Текст книги "Великий реформатор (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Преображенское. Усадьба Стрельчина.

26–30 января 1685 года

В сопровождении полусотни своих самых верных бойцов, блестяще сдавших кровавый экзамен на профпригодность, я не просто ехал в Москву – я летел туда на сменных лошадях. Неизвестность всегда гнетёт, выедает изнутри. Если долго не знать, что же тебя в конечном итоге ждет в столице, можно такого себе нафантазировать, так себя накрутить, что никаких нервов не хватит.

Да и, кроме тяжелых политических дум, я отчаянно хотел увидеть свою семью. Я не был дома, почитай, восемь долгих месяцев. Всё по чужбинам разъезжал. Верность жене хранил твердо, хотя, признаться, в пути бывали разные ситуации и весьма соблазнительные возможности. Но я рассудил здраво: блудить в этих Европах мне совершенно не пристало. Я, в конце концов, официальное лицо России.

А еще… Сифилис – это же бич нынешней Европы. Не скажу, что прям каждый второй сифилитик, но вот один из пяти – точно. Не хотелось мне привезти такую позорную болезнь в Россию. Нет, ее уже знали в нашем богоспасаемом Отечестве. И все же.

– Ваше превосходительство, через две версты ямская станция. Нужно накормить лошадей и самим немного отдохнуть. Умаялись все, – доложил мой адъютант Глеб, поравнявшись со мной.

Говорил он подчеркнуто деловым, сухим тоном, насупившись и всем своим видом явно демонстрируя глубокую обиду.

– Если продолжишь дуться, то я тебя вообще к черту пошлю. Ведёшь себя как девка на выданье, – жестко осадил я его.

– Прошу простить меня, ваше превосходительство, – он чуть склонил голову, но упрямства не убавил, – но будет ли вам угодно объяснить мне причины? Почему вы не отпустили меня в тайный поход вместе с генерал-майором Глебовым?

– Везде не поспеешь, – я чуть смягчил тон. – И уж поверь: на нашем веку хватит ещё столько моих операций, что дай Бог, чтобы хотя бы половина из тех верных людей, что меня сейчас окружают, вообще выжили. Я и так уже потерял многих. Того же Прошку, который был вот в точности таким, как ты – горячим да ушлым. И дорезвился… Будь пока подле меня. Учись. А потом всё у тебя будет, – сказал я и, не удержавшись, ободряюще улыбнулся парню. – Даст Бог, со сноровкой прибывшего атамана Акулова, Будько да Глебова… возьмут они хитростью Ригу. Так и знай.

Именно туда и был нацелен наш удар. Глебов повел всех бойцов, которые только способны были к тайным операциям в Ригу. Шведы хотят торговать Псковом? А мы у них Ригу заберем. Еще бы и Нарву, но там, как сообщает разведка крепость посерьезнее и гарнизон крепкий стоит. Отчего-то враг решил, что если нам уж вздумает идти куда воевать, так Нарву брать. Нет…

И пусть до Риги долговато и много нужно преодолеть расстояние, но если грамотно, а я не сомневаюсь, что так и будет, то вполне можно неожиданно наведаться к рижанам. Тем более, что мундиров шведских хватает сейчас и с избытком, чтобы облачить и пять тысяч воинов. Остальных можно представить, как пленных и обозных. Вот и десять тысяч выйдет.

* * *

Москва… Та, которая она сейчас, мне не представляется красивой. Но родная же. Не впечатлен я Европой настолько, чтобы смотреть на Кремль с брезгливостью. Нет, лишь с гордостью. Но… государя в Кремле не было.

И тут возникла мысль все остановиться хотя бы на обед в отчем доме, но я прогнал проявление слабости. Сперва нужно, чтобы государь узнал о моем прибытии, а уже все остально после. Если только именно я буду волен решать, как и куда двигаться. Мало ли… Впрочем, было бы «много ли», то навстречу уже устремились бы конные отряды арестовывать меня.

– Его Величество не принимают, – нарочито громко и, казалось бы, предельно сухо, по-деловому отчеканил Андрей Артамонович Матвеев.

