Текст книги "Великий реформатор (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

И спасало нас сейчас только одно: мое давнее, выбитое с кровью и руганью в интендантских приказах нововведение. В наших войсках появилось подобие современного сухого пайка. Высококалорийное соленое сало, жесткое, как подметка, вяленое мясо и непробиваемые зубами галеты – вот и весь наш рацион на ближайшие четыре, а то и пять дней.

Я собрал командиров перед маршем и предупредил предельно жестко:

– Есть в меру! Кто сожрет пайку за два дня – на третий будет сосать еловые лапы.

– А может и не лапы… – Меншиков…

– Выпорю, скотину, что перебиваешь, – озлобился я на Алексашку.

Прут из него пахабщина. Но иногда такой юмор даже умиляет, но не когда я обращаюсь к офицерам. Но заострять внимание не инциденте не стал. Потом подзатыльников отвалю, гаду. Нет, выпорю.

– Всегда, слышите, всегда у солдата должен оставаться неприкосновенный запас хотя бы на один день нормального питания. Голодный солдат – мертвый солдат, – увещевал я офицеров.

Впрочем, «нормального питания» в классическом понимании нам все равно было не видать. Мы шли налегке, бросив громоздкие обозы, не взяв в должной мере ни тяжелых медных котлов, ни казанов. Костры разводить строжайше запрещалось – дым демаскирует. Максимум – растопить снег в котелке на крошечном пламени, скрытом еловым лапником, да вскипятить воду. И то я молился, чтобы погода не превратила моих людей в водохлебов.

По моим расчетам, двух литров ледяной воды на брата должно было хватить для выживания. Ну а чтобы она не была ледяной, можно же бурдюки приторочить рядом с седлом, чтобы и ноги всадника грели и бока коня, ну и накрыть. Впрочем, не такая уж и морозная погода установилась. Минус четыре-пять по ощущениям.

Переход до Новгорода занял трое суток. Смешной срок для такой дистанции. Расскажи кому в Европе – поднимут на смех, не поверят. Впрочем, те же поляки, которые помнят отряд Александра Юзефа Лисовского, который и не такое вытворял. Так что… Нужно учить историю, это может и больше полезного дает для развития, чем послезнание. Тем более, когда оно постепенно, но неизменно, становится неактуальным. Я же действую.

Глядя на то, как споро движется колонна, я в очередной раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что взятие Крыма мы осуществили прежде, чем ввязались в драку за Балтику. Ну и что ввязались в авантюру в Австрии.

Это было стратегически гениально: теперь у нас не было недостатка в лошадях. Если бы хоть треть из кавалерийского ремиза состояла из хилых, европейских одров, мы бы просто легли в этих снегах. Мы же шли на выносливых, неприхотливых татарских и степных конях, но больше все же знаменитых, лучших в Европе на данный момент, польских гусарских конях, передвигаясь практически без сна, выдерживая сумасшедший темп.

* * *

– Значит, вы утверждаете, что убили командующего Патрика Гордона? – тихо, с пугающим спокойствием спросил я.

Пленный шведский офицер стоял передо мной на коленях в снегу. Казаки изловили его час назад. Он был изрядно помят, мундир изодран, а на бледном, аристократическом лице запеклась корка крови.

Картина под Новгородом, как выяснилось из первых допросов, до боли напоминала псковскую трагедию. Местных жителей, женщин, детей шведы выгнали из домов на трескучий мороз, загнав, как скот, в дощатые загоны. А сами «потомки славных викингов» с комфортом разместились в теплых русских хатах и боярских теремах, грея ноги у печей, пока законные хозяева замерзали насмерть.

Мои казаки, слушавшие переводчика, скрипели зубами. Я с самого начала, насколько позволяла косная система, не прекращал в войсках жесткую идеологическую работу. Накачивал людей патриотизмом, верой в государя и священной яростью к захватчикам, подключая к этому делу даже полковых священников. И сейчас эта ярость едва удерживалась в берегах. Мои парни были до крайности обозлены на шведов. Дай им волю – разорвали бы пленного голыми руками. И, что было для этого времени не свойственно, но большая часть донских казаков, из тех, кто был со мной в походах, стали ярыми сторонниками царя и России.

