Текст книги "Великий реформатор (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Новгород.

4 янвая 1685 год.

Снаружи, над обледенелыми валами, непрерывным гулом перекатывались отрывистые команды. Шведы еще не пошли на приступ, но их пехотные полки уже выстраивались в плотные, готовые к броску штурмовые колонны. В первых рядах щетинился лес длинных деревянных лестниц. Враг откровенно собирался давить массой, демонстрируя свое подавляющее численное превосходство: под стены древнего Новгорода шведы привели больше четырнадцати тысяч тяжелой пехоты и трех тысяч кавалерии.

В любой другой ситуации ветераны русского Австрийского похода и взятия Крыма лишь презрительно усмехнулись бы такой численности врага. Уже бывали разные соотношения сил. И как показали события: количество не всегда переходит в качество.

Правда сейчас сложилась непонятная ситуация, сложная, когда верных русскому царю защитников, не переметнувшихся к неприятелю, осталось на порядок меньше.

Гордон взошел на уцелевший участок каменной стены. Закованный в сталь, он встал у самого края парапета в полный рост, всем своим внушительным видом бросая неприятелю вызов. Безрассудство? Почти. И вот это самое «почти» оправдывало самоубийственный поступок генерал-лейтенанта.

Дело было вовсе не в показной отваге или желании вдохновить защитников на исключительный героизм, заставив их забыть о страхе. У старого шотландца был холодный, математический расчет. Он хотел взбесить врага. Заставить шведские батареи развернуться в его сторону. Оттянуть на себя хотя бы две, а лучше пяток тяжелых осадных пушек – треть от того числа, что сейчас методично, ядро за ядром, вгрызались в самый слабый, земляной участок недостроенной крепости, готовя брешь для пехоты.

Гордон, как главнокомандующий, сознательно вызывал огонь на себя. Пока орудийная прислуга шведов будет ворочать тяжелые станины в вязкой грязи, пока канониры будут брать прицел по новой мишени – пройдет драгоценное время. Те самые минуты, необходимые для того, чтобы верные солдаты и немногочисленные новгородские ополченцы – те, кто успел организованно отойти под защиту стен, – в срочном порядке заняли свои боевые позиции, согласно штатному расписанию.

Стоя под пронизывающим ветром, Гордон с удовлетворением наблюдал, как внизу копошатся вражеские артиллеристы, наводя прямо на него сразу десять стволов. Значит, он все сделал правильно. Его презрение на переговорах вывело шведского фельдмаршала из себя, больно ударило по его тщеславию. А эмоции на войне всегда играют злую шутку с теми, чей разум затмевается гневом.

Первый залп десяти орудий ушел в «молоко». Одно чугунное ядро с жутким воем пронеслось метрах в пяти над головой Гордона, остальные тяжело плюхнулись в вал, не долетев до цели. В ответ с новгородских башен огрызнулись русские пушкари: их прицельный огонь мгновенно смел два шведских орудийных расчета, разметав тела канониров и куски лафетов по кровавому снегу.

– Бах!

Именно та пушка, за которой Гордон следил особенно пристально, выстрелила на редкость точно.

Тяжелое ядро с сухим треском врезалось в деревянную надстройку прямо над каменным зубцом, за которым стоял генерал. Страшным ударом вырвало массивную дубовую балку. Она с хрустом раскрутилась в воздухе и рухнула вниз. На долю секунды Гордону показалось, что опасность миновала, но вслед за балкой брызнул целый сноп смертоносной щепы.

Время словно остановилось. Огромный, зазубренный, как копье, деревянный осколок ударил генерала прямо в лицо.

Если бы не Иероним Шпигель, стоявший в шаге позади своего командира – зажмурив глаза и трясясь всем телом от животного страха перед канонадой, – Россия в этот миг навсегда лишилась бы мужественного, пусть и слегка консервативного полководца, который только-только начал признавать, что его взгляды на войну устарели.

Оглушенный страшным ударом, ослепший от боли Гордон пошатнулся. Его ноги подкосились, и тяжелая, закованная в кирасу фигура начала неумолимо заваливаться назад.

