Текст книги "Великий реформатор (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Я тут же вскочил и стал спешно приводить себя в порядок: поправлять камзол, цеплять перевязь со шпагой. Плавание «экспрессом», где всем было плевать на внешний вид, расслабило и меня. Пора возвращаться в образ государственного мужа.

Я вышел на палубу. Навстречу мне, тяжело ступая по промерзшим доскам, уже шел немолодой, но весьма представительный чиновник. Его щеки раскраснелись от мороза, а взгляд цепко ощупывал снасти и моих вооруженных солдат.

– Герр Додо цу Иннхаузен унд Книпхаузен, президент Генерального военного комиссариата, приглашает вас на обед, господин наставник русского царя и генерал Стрельчин, – практически с места в карьер, едва поравнявшись со мной, чеканя слова, заявил пруссак.

Никаких долгих расшаркиваний. Чисто прусская прямолинейность. Имя прозвучало весомо. Книпхаузен – это уровень. Человек, который держит в железном кулаке всю полицию, армейские финансы и внутренние дела курфюрста.

– С великим удовольствием приму это приглашение, – ответил я, чуть поклонившись, и тут же, не меняя тона, бросил через плечо Глебу: – Поднять два десятка тяжелой пехоты. Готовьтесь к спуску на берег. Оружие к бою.

Как же меня напрягала вода и качка. Явно не мореман. Хотелось быстрее почувствовать под сапогами твердую землю.

– Герр Стрельчин! – прусский чиновник заметил приготовления моих бойцов, лязг взводимых мушкетов, и его брови поползли вверх. – Господин Книпхаузен гарантирует вам абсолютную безопасность на нашей земле! Зачем эта армия?

– Я несомненно уверен, что намерения вашего глубокоуважаемого начальника исполнены чести, – я посмотрел чиновнику прямо в глаза, стараясь говорить максимально учтиво, но с металлом в голосе. – Но в городе находится мой враг. Шведы. Я бы очень не хотел допустить какие-либо кровавые эксцессы, которые бросили бы тень на доброе имя советника курфюрста и нарушили бы порядок во вверенном ему городе. Мои люди идут со мной.

Пруссак поджал губы, оценивающе посмотрел на хмурых русских ветеранов. Но не сказал ничего. Видимо, что мои доводы показались-таки ему убедительными.

Не прошло и часа, как я сидел напротив одного из главных советников правителя Бранденбурга в закрытом, жарко натопленном кабинете портовой ресторации. Хотя этому заведению было далековато от гордого названия «ресторан». Но таверна казалась чистой, ухоженной, половые расторопные и весьма приятно пахло мясом.

Додо цу Иннхаузен унд Книпхаузен по праву считался главным «силовиком» и архитектором абсолютной власти прусского монарха. Внешне он полностью соответствовал своей репутации: сухощавый, несмотря на возраст, с прямой, как аршин, спиной. Никаких легкомысленных французских париков или ярких камзолов – на нем был строгий, застегнутый на все пуговицы сюртук из дорогого темного сукна. Глубоко посаженные, цепкие глаза смотрели холодно и расчетливо, а жесткая линия тонких губ выдавала человека, который привык считать каждый талер в казне и каждую каплю крови в армии. Это был настоящий технократ семнадцатого века.

Признаться, но России такого вот человека не хватало. Матвеев чем-то походил по своему образу и действиям на Книпхаузена. Но все же проигрывал, как по мне, в рачительности и в использовании математических методов ведения хозяйства.

Конечно же, я наводил справки от сильных мира сего. Нужно знать, с кем можно иметь дело, кто является столпом для того или иного государства. В крайнем случае, ведь всегда можно ударить по такой вот опоре, чтобы расшатать врага. А врагами, пусть и потенциальными, являются абсолютно все. Ну кроме собственных армии и флота, конечно.