Получилось всё-таки у старого боярина пропихнуть своего сына на весьма недурную должность: официально теперь Андрей являлся личным секретарём русского государя Петра Алексеевича. И я этому был даже где-то искренне рад.

Да почему «где-то»? Действительно рад! Андрей Артамонович, конечно, человек несколько своеобразный, есть в его характере и негативные, тяжелые черты, но в целом он товарищ свой, проверенный. В наших недавних героических походах по австрийской земле он проявил себя очень достойно, в том числе и как военный. Хотя и молод. Только ведь девятнадцатый год пошел.

А еще он и не женат. Эх, было бы у меня еще сестер пять-шесть на выданье!

– Князь Стрельчин, вам после будет отдельное повеление от государя. А нынче вы можете заниматься любыми своими делами в столице. Но высочайший указ предельно ясен: Его Величеству на глаза пока не попадаться, – продолжал вещать на весь коридор Андрей Матвеев. При этом было совершенно очевидно, что говорит он не от себя, а служит лишь живым ретранслятором царской воли.

А потом Матвеев-младший подался вперед, склонился к самому моему уху и быстро зашептал:

– Зело гневался государь. А нынче, как проснулся, только о тебе и спрашивал: прибыл ли в Москву. Так что далеко от дворца не уезжай и будь всё время рядом. Так и знай: скоро призовёт тебя.

Что ж, похоже, я не зря когда-то решил взять его с собой в европейские военные походы и там немного «прокачать» по части политического веса. Нужно будет в будущем постараться ещё крепче с ним задружиться. Парень он неплохой, со мной – теперь уже светлейшим князем – не слишком заносчив. А у клана Матвеевых появляется ещё одна мощная опора при дворе. Быть личным секретарём при нынешнем молодом царе, который личную преданность ставит превыше всего, – это колоссальная удача.

Так что уходил я из правого крыла ещё недостроенного царского дворца в Преображенском нисколько не разочарованным и не расстроенным. Напротив. Я уже отчетливо прочувствовал подлинную эмоцию Петра, даже не встретившись с ним лично.

Между наставником и учеником со временем может выстроиться такая плотная, незримая связь, которая бывает разве что между отцом и сыном. Не скажу, что я уже со стопроцентной точностью разбираюсь во всех душевных порывах Петра Алексеевича, но конкретно сейчас я прекрасно понял, чего он добивается. Ему просто необходимо было по-детски, наивно меня проучить. Проучить того, кто на войне всё сделал абсолютно правильно (и сам государь на моем месте отдал бы точно такие же приказы!), но покуражиться, показать свой крутой норов Петру было просто жизненно необходимо. Я должен был прочувствовать, кто здесь истинный хозяин.

Конечно же, из дворца я сразу направился к себе в усадьбу.

– Дочь моя! Сыновья! Голубка моя любимая! – почти кричал я, срываясь на бег по хрустящему снегу, когда во двор, кутаясь в шали, высыпало моё семейство в полном составе.

Даже Марфа была здесь, сестра моя. Я знал, что её муж сейчас на войне. И, наверное, это было правильно, что Аннушка пригласила золовку пожить у неё в мое отсутствие. А может, и не пожить, а просто навестить? Но живот у сестры был уже изрядный, тяжелый. С таким сроком в гости на другой конец города по морозу не ездят. Внутри неприятно кольнула догадка: не всё ладно в её отчем доме. Уж не родственники ли мужа выжили Марфу, хотя по всем правилам она должна была ждать супруга именно у них? Но об этом я решил подумать позже.

Я крепко сжимал в объятиях родных мне людей, целовал их, вдыхая забытый запах домашнего тепла. И вдруг…

Там, в морозных сумерках, у новенькой бревенчатой баньки показались два полупрозрачных силуэта. Моя дочь и жена. Те, из моей прошлой жизни. Они стояли в легкой снежной дымке, смотрели на меня и, казалось, тепло улыбались, искренне радуясь моему нынешнему счастью.