Шпигель, повинуясь какому-то безумному инстинкту, отчаянно растопырил руки, пытаясь поймать оседающую стальную гору.

Падающий генерал всей массой своей кирасы обрушился прямо на голову низкорослого помощника. Этот жесткий контакт погасил инерцию: Патрик Гордон грузно рухнул на каменный настил стены, избежав смертельного падения с высоты.

А вот его верный адъютант, приняв на себя весь вес генерала, не удержался на ногах. Картинно взмахнув растопыренными руками, Шпигель сорвался с края парапета и, пронзительно крича, кубарем полетел вниз, на заснеженную землю внутреннего двора крепости.

Если бы у Патрика Гордона была в запасе хотя бы одна спокойная минута, он бы не раздумывая сбежал по скользким каменным ступеням вниз, во внутренний двор. Он бы опустился на колени в грязный снег, чтобы проверить, дышит ли этот нелепый, суетливый, но такой преданный паренек, который только что спас своему командиру жизнь.

Но время больше не принадлежало генералу. Оно сжалось до размеров вспышки на затравочной полке. Так что даже на собственную хлынувшую кровь Гордон не обратил внимания.

Шведы пошли на приступ.

– Бах! Бах! Бах! – русские батареи содрогнулись, выплевывая из жерл последние, драгоценные унции пороха.

Но в этот раз из стволов вылетели не чугунные ядра. Пушкари, повинуясь приказу, зарядили орудия смертью в чистом виде – картечью.

Шведы этого не ожидали. В прошлых кампаниях русские стреляли «дробом» крайне неохотно, предпочитая бить ядрами по стенам и колоннам. Теперь же свинцовый и железный шторм, состоящий из рубленых гвоздей, мушкетных пуль и кусков металла, с жутким воем ударил в плотные ряды атакующих. Картечь выкашивала синие мундиры целыми шеренгами, превращая первые линии в кровавое месиво.

Но шведская пехота, славящаяся своей железной дисциплиной, продолжала идти. Солдаты перешагивали через разорванные тела товарищей, лишь изредка затравленно оглядываясь назад в робкой, отчаянной надежде, что прозвучит сигнал к отступлению. Но приказа не было. И шведский солдат – такой же смертный, так же до одури боящийся боли и смерти, как и любой другой, – стискивал зубы и шел вперед, делая то, чему его учили.

К уцелевшим каменным стенам с глухим стуком приставили лестницы сразу в трех местах. Внизу, у подножия валов, плотной стеной выстроились вражеские мушкетеры. К ним присоединились наемники с тяжелыми арбалетами. Они открыли шквальный, непрерывный заградительный огонь по парапету. Свинцовый град и стальные болты крошили камень, не давая русским защитникам ни высунуться, ни зацепить лестницы баграми, чтобы скинуть их в ров.

– Гренаты к бою! – сорвав голос, проревел Гордон.

Он прекрасно понимал: те несколько сотен гранат, что оставались в арсенале – это их последняя надежда удержать стены. Единственное, на что можно было уповать, если Иван Иванович Чамберс в этой суматохе не успеет раздать новые нарезные штуцеры тем немногим бойцам, кто умел с ними обращаться.

Сверху полетели шипящие фитилями шары.

– Бах! Бах! Бах! – множественность разрывов сеяли хаос внизу стен.

Гренады рвали шведов на кусках прямо на лестницах и под стенами. Но паника брала свое. Далеко не все русские новобранцы умели совладать со страхом. Дрожащие руки роняли гранаты с перетлевшими фитилями прямо под ноги своим же. Несколько страшных взрывов грохнули прямо на стене, разметав защитников в кровавые клочья.

Тогда в ход пошло то, что веками спасало осажденных. Вниз полетели тяжелые валуны и котлы с кипятком. Сверху сорвали крепежи, и по склонам, ломая кости и сминая ряды атакующих, с жутким грохотом покатились десятки массивных бревен.