– Понимаете ли вы, генерал, что никакие сложности ни с Россией, ни со Швецией Бранденбургу сейчас не нужны? – заговорил министр, когда слуги поставили перед нами блюда с истекающими жиром свиными рульками. Он сделал глоток терпкого рейнского вина из серебряного кубка. – Мой курфюрст, несомненно, возмущен тем, как вероломно напала Швеция на ваши земли. Но вместе с тем он принимает к сведению и те доводы, которые выставляет шведская сторона, начиная очередной виток противостояния вашего царя и шведского короля.

Я мысленно усмехнулся. Ну еще бы. И нашим, и вашим. Пока это мало походило на ту агрессивную и по части, так и прямолинейную, политику Пруссии, которая будет сотрясать Европу позже. Сейчас они вынуждены быть гибкими.

Да и разве можно, имея высокопрофессиональную, но всего лишь тридцатитысячную армию, играть первую скрипку в европейском концерте? Великий курфюрст Фридрих Вильгельм только начинал милитаризировать свои земли, взращивая ту самую силу, которая уже в следующем веке покажет свое истинное, искаженное шрамами хищное лицо.

– И я благодарен вам, что понимаете ненужность провокаций в Пеллау и в Кенигсберге. Оставайтесь благоразумными, – сказал министр.

Старый чиновник явно счел мои предыдущие доводы о жестком вооруженном ответе на шведские провокации весьма убедительными. Наверняка шведы уже вели себя в порту не лучшим образом, и Книпхаузен был рад чужими руками приструнить наглецов, сохранив при этом лицо Бранденбурга.

Я взялся за нож, пытаясь разрезать огромную рульку, которая еле помещалась на массивной тарелке. Так себе еда. Я и в прошлой жизни не был фанатом немецкой кухни – слишком жирно, слишком грубо. Но в текущей дипломатической ситуации не похвалить угощение было бы ошибкой.

– Исключительно нежное мясо, господин Книпхаузен. Передайте мою похвалу хозяину, – я отправил кусок в рот и, прожевав, продолжил: – Что касается политики… Великое русское посольство в лице князя Прозоровского уже прекрасно осознало, что Бранденбург воздержится от любых военных союзов против Швеции. Мы принимаем ваш нейтралитет. Хотелось бы называть его «дружественным нейтралитетом».

– Несомненно… Но… нейтралитетом, – усмехнулся министр.

Пока я говорил, в голове билась тревожная мысль. Насколько мне было известно, здесь, в Кёнигсберге, были некоторые русские купцы, связанные с боярином Матвеевым. Они пробовали открыть постоянное торговое представительство.

Курфюрст Бранденбурга даже дал официальное согласие на этот торговый эксперимент. Признаться, я слабо представлял, как именно русские купцы будут доставлять сюда грузы – ведь Балтийское море пока для нас закрыто. Разве что сухопутными тропами через Польшу? Но ведь и там не все гладко.

Но пугало меня другое. Как бы этот проныра Матвеев, тайком от меня, ради политических преференций со стороны милитаризированного Бранденбурга не начал приторговывать нашими новыми технологиями. Улучшенные пули, чертежи бумажных патронов, штыки – все то, что прямо сейчас делало русскую армию сильнее. Если пруссаки наложат на это руки, последствия для истории могут быть непредсказуемыми. Нужно срочно послать Глеба проверить склады наших купцов.

А на такие мысли меня наводило то, что пруссаки в целом согласились на торговые отношения. Нет, они не были такими изоляционистами, чтобы не торговать. Но Россия все еще не прорубила то самое «окно в Европу», чтобы в нас видели партнеров.

– Вы всё правильно расценили, господин Стрельчин, – голос Книпхаузена вырвал меня из размышлений. Он отложил приборы и подался вперед, сцепив пальцы в замок. – Но поверьте и примите во внимание еще кое-что. Мы частным образом, но крайне внимательно отслеживаем действия России за последние годы. И наш нейтралитет… скажем так, может приобрести иные оттенки. Все может измениться, если Европе станет очевидна ваша безоговорочная победа над шведами. Ну и что османский султан, вдруг, согласится на долгосрочный мир. Разве же не за то, что с вами договаривался, убили предыдущего визиря султана? Покажите, что вы умеете побеждать не только степные орды, но не правильные европейские армии. И турков били словно бы исподтишка.