А ведь вот-вот должен был бы случится бунт Кондратия Булавина. Того самого, что «хватает»… «кондратий хватит». Может от этого потрясения Россию спасаю уже прямо сейчас? Хотелось бы. Сильно подкосил тот бунт развитие России и поставил Петра на грань, из которой он вышел только благодаря победе при Полтаве.

Вражеский офицер, дрожа от холода и страха, клялся, что Гордон мертв. Что все шведское командование видело, как старый шотландец, командующий русскими полками, рухнул на стену, сраженный пулей.

Но моя внутренняя «чуйка», отточенная годами войны, настойчиво шептала: нет. Не верь. Да, кто-то видел, как он упал. Да, крови могло быть много. Но на войне бывает всякое. Я был почти уверен – это лишь тяжелое ранение. Старый лис так просто не сдастся костлявой.

– В расход его, – бросил я, отворачиваясь.

Стоявший рядом казачий урядник выполнил приказ с пугающим, хищным профессионализмом. Казалось, он действительно получает от этого высшее наслаждение. Урядник шагнул к шведу, грубо запрокинул ему голову, аккуратно подставил какую-то грязную холстину под подбородок обреченного – видимо, чтобы не запачкать снег перед командиром – и резким, выверенным движением перерезал шведу горло.

Впрочем, сделать это идеально чисто не вышло. Фонтанчик артериальной крови всё же брызнул в мою сторону. Несколько горячих капель попали мне на грудь. На темно-зеленом сукне моего мундира свежая кровь казалась лишь небольшими темными пятнышками. Они ничуть не портили общий вид одежды, которую с натяжкой можно было назвать офицерским мундиром – до того он был прокопчен дымом, заляпан грязью и порван в нескольких местах. Потом сошью себе лучший мундир. Да еще и с алюминиевыми пуговицами, которых не будет ни у кого. Ибо алюминия еще нет.

Я вытер лицо рукавом и повернулся к своим командирам, столпившимся вокруг. Пора было начинать охоту.

– Слушай мою команду, – отчеканил я, разворачивая на колене импровизированную карту. – Разбиться отрядами по двести сабель. Вы должны расползтись вокруг Новгорода, как стая волков. Взять город в кольцо. Ни один обоз, ни один гонец не должен проскочить! Если они захотят вывезти награбленное или своих раненых, им придется выделять в охранение не меньше тысячи солдат на каждый караван. Заставим их растянуть силы!

Я быстро и жестко распределил штуцерников и драгун по смешанным отрядам, дополняя их десятками из казаков для разведки, или моими людьми, прошедшими обучение в усадьбе. Мне нужно было сбалансировать диверсионные подразделения, чтобы у каждой группы хватало и высокой огневой мощи нарезного оружия, и кавалерийской маневренности для тех задач, которые я перед ними ставил.

По всему было видно, что сходу, в лоб, взять Новгород у нас не выйдет. Штурм обернется кровавой баней. Шведы оказались не дураками и выставили на подступах плотные заслоны. Даже если мы их сомнем, информация о нашем прибытии моментально достигнет ушей шведского фельдмаршала, и тогда нас будет ждать отчаянное сопротивление и затяжная мясорубка городских боев.

Так что пока мы будем работать исключительно на коммуникациях. Душить их логистику.

Тот самый покойный шведский офицер, перед тем как замолчать навсегда, подтвердил мои догадки: живется шведам под стенами города не так-то сладко. Пороха у них в избытке, пушек и ядер хватает с лихвой. Но они самонадеянно шли налегке, надеясь, что придут в сытый, богатый русский город, где смогут легко прокормить многотысячную армию. Поэтому обозы с провиантом тянулись медленно и редко.

И тут, конечно, после того как мы снимем осаду, мне предстоит задать очень страшные вопросы тем интендантам, что выживут. Спросить с них по всей строгости – вплоть до дыбы – почему в стратегической крепости Новгорода не оказалось еды в должной мере? Куда смотрели? Что разворовали?

Тем более, как хвастался швед, им было доподлинно известно: в осажденном новгородском кремле почти не осталось пороха. Русские отстреливаются редко, экономя каждый заряд.