«Не всегда нужно слепо отрицать старое, принимая во внимание новое», – мелькнула в голове Гордона почти философская мысль, когда он увидел, как одно бревно смело с вала целый десяток шведских гренадеров.

Но самый страшный бой закипел там, где каменная стена была разобрана. На земляных укреплениях, в узком горлышке бреши, столкнулись две массы людей. Началась первобытная, лютая резня.

Шведы давили числом, но узость пролома играла против них. Здесь, в тесноте, русский штык доказал свое абсолютное превосходство. Новобранцы Гордона, ощетинившись сталью, не давали врагу пустить в ход тяжелые тесаки и мушкетные приклады. Те, у кого были заряжены пистолеты, били в упор, пробивая кирасы и лица. Русские, пусть и говорящие пока на иноземных языках, но уже сражавшиеся за Россию, держались.

Гордон – профессионал до мозга костей, видел: его бойцы – не двужильные. У них не было той чудовищной выносливости и физической мощи, которой славились ветераны-преображенцы, способные рубиться часами напролет. Силы защитников таяли с каждой минутой. Брешь вот-вот должна была прорваться под тяжестью шведских тел.

И вдруг сквозь лязг стали, крики умирающих и разрывы гранат прорвался новый звук:

– Хрясь! Хрясь! Хрясь!

Глухие, резкие, хлесткие хлопки. Совсем не похожие на треск обычных гладкоствольных фузей. Это заговорили русские штуцеры. Чамберс успел.

Гордон, пошатываясь, поднялся с колен. Половину его лица заливала густая, горячая кровь – огромная щепа снесла кусок кожи на лбу, обнажив кость, и чудом не выбила глаз. Но боли не было. Был только ледяной, расчетливый гнев. Тяжело ступая коваными сапогами, генерал-лейтенант направился к самому краю кровавой бойни.

Он посмотрел вниз, в гущу шведских порядков. Туда, где сверкали золотым шитьем мундиры офицеров, гнавших своих солдат на убой.

– Офицеры! – закричал Гордон жутким, булькающим от крови голосом. Он сам не узнавал себя. Еще вчера этот приказ застрял бы у него в горле. Стрелять по дворянам, по командирам, пока они не ввязались в рукопашную – это нарушение всех писаных и неписаных правил ведения европейской войны. Это бесчестье.

Но старый, благородный европеец Патрик Гордон умер секунду назад, когда щепа разбила ему лицо.

– Штуцерники! Бить по офицерам! Убивайте командиров! – прорычал он.

В этот миг к нему пришло абсолютное, кристально чистое понимание: война – это не рыцарский турнир, где соревнуются в чести и достоинстве. Война – это соревнование в убийстве. И победит тот, кто убьет быстрее, безжалостнее и эффективнее.

На стенах грянули новые залпы. Штуцерники Гордона стреляли. Возможно, не так слаженно, не так идеально метко, как это сделали бы хладнокровные преображенцы, но с нарезными стволами они творили то, чего не смог бы сейчас сделать ни один наемник в мире. Если он только не русский. Тяжелые свинцовые пули, закрученные в стволах, с визгом прошивали пространство.

Один за другим, картинно взмахивая руками, начали падать в грязь блестящие шведские офицеры. Система ломалась. Ужас, лишенный управления, начал расползаться по шведским колоннам.

А в это время, стараясь ничем не выдать волнения, хотя поджилки предательски тряслись от адреналина, Иван Иванович Чамберс со своей пушкарской командой творил невозможное. Срывая ногти в кровь, в срочном порядке они водружали тяжелый, отливающий бронзой ствол новейшего «единорога» на чужой, старый лафет.

В тесноте разбитого земляного редута защитникам удалось невероятное. Они не просто оттеснили шведов, ворвавшихся в брешь, – они устроили им настоящую бойню. И здесь сыграл свою роль неожиданный козырь, о котором враг не мог и помыслить.