Заявление было более чем интересным. Причем сказано оно было таким тоном, который не подразумевал дальнейших расспросов или пустых обещаний с моей стороны.

Книпхаузен бросил мяч на мою половину поля. И он был прав: если мы начнем громить шведов и турок на полях сражений, ряд европейских политиков переобуется в воздухе с поразительной скоростью. Век абсолютизма уважает только силу. Да и всегда и все уважали только силу. К сожалению, но человечество и в том будущем, которое я оставил, не достигло такого уровня гуманизма, чтобы говорить о самой возможности когда-то обойтись без войн.

– Вот поэтому я и принял упреждающее решение, – Книпхаузен отодвинул от себя тарелку с наполовину недоеденной рулькой. – Чтобы избежать ненужной резни на моих причалах, я распорядился своими силами организовать для вас обоз. Вы незамедлительно отправитесь на территорию Польши, где шведы пока еще не гуляют, как у себя дома. Завтра поутру пусть ваши квартирмейстеры придут и примут мой… скажем так, подарок.

– Подарок? – я чуть приподнял бровь, зная цену дипломатической щедрости.

– Услугу по справедливой цене, – тонко усмехнулся немец. – Я выделю вам нужное количество крепких телег и тягловых коней. Возьму за это ровно столько, сколько они стоят, без грабительских портовых наценок. Но заметьте, генерал: без моего прямого дозволения купить в этом городе обоз вам было бы крайне сложно. А если откровенно – попросту невозможно.

Я молча кивнул, признавая его правоту. Да уж, прусский прагматизм во всей красе. Скрупулезный подсчет издержек, жесткий контроль и умение извлечь выгоду даже из потенциального конфликта – вот что позволяло этим людям создавать свою военную машину. Иначе на этих холодных, песчаных землях Бранденбург так бы и остался раздробленным придатком к владениям австрийского императора.

У нас другой путь развития, это несомненно. Русский никогда не станет немцем и наоборот. Но чуточку прагматизма все же не помешало бы и нашей широкой душе.

Выбора у меня действительно не было, да я и сам чертовски спешил. План вырисовывался четкий: выдвинуться отсюда, пройти форсированным маршем через польские земли, зацепить краем Курляндию и в самом скором времени выйти к Пскову. До этого, конечно, отпустить к Смоленску и дальше на Москву всех тех мастеровых, что ехали с нами.

Мне нужно было лично разведать обстановку у взятого шведами русского города, а затем искать те наши регулярные полки, которые просто обязаны были прямо сейчас двигаться ему на выручку.

Я искренне поблагодарил министра за дальновидность, мы обменялись сухими, протокольными любезностями, и я направился обратно на флагман. Нужно было урвать хотя бы несколько часов сна перед тяжелой дорогой.

Утро выдалось суматошным, холодным и громким. Рассчитывали управиться быстро, но на деле погрузка растянулась до самого обеда. С кораблей по обледенелым, скользким сходням непрерывным потоком спускали тяжелые сундуки, бочонки с порохом, станки и людей. Голландские и французские мастера зябко кутались в плащи.

Было видно, что многие из них уже сожалеют, что решились. Но, ничего, прибудут на место, обогреем, «подогреем» серебром и жилищем. Вновь будут рады, что вырвались в Россию.

На пирсе нас уже ждал обещанный прусский обоз. Книпхаузен не обманул ни в цене, ни в качестве: повозки были добротными, лошади – сытыми и крепкими. Я расплатился с прусским казначеем звонким золотом, и работа закипела с удвоенной силой.