– Без еды… без пороха… – пробормотал один из офицеров, кутаясь в тулуп. – Как же они там…

– Но они держатся! – рявкнул я, до хруста сжимая костяшки пальцев в кулаки. Глаза жгло от смеси гнева и гордости. – Держатся, черт возьми!

Мое отношение к старому наемнику Патрику Гордону в этот момент окончательно и бесповоротно изменилось. Выстоять в таком аду, удержать голодный гарнизон – тем более, что большая часть из них – иностранцы – от сдачи – это подвиг.

– Дай Бог ему выжить, – тихо, сквозь стиснутые зубы добавил я, глядя в сторону невидимого за снежной пеленой города. – Снимем осаду – в пояс ему поклонюсь.

От автора:

Он принёс меч, но не мир. Опер Бешеный, убитый в 1995 м оказался школьником-второгодником в нашем времени. Тем кто убил его 30 лет назад не позавидуешь.

Но он пришёл не мстить. Он пришёл установить справедливость.

История летит вперёд. В разгаре 9й том: /work/561616

Начало здесь: /work/470570

ВТОРОГОДКА

Д. Ромов

Глава 10

Новгород.

8 января 1685 года

Патрик Гордон был жив.

Причем мне не нужно было допрашивать пленных или выпытывать эти сведения у лазутчиков – я убедился в этом лично, своими собственными глазами. Этот несомненно мужественный человек, старый шотландский лис, в какой-то момент просто поднялся на иззубренную стену новгородского кремля и показал себя во всей красе.

Прильнув к окуляру подзорной трубы, я отчетливо видел: он действительно тяжело ранен. Правая рука на перевязи, мундир в бурых пятнах, а опирался он здоровой рукой на парапет так тяжело, что было ясно – на ногах старик держится исключительно из последних сил и на голом упрямстве. Но определяющим здесь было именно то, что он «на ногах». Стоит. А значит, гарнизон не дрогнет. И только вот этим своим поступком он очень многое сделал. Как минимум, вселил надежду и стойкость в защитников; поколебал уверенность и волю у врага.

Я оторвался от трубы и поглубже зарылся в сугроб.

Может, это было и неправильно. Может, мне давно уже пора было уяснить, что русскому боярину, генералу и доверенному лицу государя не пристало, словно безродному татю, ползать на пузе по мерзлой грязи. Но факт оставался фактом: я по-пластунски, на локтях и коленях, обполз уже чуть ли не половину всего внешнего периметра шведских осадных линий вокруг Новгорода.

Я до рези в глазах всматривался в их укрепления, анализировал расположение пикетов и секретов, караулов и мест сборищ солдат и офицеров, пытаясь нащупать слабину, чтобы понять, куда больнее всего ударить прямо сейчас. Но явных, существенных изъянов в шведской обороне не находил. Враг окапывался грамотно. Пока что я видел отличные возможности только для точечных диверсионных действий, но никак не для масштабного, открытого боя. Ну или по крайней мере без артиллерии. Нахрапом проскочить не выйдет, а в условиях городского боя во-многом нивелируется преимущество винтовок.

Вот если бы шведы, обуянные гордыней, вышли из-под Новгорода в чистое поле для генерального сражения… И если бы их было не одиннадцать-двенадцать тысяч, как сейчас, а хотя бы тысяч пять-шесть, я бы, не задумываясь, рискнул дать им бой. Всё же наше подавляющее технологическое преимущество – возможность из нарезных штуцеров расстреливать плотные порядки врага с дистанции, на которой их гладкоствольные мушкеты абсолютно бесполезны, – это колоссальный козырь. Именно его и стоило бы разыграть. Но лезть с винтовальщиками на подготовленные редуты – чистое самоубийство.

Я лежал в снегу, который ночью выпал густым ковром и сейчас продолжал медленно кружить над первой столицей Древней Руси. Над тем самым городом, куда – если откинуть академические споры о Ладоге – был когда-то призван легендарный князь Рюрик.

Колыбель русской цивилизации встречала нас ледяным безмолвием и кровью.