Опыт и богатые трофеи недавних Австрийского и Крымского походов привели к тому, что теперь пистолет можно было встретить за кушаком даже у простого русского солдата. Для регулярных европейских армий это было немыслимо, шведам такое даже в голову не приходило. Но здесь, в кровавой рукопашной давке, где не было места для замаха длинным мушкетом или пикой, выхваченные тяжелые пистолеты, бьющие в упор, пробивая кирасы насквозь, решили исход схватки. Вражеский авангард был уничтожен.

Понеся чудовищные потери, шведы откатились назад. Они отступили шагов на двести от стен – на то расстояние, где, как диктовали уставы, гладкоствольные ружья и остатки картечи были уже не страшны. Сбившись в плотную синюю массу, они тяжело дышали. Офицеры, размахивая шпагами, отдавали хриплые приказы, пытаясь перегруппировать строй, сформировать новые колонны и ударить в разлом уже с двух сторон одновременно.

– На валы! Раздать оружие! – хрипел Гордон.

Внизу еще оставалось около сотни нерозданных нарезных штуцеров. Пятеро расторопных подручных Чамберса, задыхаясь от тяжести, волокли ящики наверх, всовывая оружие и пули в руки самым метким стрелкам из полка Гордона. С каждой минутой тех, кто мог достать врага издали, становилось все больше. Эх, если бы эти стволы оказались у них на позициях с самого начала!

Но и того, что было, хватило, чтобы сломать вражескую тактику. Штуцерники открыли прицельный огонь по скоплению шведов. Тяжелые пули с визгом врывались в плотную толпу, безжалостно выбивая офицеров и сержантов. Уверенные в своей безопасности шведы не понимали, откуда прилетает смерть. Русские стрелки попросту не давали им возможности перевести дух и организовать солдат для новой атаки.

– Готово! – истошно проорал Чамберс, перекрывая треск штуцеров.

Гордон медленно повернул голову. Он посмотрел на пушку, тяжело покачал головой, сильно сомневаясь, что ствол был основательно и правильно закреплен на этом рассохшемся лафете. Конструкцию могло просто разорвать на куски при выстреле. Но выбора не оставалось.

Генерал попытался сцепить зубы, но разбитая челюсть отозвалась вспышкой ослепляющей боли. Густая кровь непрерывным потоком катилась по лицу, заливая глаза и заполняя пространство внутри стальной кирасы теплой, липкой лужей.

– Пали! – прорычал командующий.

Специально изготовленная для «единорогов» тяжелая картечь уже плотно легла в новаторскую коническую камору. Чамберс не доверил выстрел никому из пушкарей. Он лично выхватил тлеющий пальник и с силой прижал его к затравочному отверстию.

– Ба-Бах! – грохот разорвал перепонки.

Лафет жалобно хрустнул, орудие бешено отпрыгнуло назад, но выдержало. Русского командующего мгновенно заволокло густым, едким облаком сизого порохового дыма. Он не видел, куда пришелся удар. Но, казалось, сама Богородица, заступница земли русской, или же холодный математический гений создателей этого орудия, направили заряд точно в цель.

Особый, широкий разлет картечи из конического ствола накрыл именно то место, где шведы только-только сомкнули ряды для нового броска. Удар был чудовищным. Свинец выкосил кровавую просеку прямо в центре шведского построения. И если этот выстрел уничтожил не всех, то его моральное, парализующее воздействие оказалось абсолютным.

Смерть, прилетевшая в виде стены свинца туда, где они чувствовали себя в безопасности, сломала волю атакующих. Шведы передумали наступать. А сверху, не давая им опомниться, продолжали методично, с сухим треском бить русские штуцеры.

– Отходят! Бегут! – радостно, срываясь на визг, закричал кто-то на стене.

Пороховое облако неохотно сползло в ров. Только сейчас Гордон смог сфокусировать зрение и увидеть картину целиком. Хваленые шведские колонны, которые по всем законам войны уже давно должны были хозяйничать внутри крепости, смешались в панике. Они пятились, спотыкаясь о трупы товарищей, так и не прорвавшись за валы.

На валах повисла тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь стонами раненых.

– Пороху… пороху осталось ровно на два выстрела, ваше превосходительство, – тихо сказал в этой тишине измазанный копотью генерал-майор Чамберс.