Я замер, не в силах отвести взгляд. Наверное, это постоянные, выматывающие переходы в зимнее время, почти без нормального сна и остановок, так сильно сказались на моем рассудке. Но я ведь и по ним тоже отчаянно тоскую. И вот сейчас, когда привиделась убитая дочь, внуки, на грудь навалилась такая чудовищная, черная тоска…

Она, конечно, была быстро вытеснена всем тем светлым и живым, что окружало меня в этой реальности, но я вдруг понял одну вещь. Если бы мне снова пришлось выбирать: стрелять или не стрелять в убийцу моей семьи из прошлой жизни – сегодня я бы не сомневался ни единого мгновения. Я бы нажал на спусковой крючок.

Ну а после были долгие, шумные посиделки и обильная еда. Я усадил за наш широкий хлебосольный стол и верного Глеба, и четырех десятников из той личной охраны, что неотступно сопровождала меня в последнее время. Получился эдакий своеобразный, торжественный прием, особенно учитывая то, что для нас вживую играли музыканты.

– Бывали мы в тех европах, так так укусно не снедали нигде, – заплетая за обе щеки, не церемонясь, с полным ртом говорил Глеб.

– Этикет! – выкрикнул я.

Тут же и Алексашка подобрался и стал манерно, словно нехотя, резать мясо по-французски, которым сейчас мы угощались наравне с иными блюдами.

Воспитывать их еще и воспитывать. А то в высшем свете «испанский стыд» буду только ощущать, если этих сорванцов за стол усадят.

И тут ударил оркестр. Да! В моем доме теперь был свой собственный музыкальный ансамбль. Может быть, называть его громким словосочетанием «симфонический оркестр» было бы сильным преувеличением, но это был вполне себе профессиональный, спаянный коллектив.

Это был один из неожиданных и приятных плюсов моей работы в Великом посольстве в Европе. Руководитель и лидер этого коллектива был когда-то без памяти влюблен в одну местную девушку из благородных. Там что-то не срослось, они бежали, хотели было дело удрать в Новый свет, в Америку. Но девушка оставила парня, поняв, что с милым и рай в шалаше – не ее тема. А вот Трубадур был объявлен в розыск родителями. И за него даже назначена цена, причем за голову.

Так что Бременские музыканты сейчас играют у меня дома. Отправил я их с оказией, когда был еще в Великом посольстве.

Вот такие порой выкидывает судьба выверты сознания, которые наталкивают меня на мысль, что всё происходящее здесь – нереально. Словно затянувшийся, до деталей прописанный сон. Правда, когда эта самая реальность начинает всё больнее бить по голове (и в прямом, и в переносном смысле), я быстро понимаю, что ошибаюсь. Всё вокруг до одури реально. До кровавых соплей.

Но такое совпадение, как эти мои личные «Бременские музыканты» – это, конечно, изрядно позабавило.

Я не раз всматривался в лица этих артистов, которых выловил в Амстердаме и направил в Россию, пообещав им щедрую поддержку и защиту. У них даже собака была! История о том, как юный, пылкий трубадур полюбил девицу (пусть не принцессу, а всего лишь обедневшую дворянку, но всё же!), легла на мое знание будущего идеально. А вдруг известную сказку когда-то и создали именно по этой реальной истории? Кто знает. Всякое может быть.

Тем не менее, сейчас в моем московском доме звучала живая музыка. И мне отчаянно хотелось её слышать, признаться честно – местную музыку XVII века я как-то не особо воспринимал всерьез. Но ведь теперь здесь есть я! Еще там, в Амстердаме, когда эти музыканты с семьями отчаянно искали возможность переправиться в Новый Свет, в Америку, я попробовал напевать им мелодии, которые помнил из будущего. И они, к моему удивлению, их весьма живо подхватывали.