Снаружи, вокруг города, и внутри захваченных посадов постоянно сновали шведские патрули. Но в нашу сторону, к темному подлеску, никто соваться не рисковал. Тех же секретов, что шведы выставили на опушках, мы сняли тихо. Получилось подобраться вплотную, взять на ножи и вырезать без единого выстрела. Даже без существенных криков – только с глухими хрипами да негромким, булькающим стоном умирающих северных завоевателей, чья кровь сейчас дымилась на новгородском снегу.

Так мы прорубили себе невидимую тропу к главным объектам диверсии.

Группу в этот раз вел Глеб. Наблюдая за его бесшумными, кошачьими движениями, я окончательно утвердился в своем решении: я сделаю из этого парня – весьма способного, в меру жестокого и по-хорошему рассудительного, как и должно быть в характере идеального диверсанта – эдакого Павла Судоплатова восемнадцатого века. А может и в семнадцатом успеет прославиться.

Мое собственное время полевых выходов неумолимо истекало. Уж точно в самое ближайшее время мой статус либо еще более укрепится по воле Петра, либо я с треском рухну вниз. Учитывая мое самоуправство с войсками, я буду либо на белом коне, либо в тяжелых кандалах. И в том, и в другом случае надеяться на то, что я смогу и дальше вот так лично ползать по тылам с кинжалом в зубах, не приходилось. Мне нужен был надежный цепной пес, начальник моего собственного спецназа.

И ум у этого начальника должен быть незашеренным, он должен всем быть мне обязанным. Вот… и жену Глебке выбрали и продвигаю его по службе и дом ему приказал поставить на своих землях. Если такой вот предаст… То можно вообще разочаровываться в людях.

Идущий впереди Глеб вдруг замер. Припав на одно колено, он чуть приподнял левую руку и начал быстро крутить и сгибать пальцы, передавая сообщение по цепочке.

Я усмехнулся одними губами. Еще немного, и мы изобретем полноценный язык тактических жестов. Уже сейчас мы дошли до того, что сложнейшие приказы – «внимание», «вижу цель», «обходить с фланга», «снять часовых» – можно было объяснить всего лишь движением кисти и комбинацией пальцев одной руки, не издав ни звука.

Глеб увидел впереди очередной заслон. Судя по жестам – охранение серьезное, но он брался утверждать, что шанс сработать в абсолютной тишине у нас есть. И я прекрасно понимал: вся эта виртуозная игра пальцами, которую сейчас демонстрировал де-юре командир нашего передового отряда, предназначалась лично мне.

Глеб сдавал экзамен. Своего рода выпускной тест на профпригодность, где я, главный экзаменатор, принимал непосредственное участие, хотя сознательно оставался в условном резерве, чуть позади, готовясь в случае провала поддержать отход группы плотным огнем из штуцеров.

Два десятка отборных русских бойцов, словно призраки, сперва по-пластунски, а затем приподнявшись и согнувшись в три погибели, грамотно рассредоточились по небольшой заснеженной площади. Шестеро из них сжимали в руках тяжелые арбалеты – самое надежное и тихое оружие для снятия часовых на средней дистанции. Они взяли сектор на прицел.

Сам Глеб вытащил из ножен свой длинный, тяжелый нож, тускло блеснувший в свете луны, и скользнул в тень, отправляясь за своей жертвой.

Надо отдать шведам должное: в своей воинской педантичности их армия могла бы сравниться разве что с армией пруссаков, да и то образца Фридриха Великого. Службу они несли исправно. Здесь, на посту, никто не спал, бодрствовали, пусть и прислонившись к алебарде. А объект перед нами был архиважным: судя по усиленным патрулям и рядам подвод, это был тот самый, главный и самый большой склад с порохом и боеприпасами, питающий осадную артиллерию. Охранялся он тщательно.

Глеб подобрался к штабелям ящиков почти вплотную. Замерев за бочкой, он поднял с земли несколько мелких камушков и щелчком бросил их в сторону пустых телег.

Камешки сухо стукнули по дереву. Жертвы – два рослых шведских мушкетера, переминаясь с ноги на ногу от холода – моментально отвлеклись на звук. Оба одновременно выкрутили головы в противоположном от Глеба направлении, вскидывая мушкеты.