Гордон хотел было кивнуть, хотел отдать новый приказ, но горизонт перед его глазами вдруг резко накренился. Цвета померкли, сменившись серой пеленой. Чудовищное напряжение боя и критическая потеря крови взяли свое.

Зрачки старого шотландца закатились, тяжелая кираса потянула вниз, и Патрик Гордон с громким металлическим лязгом рухнул в грязный снег прямо у колес новейшей русской пушки.

* * *

Окрестности Смоленска.

5 декабря 1685 года.

Мы не сразу снялись из-под Пскова. Отойдя на приличное расстояние, наша диверсионная группа намертво затихарилась в густом, неприветливом лесу. И дело было вовсе не в том, что руки до зуда чесались продолжать пускать шведам кровь – хотя чесались, ох как чесались. Мы остались, чтобы воочию убедиться, какой именно результат возымела наша ночная акция.

Результат оказался паршивым.

Скотина Горн выжил. Перелом ноги, скорее всего, несколько сломанных ребер, может еще ссадины и ушибы, но эта шведская гнида цеплялась за жизнь с завидным упорством.

С тяжелым камнем на сердце я гнал своего жеребца прочь от Пскова. Мы спешили в расположение основных русских войск, которые, как донесли мне мои люди, отправленные разведкой сразу после взрыва, должны были концентрироваться где-то в районе Смоленска.

А тяжесть на сердце была связана с тем, что я уже знал правду. Мои самые мрачные предположения полностью подтвердились сутки спустя, когда мы вырезали небольшой разъезд шведских драгун.

Взятый нами языкастый унтер, дрожа над свежей могилой своих товарищей, выложил всё как на духу. Фельдмаршал Горн, даже не вставая со своей скрипучей больничной койки, обезумев от боли и ярости, приказал начать лютовать. Он сорвал свою злобу на тех несчастных пленных русских и местных мужиках, которых ранее согнал в загон, как скот.

Но ничего. Тварь получит свое.

Я отпустил того шведского языка. Не стал по обыкновению убивать. Но перед тем как швед, спотыкаясь и падая, побежал в сторону своих позиций, я всучил ему в руки подарок для командующего. Один из трех свежевыструганных осиновых кольев, которые я лично заготовил накануне.

Куда именно я собираюсь вогнать этот кол Горну, я пока не решил. Логика подсказывала ударить в черное сердце, чтобы покончить с ублюдком раз и навсегда. Но была в этом одна загвоздка – он сдохнет слишком быстро. А я хотел, чтобы перед смертью этот аристократ умылся собственными кровавыми соплями. Чтобы он ползал в ногах, чтобы унизился до такой степени, когда умирает уже не кичливый шведский полководец, а слизь. Бесхребетная, скулящая амеба.

Погода стояла мерзкая, промозглая, балансирующая около ноля. Ночью крепкий морозец прихватывал раскисшую землю коркой льда, но к обеду она оттаивала, превращая дороги в непролазное месиво. Под тяжелыми копытами коней далеко не всегда удавалось нащупать твердую опору, порой животные вязли в липкой грязи по самые бабки. Благо, для этого рейда мы отбирали коней мощных, выносливых, так что, скрипя зубами, но мы справлялись с бездорожьем.

Череда изматывающих переходов длилась три дня. И ближе к вечеру третьего дня мы с огромным, почти детским удовольствием ввалились прямо в грамотно организованную засаду.

Нет, охотились не на нас. Засаду устроили бывшие стремянные казаки под командованием генерал-майора Даниловича-Глебова. Парни получили слух, что буквально вчера по этому тракту прошел разъезд шведских разведчиков, и бравые русские кавалеристы решили их прижучить.

Глядя на их выучку, на то, как споро и бесшумно они взяли нас в кольцо, я лишний раз убедился: наши всадники не только не уступают хваленым шведам, но, пожалуй, дадут прикурить любой кавалерии в Европе. Во всяком случае, во время Австрийского похода эти ребята набрались такого кровавого опыта, что теперь действовали на уровне лучших наемных рот.