Позже, когда в походах выдавались редкие минутки ничегонеделания и лени (бывает у меня и такое), я напевал и вспоминал не только современные песни, но и классические произведения XVIII века, которые вот-вот – может, лет через сорок или пятьдесят – станут известны всему миру. Жаль, что я не помнил точно, в какие годы должен был жить Иоганн Себастьян Бах. Узнать о его существовании в Европе мне тоже не удалось, что говорило лишь об одном: скорее всего, великий немец либо еще не начал творить, либо творит, но пока совершенно никому не известен [ Иоганн Себастьян Бах только в этом году родился].

А то вышел бы знатный конфуз: я выдам за свои или чужие те мелодии, которые Бах уже написал! Но именно его полифония казалась мне сейчас наиболее актуальной. И пусть он писал по большей части органную музыку, многие его произведения вполне можно было переложить и под скрипки, и под виолончели – под всё то, чем сейчас был вооружен мой домашний оркестр.

Стоит ли вообще говорить, какую власть дает мне в эти дикие времена свой собственный коллектив виртуозных музыкантов? Да если мы хорошенько отрепетируем несколько «будущих» хитов здесь, в усадьбе, а потом я привезу этот оркестр к Петру…

Как бы государь сейчас на меня ни гневался, его горячее сердце обязательно растает. Ибо то, что я собираюсь сделать с этим ансамблем, в нынешнем мире еще никто даже вообразить не может. Вот еще бы найти какую-нибудь хорошую, голосистую девицу, которую Господь наградил не просто талантом (одного таланта нам будет мало!), а истинным даром к пению. И вот тогда Москва, а за ней и вся Россия, узнает, какова может быть настоящая русская культура.

– Заходила одна тут… – Анна в какой-то момент, видимо, решила, что я уже достаточно поел и расслабился, и обратилась ко мне с явной, ревнивой претензией в голосе. – Королевишна заходила. Всё на Алешу нашего глазела. Не скажешь ли, муж мой, что вообще происходит?

Я медленно обвел взглядом сестру Марфу и всех остальных своих людей, сидевших за длинным дубовым столом, а затем сделал совершенно безмятежное лицо – словно ничего не услышал. Если Анна не поймет, что этот скользкий вопрос абсолютно неуместен в присутствии посторонних, значит, я всё же несколько переоцениваю житейскую мудрость своей женщины.

Она поняла. Мгновенно замолчала и поджала губы, переключив внимание на тарелки.

– Не для меня-а-а придет весна… Не для меня Дон разолье-о-отся… – вдруг с чувством затянул быстро пьянеющий Глебка.

Эту деликатную науку ему еще нужно будет как-то подтянуть. Я, конечно, могу и буду всеми силами сдерживать государя, чтобы он не скатился в откровенный алкоголизм (то, как Петр пил в моей иной реальности, было, мягко говоря, не самым правильным решением), но на Руси уж так повелось: если ты не умеешь много пить и при этом достойно вести себя за столом, то теряешь слишком много возможностей для продвижения по службе.

– Черный ворон, что ж ты вьешься… – вскоре над столом поплыла следующая, еще более тяжелая песня.

И всё бы ничего, пели мои охранники душевненько, но в какой-то момент один из бременских музыкантов, скрипач, вдруг уловил незнакомый, тоскливый русский мотив и как вступил… Прямо на разрыв души!

В будущем я неоднократно слышал различное исполнение этой песни, но чтобы вот так… Чтобы скрипка так ювелирно, в самый нужный момент вступала на второй план и многократно усиливала эффект гнетущей обреченности – такого я еще не встречал. По коже побежали мурашки.

– Запомнили⁈ Вот точно так же и у государя сыграете, когда петь будете! – восторженно выкрикнул я музыкантам на немецком, перекрывая гул голосов.

Посидели мы на славу. И сидели бы еще очень долго, благо тем для разговоров накопилось немало. Однако, когда прямо за столом, уткнувшись носом в сложенные руки, первым уснул самый молодой из моих десятников, стало понятно: насиловать уставшие с дороги организмы точно больше не нужно. Пора бы и честь знать. Тем более что по приезде в Москву на меня навалится целая гора дел, даже если мне пока и не придется фрондить пред светлым ликом государя.

Хотя в одном я был уверен более чем: в самое ближайшее время Петр меня обязательно вызовет.