Этой секунды хватило.

Черной тенью Глеб метнулся из-за укрытия. Два резких, невероятно быстрых и хирургически выверенных удара. И два трупа. Ну, или почти трупа.

Глеб ударил обоих сзади, точно в сонные артерии на шее, тут же подхватывая оседающие тела, чтобы не брякнула амуниция. Теперь эти бравые шведские воины, захлебываясь собственной кровью, лишь судорожно задыхались и тихо хрипели, не в силах произнести ни единого громкого звука. Сработано чисто. В нынешней ситуации подобные жестокие действия были не просто оправданы – они были единственно верными.

Нельзя сказать, что ночной Новгород пребывал в могильной тишине. Со стороны посадов то и дело доносились жуткие звуки: истошно кричали и плакали русские люди, запертые шведами в холодных звериных загонах. То и дело сухой треск разрывал морозный воздух – это происходили спорадические выстрелы, причем чаще всего били со стен самой крепости. Подозреваю, защитники палили во тьму, едва уловив малейшее движение, пытаясь держать осаждающих в напряжении.

Этот звуковой фон был нам на руку. Небольшой шум возни или хрип часового легко терялся в общем гуле. Но мы знали точно: если здешние охранники поднимут истошный крик, или если вдали от крепости, прямо у складов, прогремят незапланированные выстрелы – нас обнаружат моментально. И тогда вместо диверсии мы получим братскую могилу.

Я уже собирался дать знак арбалетчикам продвигаться дальше, к пороховым бочкам, как вдруг из темноты, со стороны дощатой караулки шведов, раздался странный, ритмичный звук:

– Тук-тук-тук-тук-тук!

Так что выходило, что в этот момент, прикрывая группу, стреляли по шведам только семеро моих бойцов. А вот остальные работали заряжающими: они очень быстро перезаряжали тяжелые винтовки и передавали их стрелкам, предоставляя тем возможность не отвлекаться и совершать исключительно точные, прицельные выстрелы.

Охрана склада, состоявшая из двадцати трех человек – из которых, как выяснилось, больше половины откровенно и крепко спали в караулке, – была очень быстро, жестко и профессионально помножена на ноль.

Мы полностью контролировали все подходы к складу. Но уже было очевидно, что время неумолимо пошло на секунды. Если мы сейчас же не уйдем, здесь окажется такое чудовищное количество поднятого по тревоге неприятеля, что нам просто не хватит взятых с собой пуль для их уничтожения. Нас задавят массой.

Быстро, даже быстрее, чем мы отрабатывали на тренировках, Глеб стал подавать условные сигналы на немедленный отход. По изначальному плану операции на то, чтобы грамотно заминировать самый большой шведский склад осадного парка, давалось ровно три минуты. Но не прошло и половины от этого времени, как русские бойцы, уже не таясь, в полный рост и со всей мочи устремились прочь от смертельно опасных штабелей.

– Бах! Бах! Бах! – дружно, перекрывая подходы, заработали мои штуцерники, снимая выбегающих из темноты шведских патрульных.

– Ба-бах! – с гулким треском стали разрываться ручные гранаты, брошенные из гаковниц в сторону палаток подкрепления.

– Поджигай завесу! – хрипло приказал я, отходя последним.

Тут же вспыхнули – а вернее, густо и едко задымились – заранее подготовленные связки разного тряпья. С одной стороны, они были щедро пропитаны горючей смесью, а с другой – оставлены влажными. Специально, чтобы жирного, черного дыма было как можно больше. Ночная темнота, помноженная на плотную дымовую завесу… Уже через минуту мы оказались практически невидимы для ослепленного и дезориентированного противника и имели возможность преспокойно, без паники отправиться к месту эвакуации, где в леске нас ждали верные кони.

Но мы не успели отойти далеко.

– Ба-бах-бах!!! – страшный грохот, громче любого грома при самой сильной летней грозе, разорвал ночь.

Это начали цепной реакцией детонировать шведские бомбы, с ревом взрываться их огромные пороховые бочки, со свистом разлетаться во все стороны смертоносная картечь. Огненный смерч взметнулся над лагерем, озарив новгородский кремль багровым светом.

