице патологоанатомом – работа не для красивой женщины, а, скорее, для философа.

Марк думал о своем, пока до него внезапно не дошел смысл сказанных слов.

– Двое с отрезанными пальцами? – переспросил он. – Один даг, с двойного убийства?

– Да, привезли вместе с проституткой, с которой его застрелили.

– А кто второй?

– Тоже дагестанец. Я поняла, что при нем были документы. Выловили из Обводного канала, плавал там задушенный и с выпотрошенными внутренностями со своими карпами в обнимку.

Марк скривился, представив эту картину.

– Карпами?

– Татуировка с карпами у него во всю спину. Это коллега сказал, что с карпами. Он рыбак…

– А что с пальцем?

– На левой руке у него мизинца не было. Рана затянувшаяся. Потерял палец несколько месяцев назад… Слушай, заканчивай с этими романтичными разговорами. Мне их и так хватает.

Новопашин задумался. Ольга прижалась к нему, потерлась своими сосками о его грудь – как кошка трется о ногу хозяина.

– Что задумался? – спросила она, касаясь губами его шеи.

– Прикидываю варианты. Я не говорил тебе, что занимаюсь расследованием того двойного убийства, – ответил Марк.

– Ты же уволился, – сказала Ольга.

– Расследую как частное лицо… Эти убитые дагестанцы не могут быть связаны друг с другом?

Ольга пожала плечами.

– Тем, что у обоих нет пальцев?… Марк, я же попросила. Завязывай. Поехали в Пушкин, а?

На столике завибрировал поставленный на беззвучный режим телефон. Ольга встала, взяла телефон, увидев номер, удивилась.

– Алло? – сказала она и долго слушала неразборчивый Марку быстрый как очередь из пулемета поток слов, изредка вставляя. – И что?.. Быть не может… Когда?.. Чем?.. А чего ты мне звонишь?.. Нет, тогда все было в порядке… Не знаю… Сообщи дежурному. Охрана, что – как обычно спала?.. Да успокойся ты!..

Потом, положив трубку, она посмотрела на Марка. Сказала:

– Ты как накаркал.

– Что случилось?

– Отвезешь на работу? Сменщик в истерике. Мужики, блин… Девушке той, что с двойного убийства, – Ольга помолчала и сказала. – Голову ей отрубили… Вот и съездили в Пушкин…

* * *

Рай? До него доходили слухи об этом.

Ад? Кажется, он сейчас болтается в его петле.

Гонка по городу на скоростях, близких к сверхсветовым, когда Ольга сначала пыталась успокоить его, просила, чтобы он ехал потише, а потом пристегнулась ремнем безопасности и стиснула руки. Марк давил на газ, чувствуя стучащий в висках пульс города. Подумал, что если сейчас с ним случится инсульт, они с Ольгой наверняка погибнут.