Узнав своих, нас пропустили. Я гнал коня без остановки до самого лагеря.

– Где он⁈ – рявкнул я, осаживая взмыленного жеребца прямо перед просторной штабной палаткой командующего. Я даже не стал спешиваться.

Путь мне преградил совсем молодой, безусый пехотный офицер в забрызганном грязью мундире. От моего тона и покрытого копотью лица он растерялся, заморгал и лишь беспомощно захлопал глазами, не находя слов.

– Я спрашиваю, где герцог де Круа⁈ – с нажимом повторил я, нависая над ним с седла.

Глава 9

Смоленск-Новгород.

8–13 января 1685 года.

– Где де Круа? – повторил я вопрос.

Знал уже кое что, как и мнение офицеров-преображенцев, которые зря трепаться точно не будут, что это за такой гусь. А учитывая мое послезнание… Может этот герцог и не откровенно сдал русские войска под Нарвой. Но ведь сдал, сдался, запятнал свое имя. Вояка, ити е мать!

– Т-так… давеча… еще поутру отправили господина де Круа на волю государя… – заикаясь, наконец нашелся паручик.

Мои уши явственно покоробило. В голове два этих слова: «де Круа» и «воля» категорически отказывались стоять в одном предложении. Французский наемник, бросивший армию под Нарвой, и милость Петра? Немыслимо. Впрочем, я быстро одернул себя – это просто сдают нервы после тяжелого рейда.

Желание развернуть коня и рвануть вдогонку за конвоем герцога было почти физически ощутимым. Моя рука рефлекторно легла на седельную сумку, где лежал второй заготовленный осиновый кол. Я припас его специально для де Круа. Словно бы знал заранее, еще под Псковом точил с запасом.

Бороться с собственными эмоциями, жаждущими немедленной, кровавой расправы, было тяжело. Они вступали в жесточайший конфликт с моим прямым долгом и исполнительностью государева слуги.

– Кто сейчас командующий войсками0? – процедил я, пытаясь выровнять дыхание и продолжая допрашивать этого явно не самого толкового офицера в русской армии.

Глядя на него, я с горечью констатировал факт: та армия, что ходила в Крымские походы, и та, что собралась здесь сейчас, разительно отличались. И далеко не в пользу нынешней. Еще до моего отбытия с Великим посольством царь запустил маховик устройства обязательной службы для дворянства. И теперь в полки хлынул поток тех, кто о военном деле знал лишь понаслышке, либо был обучен по замшелым дедовским стандартам. Большинство из них полагались исключительно на свою личную лихость и молодецкую отвагу, совершенно не понимая, как командовать вверенным им подразделением в реалиях современной войны.

И ведь это офицеры. Дворянам гарантирован первый офицерский чин, а за имением конкуренции многие быстро стали получать и другие чины. Нужно же офицерами укомплектовать растущую армию. Да, планировались курсы, тренировки, обязательная двухмесячная учеба в зимнее время в организуемых офицерских школах… Но это два года, три и дало бы результат. А пока… часть из таких вот погибнет, по дури, не имея понятия о правильности действий, загубит часть вверенных ему солдат. Но другие очень быстро освоят науку, которая, как известно лучше всего усваивается на практике.

А нам сейчас до зарезу нужны были не рубаки, а организаторы. Грубо говоря – управленцы, менеджеры войны. Командира нужно муштровать не только владению шпагой, но и тому, как выстраивать логистику, как управлять людскими массами, как стать мозговым центром роты или батальона. Солдатская масса – это живой, сложный организм. Оставь его без головы – и каждый начнет думать о своем. А должно быть единое, коллективное мышление подразделения. И если офицер – нерешительный дурак или слабак, позволяющий солдатне помыкать собой, жди беды.

– Так по всему видать, что генерал-майор Глебов нынче за главного остался, – пожал плечами офицерик, немного придя в себя. – Немцев-то всех, почитай, отстранили… Ох, господин хороший, что тут было-то, пока вы…

– Офицер! Вас по уставу докладывать не учили⁈ – рявкнул я так, что лошадь подо мной нервно переступила копытами.