Мы грузились жестко, на маты я уже не обращал внимание. Лязгали железяки, скрипели повозки, спешно формировалась походная колонна. И что было особенно примечательно – за все эти часы на набережных и в окнах портовых таверн не мелькнуло ни одного сине-желтого шведского мундира. Книпхаузен сдержал слово: прусская стража, очевидно, просто заперла разъяренных скандинавских капитанов и их команды под жесткий арест, пока русские не уберутся из города.

Наконец, Глеб взмахнул рукой. Щелкнули кнуты, возницы закричали на лошадей, и наша колонна, оглушительно скрипя колесами по промерзшей брусчатке, тяжело двинулась прочь из Пиллау, оставляя за спиной стылое Балтийское море. Впереди нас ждала долгая дорога домой.

Война… И судя по тому, как даже кони то и дело спотыкались на оледенелых камнях, не столько Северная война началась, а как бы не Ледяная.

А может, лед еще сыграет свою роль в этой войне?

Глава 3

Ржев.

26 декабря 1684 года.

Русская армия под верховным командованием герцога де Круа продвигалась вперед мучительно, катастрофически медленно. И это при том, что в составе войск шли закаленные полки, ветераны, прекрасно знавшие, что такое настоящие марш-броски.

Никита Данилович Глебов, генерал-майор, командующий почти всеми, кроме только двух рейтарских конных полков, которые взял под свое командование герцог, понимал, что мог бы идти со скоростью в три раза быстрее, чем сейчас. При этом еще и делал снисхождение для пехоты.

Глебов дважды высказывался на Военных Советах, которые в первые три дня регулярно собирал де Круа. Но…

– Да, я услышал вас и ваше мнение важно, но напоминаю, что командующий здесь я, – вот такие слова неизменно, даже не потрудившись перефразировать, говорил герцог.

А после и советы закончились, так как командующий считал, что они бесполезные говорильни и трата времени, когда нужно спешить. Вот такая казуистика. Идут медленно, но на словах, так и спешат во весь опор.

В нынешних условиях, по схваченным легким морозцем, твердым дорогам, они легко могли бы преодолевать по сорок верст за один световой день и немного в темноте, если дорога очевидна – стоило лишь грамотно организовать питание и короткие привалы. А при нужде могли бы дать и больше. Но армия ползла, как сонная муха.

Сам Карл Евгений де Круа чаще всего восседал на своем породистом скакуне гордо, с выправкой истинного полководца. Он то и дело гарцевал перед строем, предпочитая показывать офицерам и нижним чинам, что он – бравый кавалерист, рубака и своего рода «отец солдатам». А еще, что ни снег, ни ледяной дождь, который как-то почти целый день лил, нипочем.

Вот только обмануть бывалых командиров, включая генерал-майора Никиту Даниловича Глебова, было сложно. Каждое утро и каждый вечер вся армия видела те роскошные, неподъемные походные шатры, которые раскидывались на бивуаках исключительно для того, чтобы главнокомандующий мог с комфортом отдохнуть. А вместе с ним – его личная свита: четыре музыканта, два шеф-повара и целая дюжина прислужников.

Там же были какие-то квартирмейстеры, которые чем занимаются, никто и не знал. А вот штабная работа, которая уже велась в русской армии, которую освоил даже далеко не молодой фельдмаршал Ромодановский, не велась вовсе.

Да, русские бояре тоже издавна имели привычку тащить за собой в поход огромные обозы с челядью, пытаясь воссоздать в полевых условиях уют своих московских усадеб. Но герцог, который на словах позиционировал себя почти простым, неприхотливым рубахой-парнем, в этом лицемерии явно перебарщивал. На фоне показной солдатской простоты подобные барские замашки воспринимались как откровенная ложь, да еще и исходящая от спесивого иностранца. Русские полки начинали тихо, но единодушно ненавидеть де Круа.