В долгих походах по Европе я привык готовиться ко сну и раздеваться самостоятельно. И совершенно не хотел заново привыкать к этим московским барским замашкам с толпой прислуживающих холопов.

Помощь служанок – это, может быть, простительно и нужно моей жене, когда она надевает сложное платье и ей туго затягивают корсет. Особенно сейчас, по моем приезде, когда ей так хотелось продемонстрировать мне свою точеную фигурку, которая после последних родов всё же слегка изменилась.

Я устало стягивал с себя сапоги и всё больше посматривал на огромную кровать, сладко предвкушая, как улягусь на эту пышную перину и практически утону в ней, как вдруг за спиной раздался мягкий шорох падающего на пол платья.

Моя красавица, моя единственная любовь предстала передо мной в костюме Евы. Да я, признаться, и сам был еще тем небритым и помятым с дороги Адамом.

Я окинул взглядом ее силуэт. Нет, роды фигурку если и подпортили, то самую малость – лишь немного более женственно округлились и налились бёдра. И, что удивительно, она нравится мне абсолютно в любом виде. Я искренне нахожу свою жену самой красивой на свете: и сейчас, и раньше, и всегда.

И откуда только у меня, вымотанного многодневной скачкой, вдруг взялись на это силы?.. Пусть ненадолго, пусть минут на пятнадцать жаркой, соскучившейся страсти, но вскоре я уже совершенно обессиленно откинулся на подушки и тяжело дыша смотрел в потолок.

– Польская королева – настоящая мать нашего сына? – вдруг тихо спросила в полумраке Анна.

Вот так просто. Без истерик и долгих подводок.

– Да, – скупо ответил я.

Сказал – и тут же провалился в глубокий, непроглядный сон.

Утром у меня не было сил даже на разминку и тренировку, которую я так хотел провести, чтобы лично посмотреть на новое пополнение в моей домашней воинской школе. Но, в конце концов, нужно же когда-то и отдыхать! Так что весь сегодняшний день будет всецело посвящен только семье, подрастающим детям и любимой жене.

Если только, конечно, не произойдёт чего-то экстраординарного.

Глава 17

Рига.

3 февраля 1685 года.

Хруст промерзшего снега под сотнями копыт казался Степану Будько оглушительным. Стройными рядами, высоко подняв головы в надменной офицерской выправке, конные воины приближались к Риге. Четыре сотни всадников. Четыре сотни смертников, облаченных в чужие сине-желтые шведские мундиры, которые сейчас жгли плечи похлеще каленого железа.

Постовые, зябко кутавшиеся в плащи на дороге метрах в трехстах от массивных городских ворот, равнодушно провожали взглядом элитную кавалерию. Для них это были свои. Да и пороли нужные звучали. Чего останавливать элиту шведских войск, тем более, что на постах все чаще попадались ландмилиция, чем регулярные войска.

Впереди отряда, мерно покачиваясь в седле, ехал Густав Ларс – настоящий швед, один из тех пленных офицеров, кого удалось перевербовать на русскую службу. Ему посулили немалые деньги в будущем, но определяющим фактором в тот стылый вечер стала, конечно же, сохраненная жизнь.

У Степана Будько, ехавшего чуть позади с надвинутой на самые брови треуголкой, до последнего мгновения отчаянно сосало под ложечкой. Под сукном чужого мундира по спине катились холодные капли пота.

Как поведет себя этот перебежчик у стен родной крепости? Вдруг шведская гордость взыграет в нем именно сейчас? Что, если он не выдержит, сорвется, пришпорит коня и закричит своим об опасности? Рука Степана намертво вцепилась в рукоять спрятанного пистоля. Дернется – получит пулю в затылок прежде, чем успеет раскрыть рот. Да, тогда весь отряд положат прямо здесь, под стенами, но предатель сдохнет первым.

Швед, ведущий русский отряд уже успел себя проявить, еще за один переход до Риги. Когда из темноты навстречу ряженным под шведов вынырнул конный патруль в тридцать сабель, Густав Ларс оказался потрясающе, пугающе убедителен.