Не сообразили наши враги до самого конца, что именно мы собирались сделать в их тылу. Или, обнаружив диверсантов, наивно посчитали, что раз мы, убегая, не бросили пылающий факел в сторону тех десятков шатров, которые и составляли один гигантский пороховой склад – значит, мы ничего серьезного и не сделали. Просто налет.

Нет, мы очень даже сделали. И использовали мы для этого хитроумную шрапнель – вернее, особые замедлительные трубки в толстых чугунных оболочках, внутри которых медленно, но верно тлела горючая смесь, прожигая путь к основному заряду.

Я физически почувствовал под ногами мощную дрожь земли. Что такое настоящее землетрясение, я прекрасно знал еще из своей прошлой жизни. Да и когда мы воевали в Крыму, землю там дважды потряхивало знатно. Так что сейчас, на одних лишь древних рефлексах, я в какой-то степени изрядно испугался. Все же я живой человек, и если в критическую секунду не успеваю включить холодный разум, то непременно, руководствуясь первобытными инстинктами, иду на поводу у бушующего адреналина.

Земля ходуном ходила от множества слившихся воедино, невероятно мощных взрывов. Мы отбежали уже метров на четыреста, и то я боковым зрением заметил, как одного из наших воинов что-то с глухим стуком очень сильно лягнуло в плечо. От страшного удара он кубарем полетел в снег, но тут же был подхвачен под мышки товарищами, которые волоком потащили раненого русского бойца на себе.

Это даже сюда, до нас, и не сказать, чтобы совсем на излете, долетала тяжелая вражеская картечь и куски разорванных пушек. А что же сейчас творится там, в самом эпицентре этого огненного ада, и в ста-двухстах метрах от него⁈ А ведь там, вокруг складов, стояло немало шведских палаток, где до этой минуты мирно спали потомки викингов. Да и мы своими отвлекающими выстрелами стянули туда огромное число вражеских солдат, которые стремились подойти ближе к охраняемому объекту. Теперь эти толпы, видимо, в панике делают обратное – с воплями убегают от ревущего пламени.

Над моей головой и совсем рядом, сбоку, с мерзким визгом тоже просвистели то ли шальные мушкетные пули, то ли увесистые картечины. Но этот звук подействовал на меня, словно бы ободряющий крик тренера на финишной прямой. Свист металла заставил меня резко ускориться, и уже скоро мы, тяжело дыша, забегали за спасительный холм, густо поросший лесом, где в лощине фыркали и переступали с ноги на ногу наши кони.

– По коням! На базу! – хрипло приказал я, вскакивая в седло.

Хотя я прекрасно понимал: у подавляющего большинства наших разгоряченных боем парней сейчас возникло непреодолимое, жгучее желание остаться на холме. Просто чтобы посмотреть на плоды своих трудов – что же там, в шведском лагере, произошло, и каковы реальные масштабы разрушений от нашей диверсии. Зарево пожара над лесом стояло знатное.

Но рисковать людьми я не имел права. Как минимум, я был абсолютно уверен в одном: этой ночью мы не просто сожгли их порох. Мы очень, очень сильно опустили хваленый моральный дух врага.

Спустя час бешеной скачки мы были на базе.

Это была небольшая, затерянная в лесах деревушка, которую местные жители в спешке оставили при первом же приближении шведских разъездов. Большинство крестьян разбежались по разным направлениям, чаще всего по старинке уходя в глухие леса и непроходимые болота. Там у многих испокон веков были спрятаны охотничьи заимки или тайные рыбацкие стоянки. И сейчас в этих лесных схронах ютились не только жители этой конкретной деревни, но и беженцы из других сожженных посадов.

А нам эти брошенные, почерневшие от времени избы подходили как нельзя лучше. Самое то для организации скрытной партизанской базы. Три таких пустых деревни, разбросанных вокруг Новгорода, – это и есть наш тыл, наша опорная сеть. Подобраться к этим деревням по занесенным снегом тропам было не так чтобы сложно, но, судя по выбитым дверям и разграбленным погребам, шведы здесь уже побывали. Побывали, поняли, что брать больше нечего – ни еды, ни фуража, – и ушли.