Никита Данилович Глебов, командующий большей частью русской кавалерии, честно пытался наладить с главнокомандующим хоть какие-то отношения. Хотя бы сугубо деловое взаимодействие. Но заносчивый иноземец, искренне считавший, что в военном деле существует лишь одно правильное мнение – и оно, разумеется, принадлежит только ему, – раз за разом высокомерно отмахивался от советов. А после, так и откровенно избегал общения с Глебовым, да и с другими русскими полковниками.

В конце концов, это поведение вызвало у Глебова такие яростные эмоции, что генерал-майор не выдержал и, запершись в своей палатке, написал прямое, резкое донесение государю.

– Ваше превосходительство, – негромко окликнули его со спины.

Дело было на очередном, совершенно бессмысленном и слишком затянувшемся бивуаке. Глебов обернулся и увидел ротмистра Карелина.

Генерал-майор прекрасно знал этого тихого офицера. А еще он знал его главную тайну: Карелин был не просто кавалеристом, он был соглядатаем от Стрельчина. Когда-то давно, еще во время Крымских походов, сам факт наличия шпионов в собственных рядах до крайности возмутил прямолинейного Никиту Даниловича. Тогда у него состоялся весьма жесткий разговор с Егором Ивановичем Стрельчиным.

Если бы между ними не было взаимного уважения, возникшего еще во время усмирения Стрелецкого бунта, то пролилась бы кровь, или разговор попросту не состоялся бы. Однако Егор Иванович Стрельчин тогда сумел охладить пыл генерала.

– Он не мой личный цепной пес, Никита. Он – человек Отечества, – жестко глядя в глаза Глебову, отрезал тогда Егор Иванович. – Тебе лично от меня скрывать нечего. Но пойми: если в нашей армии не будет людей, способных незаметно следить за иноземными наемниками, мы скоро получим удар в спину. Да и свои… Ты же понимаешь. Вон, выявил же я предателей из казаков, сына Черниговского полка казачьего. Так что… не серчай. И когда меня рядом не будет, то к тебе он и придет и расскажет, если что узнает.

Не сразу, но Глебов правила этой игры принял. А позже даже проникся признательностью к Стрельчину за то, что был посвящен в эту государственную тайну. Ведь даже всесильный князь-главнокомандующий Григорий Григорьевич Ромодановский не догадывался, что в ряде подразделений есть неприметные офицеры, которые не только следят за возможной изменой иностранцев, но и выискивают крамолу среди боярских людей. А таких «слухачей», как оказалось, в армии было немало, и все они исправно строчили доносы своим хозяевам в Москву.

Вот и выходило, что есть слухачи от одних бояр, есть и от боярина Стрельчина. Но последний утверждает, что все люди «слушающие» проходят по ведомству Тайной канцелярии. Так что, действительно, государевы люди.

– Вы это обронили, сударь, – спокойно произнес Карелин, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги.

Глебов машинально взял послание, перевернул его и похолодел: он сразу же распознал собственное письмо. То самое, которое он вчера, кипя от праведного гнева, да и признаться, во хмели, написал государю и передал с вестовым.

– Да как ты смеешь⁈ – зарычал Глебов, хватаясь за эфес палаша. Лицо его пошло красными пятнами. – Ты в мои бумаги лезешь⁈

Карелин даже не шелохнулся, лишь опустил глаза.

– Если вы прямо сейчас прикажете доставить это письмо по назначению, ваше превосходительство, то через четыре дня, куда как быстрее, чем любой вестовой, государь его прочтет. Если не раньше, – голос ротмистра был тусклым и лишенным эмоций. – Я осмелился перехватить его. И я готов понести за это любое наказание вплоть до казни. Но я сделал это для того, чтобы вы имели возможность написать другое воззвание к государю.

Карелин поднял взгляд на генерала, и Глебов осекся.

– По делам герцога де Круа есть нечто такое, что государь должен узнать немедленно, – ротмистр сглотнул. – Ваше превосходительство… все должны знать, «куда» именно мы идем.

Последние слова Карелин произнес столь обреченным, почти могильным тоном, что Глебов, человек не робкого десятка и прошедший не одну кампанию, внезапно почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок.