Я с трудом удержался от того, чтобы не сделать знаменитое «рука-лицо». Испанский стыд за выправку и ведь явную глупость этого вояки просто сжигал меня изнутри.

– Прошу простить великодушно! – юноша инстинктивно вытянулся во фрунт, наконец-то осознав, что перед ним не простой обозник. – А… смею спросить… говорю-то я с кем?

– Это спрашивать нужно было в первую очередь. А нынче отправляйся мухой за генерал-майором Глебовым, – жестко оборвал я затянувшуюся паузу. – А также собирай всех остальных старших офицеров на военный совет. И передай Никите Даниловичу: скажешь ему, что я прибыл в расположение войск и беру командование на себя. Выполнять!

Молодой офицер сглотнул, суетливо козырнул так, что едва не вывихнул кисть, и умчался прочь, разбрызгивая сапогами стылую грязь.

– Дурак дураком! Ну ведь все равно не узнал меня, а команды стал исполнять… – бурчал я.

Я же, не теряя ни секунды, решительным шагом направился в штабную палатку. Выудив из седельной сумки походную дощечку для письма, походную чернильницу-непроливайку и очиненное перо, я склонился над столом и принялся строчить реляцию государю. Я планировал отправить самых отчаянных, самых быстрых своих вестовых. Посажу их на лучших коней, выдам такую подорожную бумагу, чтобы на каждой почтовой станции, под страхом смертной казни, им без лишних вопросов выдавали самых свежих и резвых лошадей.

Думаю, если загонят пару-тройку скакунов, то дня за три до Москвы управятся. Мне нужно было одно: чтобы Петр Алексеевич своей рукой подписал указ о моем официальном назначении. Ибо армия, не имеющая единого военачальника и жесткой вертикали подчинения – как бы хорошо она ни была выучена в мирное время – в полевых условиях неминуемо превращается в вооруженный сброд.

Сбор командиров не заставил себя долго ждать.

– Генерал-майор Глебов, извольте объяснить: почему войска стоят и не двигаются уже второй день⁈ – обрушился я на своего же старого товарища с неподдельным, клокочущим гневом, едва он переступил порог шатра.

Никита Данилович не отвел взгляда. Вытянулся, но смотрел хмуро.

– По знакомству нашему давнему и по уважению к тебе… Я не стану спрашивать, отчего ты тут распоряжаешься. Отвечу: разбирательства были, Егор Иванович. До стрельбы дошло, – сухо ответил Глебов. – Австриец один заартачился сдаться. Обложился мешками с песком да ящиками, забаррикадировался со своими людьми и прямо-таки устроил нам форменную войну посреди лагеря.

Он не оправдывался. Его слова звучали как четкий воинский доклад, хотя за этой скупой сводкой мое воображение тут же нарисовало яркую картину кровавого лагерного бунта.

– Почему не уничтожили на месте⁈ – я с силой ударил ладонью по походному столу. – Подобное сопротивление, граничащее с изменой, нужно было выжигать каленым железом на корню! Подвели бы пушку да и выстрелили один раз.

Я увидел, как заходили желваки на скулах Глебова. Он набрал в грудь воздуха, собираясь резко возразить, но я властно поднял руку раскрытой ладонью вперед, останавливая его слова.

– Знаю, Никита Данилович, знаю, что ты хочешь сказать. Следствие учинить хотел. По закону поступить. Но думаю я, что если бы ты своими глазами видел то, что видел я… Если бы ты видел, как шведы нынче относятся к русским людям, как они держат и благородных дворян, и людей подлого сословия в одних грязных загонах для скота, ты бы действовал иначе!

Тут я позволил себе дать выход скопившимся эмоциям, пусть даже они били через край.

– Готовьтесь к переходу. Конных винтовальщиков, тысячу, – в авангард. И я пойду с ними в первых рядах. Что происходит под Псковом, я теперь знаю доподлинно. А вот что творится в Новгороде? Докладывайте! – приказывал я.