Ни единый мускул не дрогнул на его обветренном лице. На требовательный окрик патрульного Ларс ответил с таким ледяным, аристократическим высокомерием, с такой скучающей ленцой в голосе, что у дозорных не возникло ни малейшего повода для сомнений. Легенда была проста и безупречна: отряд направляется в Ригу с особым поручением командования – срочно организовать и сопроводить очередной обоз в сторону Пскова. Патруль взял под козырек и растворился во мраке. Вот и сейчас путь к воротам был открыт.

В это же самое время, пока кавалерия отвлекала на себя внимание стражи и притягивала взгляды, к крепости подбиралась настоящая смерть.

Обряженные в безразмерные белые балахоны, сливающиеся с заснеженным полем, штурмовые группы скользили на лыжах, а на последних сотнях метров – откровенно ползли на животах. Они прятались за сугробами, скатывались в овражки, замирали, сливаясь с рельефом при каждом порыве ветра.

Разведка не подвела: Рига, хоть и являлась сейчас важнейшим прифронтовым городом, имела не такой уж большой гарнизон. Шведы, упоенные собственным величием, просто не верили в то, что русские способны провернуть в глубоком зимнем тылу столь дерзкую, самоубийственную операцию.

Гулкое эхо копыт раздалось под каменными сводами – отряд Будько благополучно миновал ворота. Оказавшись внутри, кавалеристы начали плавно ускоряться, рассыпаясь по узким улицам, чтобы, согласно плану, захватить административные здания и намертво перекрыть портовые доки.

Внимание крепости было приковано к прибывшему обозу. И именно в этот момент во мраке с наружной стороны стен взлетела первая абордажная кошка.

Лязг! В ночной морозной тиши этот звенящий звук удара металла о камень прозвучал как набат. Одинокий шведский часовой, дремавший у бойницы, вздрогнул и подозрительно вперился в темноту за стеной.

Но тут металлический скрежет повторился. Вновь и вновь. Со всех сторон. Крюков на гребне стены становилось всё больше – десяток, полсотни, добрая сотня! Туго натянулись прочные пеньковые канаты.

Полурота дежурных солдат гарнизона, несшая караул на этом участке, просто опешила. Они бестолково метались по узкому проходу, растерявшись, не понимая, куда бежать, бить ли тревогу и что вообще, черт возьми, происходит в этой кромешной тьме.

А пока самые сообразительные из шведов наконец поняли, что на них лезут, пока они судорожно схватились за тяжелые мушкеты и начали окоченевшими пальцами рвать бумажные патроны с порохом, прошло то самое, драгоценное время. Лихо, хищно, всего за пятнадцать-двадцать секунд, лучшие бойцы, прошедшие адскую, изматывающую подготовку в Преображенском и на тайных полигонах усадьбы Стрельчина, уже перемахнули через зубцы стен. Белые призраки обрушились на парапет.

– Тук-тук-тук-тук! – раздался сухой, ритмичный, почти деревянный стук.

В дело вступили скорострельные многозарядные арбалеты – гениальные аналоги китайских «чо-ко-ну», доведенные до ума русскими мастерами. Это экзотическое оружие оказалось самым страшным кошмаром для ночного штурма. Арбалеты не издавали грохота, не слепили демаскирующими вспышками пороха, но при этом выдавали невероятную плотность огня.

Всего за двадцать секунд беспрерывной, слаженной работы рычагом один боец выпускал целый рой коротких болтов в опешивших шведов. И пусть эти легкие снаряды не обладали останавливающей мощью мушкетной пули, но на короткой дистанции в тридцать метров короткие «подарки» со стальными гранеными наконечниками уверенно прошивали сукно и плоть.

Смертоносный шепот стрел заполнил галереи. Шведские солдаты падали один за другим, не успевая даже закричать, в мгновение ока превращаясь в жуткие, утыканные болтами подобия дикобразов. Те, кто пытался поднять пики, получали заряд стали в лицо и шею.