* * *

За пределами огромного, в три яруса раскинутого шатра стлался сырой, пробирающий до костей холод. Командующий вошел во внутрь шатра и тут же вышел. Казалось, что тут куда как холоднее, чем даже вне большого строения.

– Скотина! Почему не протопил? – кричал де Круа, ударяя ногой под оттопыренный зад слуги, который понимал, что если бегать от герцога, то можно получить куда как больше боли, чем вот так…

Унизительно, не без этого. Но когда унижение стало привычкой, то и не унижение это вовсе. Вопрос же только в восприятии.

– Нынче, ваша светлость, нынче же, – приговаривал слуга, отсчитывая число пинков ногой под зад.

Обычно герцога хватало только на дюжину таких ударов. Потом он уставал и даже добрел.

«Десять… Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать», – с удивлением считал слуга, силезец, которого герцог таскает постоянно за собой.

Да, сегодня его светлость не поленился, себя превзошел. Тринадцать раз своей «благословенной» ногой ударил по заднице слуги.

– А теперь нагрей пои покои! – потребовал запыхавшийся от трудоемкой работы по воспитанию слуги, герцог.

Шатер топился по заумной технологии. Трубы, медные, проведены во внутрь, но сама печь вынесена.

Скоро внутри шатра было относительно тепло. Раздеваться все еще не выходило, но того и не нужно. А когда слуги стали заносить в шатер раскаленные камни, так и вовсе комфортно стало.

И сейчас, здесь, внутри ставки главнокомандующего, царил совершенно иной мир. Мир, беззастенчиво вырванный из роскошных дворцов Вены или Версаля и перенесенный в дикие северные пустоши.

Карл Евгений, герцог де Круа, принц Священной Римской империи, изволил обедать.

Толстые персидские ковры, уложенные поверх дощатого настила, надежно скрадывали холод промерзшей земли. В четырех углах обширного пространства чадили дорогим ароматным углем бронзовые жаровни, наполняя воздух густым, душным запахом сандала и ладана, призванным перебить вонь солдатского лагеря. Свод шатра изнутри был подбит темно-бордовым бархатом, чтобы удерживать тепло. На тяжелом дубовом столе, покрытом белоснежной голландской скатертью, тускло поблескивало тяжелое фамильное серебро.

В углу шатра, на специально сколоченном возвышении, квартет выписанных из Саксонии музыкантов тихо и меланхолично выводил сонаты Корелли. Звуки виолончели и скрипок причудливо смешивались с треском углей, которые стали накидывать на камни, чтобы те не остывали.

Герцог де Круа, уже облаченный в домашний шелковый халат поверх расшитого золотой нитью камзола, сидел в кресле с высокой спинкой. На его напудренном лице, тронутом сеткой мелких морщин и легкой одутловатостью от чрезмерного употребления вина, блуждала скука.

Он лениво отковырнул серебряной вилкой кусочек истекающего соком жареного фазана, щедро политого французским соусом. За его спиной застыли двое слуг-ливреев, готовые по первому взмаху руки подлить бургундского в хрустальный кубок.

Внезапно тяжелый полог у входа откинулся. В шатер вместе с клубами морозного пара и резким запахом конского пота, дымных костров и мокрой шерсти шагнул человек.

– Я не позволял никому заходить! – разъярялся герцог.

Музыканты сбились с такта, скрипка жалобно пискнула. Де Круа поморщился, с раздражением бросив вилку на фарфоровое блюдо.

– Мне можно, – сказал человек, снимая не перчатки, а «варежка» и передавая их лакею.

Вошедший не был русским. Высокий, сухощавый, с рублеными чертами лица и холодными глазами. На нем был строгий, лишенный каких-либо украшений мундир австрийской императорской армии, забрызганный грязью до самых колен.