Офицеры переглянулись и начали выкладывать всё, что успели узнать к этому часу. Разведкой и сбором слухов занимались доверенные люди от атамана Акулова. И почему-то именно этим тертым казакам я доверял безоговорочно. Когда пройдешь с людьми не одну военную кампанию, хлебнешь крови из одного котла, начинаешь понимать, чего от кого ожидать и какова реальная цена принесенным ими сведениям.

Передо мной встал тяжелый, мучительный выбор. С одной стороны, ярость и жажда мести гнали меня обратно во Псков – добить недобитого Горна. Одно дело – просто услышать сухой доклад о непотребствах врага под Новгородом, и совсем другое – то, что я видел своими собственными глазами во псковских лагерях военнопленных.

Однако холодный разум стратега взял верх. Выбор пал на Новгород.

– Даю своим измотанным людям ровно два часа на отдых. К этому времени подготовьте мне ударный отряд: тысячу винтовальщиков на конях, две тысячи драгунов…

– Так ты, Егор Иванович… – попытался встрять Глебов.

Я посмотрел на него. Просто посмотрел, но в этом взгляде было столько свинца, что Никита Данилович, будучи человеком исключительного мужества и стойкости, невольно поежился и замолчал.

– Подготовить мне тысячу конных винтовальщиков, – раздельно, чеканя каждое слово, повторил я. – И еще две тысячи драгун. Да, я прекрасно понимаю, что забираю у тебя практически всю стрелковую кавалерию. Но так нужно.

– В лисовчиков обратиться желаешь? – с пониманием спросил меня Глебов.

– Да! – решительно отвечал я [ лисовчики – отряд Лисовского времен Смуты, когда несколько тысяч конных разбойников, не имея обозов, высокомобильные, грабили и бесчинствовали на протяжении лет, так и не бывшие пойманными].

Я устало помассировал виски пальцами, стараясь прогнать пульсирующую головную боль.

Уже через пять минут я решительно разогнал военный совет. На робкие, непрямые вопросы и прозрачные намеки некоторых офицеров – мол, по какому праву я здесь распоряжаюсь и перекраиваю полки, коли нет на то прямой воли государя – я просто раздраженно отмахнулся.

– Перед государем и Отечеством своим я отвечу сам. Головой отвечу! А вам надлежит подчиняться мне по праву старшинства чина моего. Выполнять! – такой был ответ.

Оставшись один в просторном шатре командующего – обставленном на удивление уютно и приспособленном не просто для кратковременного отдыха, а для вполне полноценной барской жизни – я почувствовал, как наваливается чугунная усталость. Бросив на походную кровать свою шубу вместо перины, я рухнул на нее, не раздеваясь.

Алексашка Меншиков неслышной тенью скользнул в шатер, принес еще одну роскошную шубу и заботливо укрыл меня. Я знал, я был абсолютно уверен: хоть я и не давал ему прямых распоряжений, этот пройдоха обязательно разбудит меня в точно назначенный срок. И все это очень важно и облегчает жизнь и работу, когда есть уверенность хоть в некоторых подчиненных.

Сон обрушился мгновенно, как удар обухом.

Показалось, что я только-только закрыл глаза, как тут же пришлось их разлепить. Надо мной нависало знакомое лицо Александра Даниловича Меншикова. У него самого под глазами залегли глубокие тени, веки слипались от недосыпа, он отчаянно хотел спать, но всё же проявил завидную ответственность – растолкал меня ровно через два часа.

– Войско твое, ваше превосходительство, собрано. Кони оседланы. Готовы отбывать, – доложил Сашка.

Он выпячивал грудь, стараясь выглядеть бодро и мужественно, но смертельная усталость проступала в каждом его движении.

Глядя на него, я в очередной раз поймал себя на поразительной мысли. Как же хорошо я сейчас понимал Петра Великого! Понимал, почему царь так и не вздернул эту хитрую бестию на дыбу, в то время как головы летели с плах и за куда меньшие прегрешения.

Да, сволочь. Да, вор, каких поискать. Но это был «свой» вор. Преданный, и в критические моменты – абсолютно, феноменально незаменимый.