Уже через минуту после того, как первая кошка царапнула камень, захлебнувшаяся кровью стража была уничтожена. Сразу три широких плацдарма на стенах рижской крепости были надежно захвачены без единого огнестрельного выстрела. Врата в город были открыты настежь.

Как только третий плацдарм на стенах был надежно зачищен, в морозное небо со свистом взмыла сигнальная ракета – знак для основных сил, что путь открыт и войско может выдвигаться. И почти сразу же следом за ней прямо из темного чрева города, со стороны ратуши, ввысь устремился второй огненный хвост. Это отряд Будько сообщал: всё идет по плану, ключевые точки в порту перекрыты.

Рига еще спала. Богатая, неприступная, сытая Рига еще не знала, что она уже не шведская, а русская.

Но вот над крышами истошно, захлебываясь в панике, зазвенел набатный колокол. Сигнал общей тревоги. Шведский гарнизон, до того мирно сопевший в теплых казармах, стал по-солдатски исправно, как и положено по суровым королевским уставам, просыпаться. Люди вскакивали с коек, торопливо одевались, строились в очереди к оружейным пирамидам, получали мушкеты и порох, ждали приказов своих офицеров, чтобы выдвинуться на заранее расписанные по боевому расписанию позиции.

Но всё это требовало времени. Непозволительно много времени!

Прежде чем первый полураздетый, толком не проснувшийся шведский солдат получил в руки мушкет, прошло не менее двух-трех минут. А чтобы сформировать строй, выбраться из казарм, пробежать по узким улочкам и подняться на крепостные стены для оказания хоть какого-то организованного сопротивления, требовалось еще минут десять. Эти десять минут стоили Риге свободы.

– Быстрее, ребята! Наддай, братцы! – хрипло подгоняли десятники своих солдат на захваченных стенах.

Русские бойцы спешно, надрывая спины на обледенелых досках, рискуя заработать пупочную грыжу, наваливались на лафеты тяжелых шведских орудий, разворачивая их жерлами внутрь крепости.

Тут же, без лишних команд, выстраивались жесткие заслоны на всех каменных лестницах, ведущих к парапетам. Штурмовые отряды действовали хладнокровно: сперва бесшумно расчищали галереи от редких уцелевших часовых арбалетами, а затем, уже не таясь, пустили в ход тяжелые пистолеты и штуцеры. Грохот выстрелов окончательно разорвал ночную тишину.

Где-то там, во мраке полей, стремясь к распахнутым воротам города, уже накатывалась неумолимая лавина основных русских сил. В авангарде неслись драгуны. Совсем скоро они бросят своих взмыленных лошадей у ворот, чтобы превратиться в тяжелую штурмовую пехоту.

– Бах! Бах! Бах! – гулко разнеслось над черепичными крышами.

Это в самом центре Риги, в районе ратуши и доков, закипел жаркий бой. Конный отряд Будько, сбросив маскировку, стрелял во всё, что двигалось. Драгуны не разбирали, с оружием ли в руках выбегают на улицу опешившие горожане, солдаты это или просто зеваки. На войне как на войне – нельзя оставлять врага, пусть и потенциального, за своей спиной. Необходимо было с первых же секунд создать у рижан парализующее ощущение тотального хаоса. Внушить им первобытный ужас, убедить, что на город надвинулась такая всесокрушающая мощь, остановить которую просто невозможно.

Для усиления этого эффекта безнадеги на узких улочках начали повсеместно разрываться чугунные гранаты. У тех шведов, кто спросонья не понимал, сколько именно русских прорвалось за стены, складывалось стойкое ощущение, что внутри уже хозяйничает вся царская армия. Грохот взрывов, крики раненых, истошное ржание лошадей и скрежет металла слились в единую какофонию ада.

А на узких каменных лестницах, ведущих к крепостным стенам, уже завязалась страшная, кровопролитная бойня.