Это был оберст Отто фон Венцель – военный представитель Священной Римской империи при русской ставке. Именно он, спекулируя возможностью глубокого и, якобы, честного, Русско-Австрийского, отдельного от Священной Лиги, союза, и уговорил Петра Алексеевича утвердить де Круа командующим.

Молодой царь, так воодушевившись возможностью обещанного признания от европейских стран, а так же включения России в число стран-победительниц Османской империи, что пошел на многое. Даже того своего фельдмаршала, Ромодановского в опалу послал.

И теперь нужно срочно пользоваться полученной возможностью. Иначе уже скоро могут найтись рядом с царем те люди, которые распознают интригу. Да и Петр не сказать, что дурак. А для своего возраста, таки и умен, как не каждый поживший на белом свете монарх. Впечатлительный, конечно, и желающий быть признанным другими европейскими монархами, но это же пройдет.

– Ваша светлость, – фон Венцель сухо кивнул, даже не подумав снять треуголку. Его голос прозвучал как лязг затвора – резко и неуместно в этой обители изнеженности. – Приятного аппетита. Надеюсь, фазан достаточно хорош?

– Оберст, вы врываетесь ко мне, как к себе в казарму, – процедил де Круа, промокая губы батистовой салфеткой. – Разве часовые не доложили вам, что главнокомандующий изволит трапезничать?

– Часовые вашей светлости стоят на морозном ветру и под ледяным снегом с дождем. И так уже шестой час, и они слишком замерзли, чтобы преграждать путь человеку, чьи бумаги подписаны императорской печатью Габсбургов, – невозмутимо ответил австриец. Он сделал шаг вперед, оставляя на персидском ковре грязные следы. – Велите вашим людям выйти. Всем. И музыкантам тоже. Разговор не терпит отлагательств.

Де Круа побагровел. Его гордость аристократа бунтовала против такого приказного тона от простого полковника. Но герцог слишком хорошо знал, «кто» именно стоит за спиной фон Венцеля.

Главнокомандующий коротко взмахнул рукой с унизанными перстнями пальцами.

– Вон. Оставьте нас, – бросил он слугам.

Квартет, не доиграв партию, поспешно ретировался. Слуги бесшумно выскользнули следом, плотно задернув тяжелый полог. В шатре повисла давящая тишина, прерываемая лишь шипением капающего жира на жаровнях.

– Я слушаю вас, фон Венцель, – де Круа откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. – Что такого срочного могло заставить вас испортить мне обед? Шведы уже перешли Нарову?

Австриец не ответил на иронию. Он подошел к столу, налил себе вина в чистый кубок, но пить не стал, лишь задумчиво покрутил его в пальцах, наблюдая, как красная жидкость оставляет маслянистые следы на хрустале.

– Ваша светлость, – оберст почти шептал, боясь быть услышанным. – Вы помните, какими усилиями вы получили этот маршальский жезл? Вы помните, чего стоило дипломатическому корпусу Вены убедить этого… вспыльчивого малолетнего царя Петра доверить армию именно вам, а не своим хваленым русским генералам?

Де Круа сузил глаза.

– Я получил эту должность благодаря своим выдающимся заслугам перед христианским миром, оберст. Я бил турок, когда Петр еще под стол пешком ходил.

– Вы получили эту должность, герцог, – безжалостно перебил его фон Венцель, и его глаза превратились в две узкие щели, – потому что шептали Петру на ухо о вашем непревзойденном гении. Вы здесь не из-за своих былых заслуг. Вы здесь потому, что Вена посчитала вас подходящим инструментом для этой кампании.

– Следите за языком, фон Венцель! – герцог подался вперед, опираясь руками о стол. – Я главнокомандующий!

– Вы наемник, Карл Евгений, – холодно парировал австриец, ставя кубок на стол. – Наемник, который очень любит роскошь, карточные игры и имеет колоссальные долги перед венскими банкирами. И сейчас пришло время платить по счетам.

Де Круа тяжело задышал, но промолчал, отводя взгляд. Он знал, что возразить нечего.