Выбегающий из казарм шведский гарнизон оказался в невыгодном положении. Простые пехотинцы не имели пистолетов – это дорогое оружие было привилегией офицеров. Защитники Риги могли полагаться только на свои громоздкие мушкеты, к которым – вот незадача! – еще не были примкнуты штыки. А в условиях тесного лестничного боя это фатально. Ведь после того, как ты дашь единственный залп, тяжелое ружье превращается в бесполезную дубину. Его нужно либо отбрасывать, выхватывая шпагу (которая тоже была далеко не у каждого рядового), либо пытаться неуклюже отбиваться прикладом.

И всё это время сверху, из непроглядной тьмы галерей, на шведов обрушивался непрерывный, жалящий рой арбалетных болтов. Небольшие стальные стрелы, пущенные сверху вниз, набирали дополнительную скорость и становились куда смертоноснее. И пусть они не пробивали плотные мундиры навылет, не убивали бегущих наповал, но Приятного в таком железном дожде было мало. Болт, чиркнувший по лицу, шее или глубоко впившийся в плечо, мгновенно выводил солдата из строя, заставляя бросать оружие и заливаться кровью.

– Бах-бах-бах! – перекрывая треск арбалетов, в дело вступили русские стрелки.

Они работали с пугающим профессионализмом, демонстрируя чудеса сноровки в перезарядке своих штуцеров. Вспышки выстрелов выхватывали из темноты перекошенные от ярости и страха лица шведов.

Сама крепость внутри была ярко освещена множеством тревожных костров и факелов, зажженных у казарм. А вот наверху, на захваченных стенах, русские бойцы предусмотрительно потушили все огни. Поэтому даже с пятидесяти шагов шведским стрелкам было невероятно трудно разглядеть в непроглядной темени скользящие по парапету силуэты. Тем более что белые маскировочные балахоны были давно скинуты, и темно-зеленая форма русских солдат идеально сливалась с глубокой ночью.

На лестничных пролетах дошло до рукопашной. Десятки русских бойцов подхватили брошенные убитыми часовыми тяжелые шведские копья, алебарды и протазаны. Именно этим длинным, удобным для удержания высоты оружием они теперь жестоко сдерживали прущую снизу пехоту.

Шведы дрались отчаянно. Теряя одного за другим своих соотечественников на скользких от крови каменных ступенях, они медленно, сантиметр за сантиметром, отвоевывали пролет за пролетом, упрямо приближаясь к верху стены. Масса давила.

И тут в темноте наверху зловеще зашипели фитили…

– Ба-бах! Ба-бах! – несколько десятков тяжелых ручных гранат, пущенных меткой рукой, покатились по ступеням и с оглушительным грохотом разорвались прямо в ногах плотно сбитой толпы наступающих.

Осколки чугуна и камня брызнули во все стороны, увлекая десятки шведов в долгое, мучительное путешествие в ад. Атака захлебнулась в криках покалеченных.

– БУУУМ! – вдруг содрогнулась сама стена.

Это рявкнула одна из тех самых крепостных пушек, что русские успели развернуть вовнутрь. Тяжелое ядро с воем пронеслось над головами сцепившихся на лестнице людей и с жутким треском вломилось в крышу длинного здания, подозрительно похожего на главную казарму. В ночное небо взметнулся столб пыли и искр.

А в это время, содрогая землю тяжелым солдатским шагом, к распахнутым воротам Риги неумолимо приближались основные русские полки.

На лестничных маршах творился кромешный ад. Скользкие от свежей крови и вывалившихся внутренностей каменные ступени превратились в непроходимую бойню. Полковник шведской гвардии Генрих Гастфер, потерявший в сумятице шляпу и парик, с перекошенным от ярости и отчаяния лицом гнал своих солдат наверх. Он хрипел, размахивая тяжелой шпагой, рубил воздух и чужих, и своих, пытаясь прорвать этот проклятый русский заслон.

– Framåt! (Вперед!) Во имя Короля! – срывая голос, кричал Гастфер, бросаясь в штыковую на выставленные сверху трофейные алебарды.

Но сверху, из клубов порохового дыма и темноты, на них обрушилась безжалостная стена щетинистой стали. Русский воин чье лицо было черно от копоти, с диким рыком всадил протазан прямо в грудь шведского полковника.