– Вена обеспокоена, ваша светлость. Очень обеспокоена, – фон Венцель начал медленно прохаживаться вдоль стола, чеканя каждое слово. – Этот русский медведь слишком быстро наращивает клыки. Посмотрите, что происходит. Они взяли Азов. Они громят татар. У них появилась новая кавалерия, новые мушкеты, какая-то дьявольская тактика с этими бумажными патронами и штыками. Этот выскочка, генерал Стрельчин, переворачивает военное дело с ног на голову.

Австриец остановился и вперил в герцога тяжелый взгляд.

– Вы понимаете геополитическую суть происходящего, герцог? Если Россия сейчас сомнет шведов, если она получит окно в Балтику и закрепит за собой статус великой державы на севере, куда, по-вашему, Петр обратит свой взор дальше?

Де Круа молчал, нервно теребя кружева на манжетах.

– Я скажу вам, куда, – фон Венцель наклонился через стол так близко, что герцог почувствовал запах дорожной пыли, исходивший от его мундира. – Он повернет на юг. К Черному морю. В Молдавию. В Валахию. На Балканы. Он назовет себя защитником всех православных и влезет в сферу жизненных интересов Священной Римской империи. Сильная Россия, претендующая на турецкое наследство и наши буферные зоны, Австрии не нужна. Это смерть для империи Габсбургов. Мы не можем позволить варварам диктовать условия в Европе.

Ничего нового де Круа не услышал. Он когда принимал решение участвовать в этой авантюре, уже все прекрасно понимал. И знал, воимя чего он готов сделать то, что скоро обязательно произойдет.

– И что… что конкретно от меня требуется? – спросил он. – Вы все этого говорите… Может быть мои задачи изменились?

– Требуется, чтобы эта армия, – австриец широким жестом указал на полог шатра, за которым мерзли десятки тысяч русских солдат, – никогда не дошла до триумфа. Требуется, чтобы на этом этапе войны Россия потерпела сокрушительное, унизительное поражение. Поражение, которое заставит Петра зализывать раны ближайшие десять лет и забудет о геополитических амбициях. Ну и больше санитарных потерь. Впрочем… вы и так с этим справляетесь. Если бы подобное, особенно, что замалчиваете масштабы, было в армии императора… вас было бы мало казнить.

– Вы предложили предать армию, которой я команду, – прошептал де Круа. – Но моя репутация… Если мы будем разбиты, позор падет на мою голову! Шведский король Карл… он не сумасшедший! Он вырежет нас всех! Чего еще вы хотите? Зачем здесь? Разве же я что-то делаю не так?

– Не паникуйте, ваша светлость. Вы принц Священной Римской империи. Вы служите императору, вы все делаете так. Но… я должен вам напоминать о себе, – презрительно скривил губы фон Венцель.

Австриец вытащил из-за обшлага мундира плотный, скрепленный сургучом конверт и бросил его на стол. Конверт с глухим стуком лег рядом с серебряным блюдом.

– Здесь подробные инструкции, – жестко сказал оберст. – Они прибыли мне недавно. Тут все согласовано уже со шведами. Вы должны растянуть армию на марше. Вы должны игнорировать любые советы русских генералов – особенно этого Глебова. Ставьте лагерь в самых невыгодных местах. Ослабьте фланги. И самое главное: заставьте их сомневаться. Заставьте их верить, что их главнокомандующий – надменный идиот. Пусть они возненавидят вас, герцог. Армия, которая ненавидит своего командующего и разделена изнутри, рассыплется при первом же ударе шведских пик.

– И за лучшее вы видите бунт в армии? – спросил герцог.

– Как одно из решений, то да. Но вы успеете все же завести русских в ловушку и сбежать. Так что до бунта не дойдет, – сказал полковник.

– Давайте обедать, и закончим с этим разговором. Не думаю, что нас могут слушать, но то, что не произнесено и не услышано будет, – мудро заметил де Круа.