Конечно, они могли бы расположить здесь свой личный состав на постой. Но это имело бы смысл, только если бы они раза в три увеличили общую численность своих осадных войск. А так, им и без того вполне хватало места: они с комфортом располагались в самом Новгороде (точнее, в захваченных посадах вокруг кремля) и в самых ближайших, богатых поселениях, плотным кольцом сжимая горло древнему городу. В эту лесную глушь соваться им было без надобности. И это было нашим главным козырем.

Я ввалился в жарко натопленную избу – одну из трех на всю деревню, где имелось некое подобие нормальной, «белой» печи. По крайней мере, кирпичная труба исправно выводила дым за пределы жилища, в то время как остальные избы по старинке топились по-черному, выедая глаза.

Контраст между ледяным ночным адом и этой жаркой, прибранной, звенящей тишиной ударил по мне так сильно, что тело мгновенно обмякло. Тепло расслабляло настолько, что я, едва скинув промерзший тулуп, начал закатывать глаза, вознамерившись уснуть прямо здесь, стоя, привалившись к косяку.

– Ваше превосходительство! А я тут с пылу с жару… пирожки с зайчатиной! Иной завтрак будет чуть попозже, – звонким, радостным голосом встретил меня мой юный денщик и помощник, Александр Данилович Меншиков.

– Ох, не оставляют тебя в покое, Алексашка, эти пирожки с зайчатиной, – устало, но с явной издевкой протянул я. – Может, ты всё-таки бросишь военное ремесло да станешь главным производителем сего лакомства на нашей благословенной Руси? И с делами, кои в ведении лакеев да прислуги находятся, справляешься отменно…

Я ждал, что он привычно отшутится или насупится, но Меншиков вдруг отложил блюдо, вытер руки о фартук и посмотрел на меня совершенно другим взглядом.

– Да будет тебе, Егор Иванович, – как-то неожиданно тяжело, по-взрослому сказал Александр. – Тяжко там пришлось? Два дни на пузе ползать-то?

Я замер, уже взяв в руки румяный пирожок и намереваясь откусить. Забыв закрыть рот, я посмотрел на своего подопечного совершенно иными глазами. Да, чужие дети растут быстро, а на войне они взрослеют какими-то неожиданными, резкими рывками.

Впрочем, любому наставнику или родителю крайне сложно уловить этот момент. Вот только вчера перед тобой прыгал глупый, восторженный недоросль, а сегодня он смотрит на тебя умными, понимающими глазами. Но ты всё равно по инерции отказываешься верить, что твое чадо уже способно принимать взвешенные решения. Ты продолжаешь душить его гиперопекой, которая, как правило, губит инициативу на корню.

– Нет, Александр Данилович, – серьезно ответил я, принимая его новый тон. – Не сказать, что слишком тяжко. Мы их сделали. Но одного хлопца всё же потеряли. Не довезли. Шальная пуля подбила при отходе.

– Но вы же знатно соли им на седалище насыпали⁈ – вдруг сверкнул глазами Меншиков, и в его голосе снова прорезался задорный, мальчишеский азарт.

Я мысленно усмехнулся. Нет, показалось. Всё-таки передо мной еще не совсем взрослый муж. Юность брала свое.

– Насыпали, Саша. Такой соли насыпали, что теперь эти шведы будут ходить и на каждый куст оглядываться.

Я в два укуса проглотил восхитительный пирожок, а затем распахнул входную дверь. Это, конечно, замечательно, когда в избе стоит такой жар, но Алексашка явно перестарался. Ощущение было такое, будто я попал в раскаленную баню. Хотелось немедленно взять березовый веник и начать хлестать себя по бокам.

Впустив в горницу клуб морозного пара, я рухнул на лавку, подложив под голову свернутый тулуп, и мгновенно провалился в тяжелый, без сновидений, сон.

Уже начинал брезжить серый рассвет, когда сквозь дрему я услышал, как в деревушке поднимается гомон и рабочая суета. Строительство оборонительных рубежей никто не отменял. Да, мы не собирались насмерть оборонять эту лесную глухомань, но сдержать врага, если разъезд такового вдруг неожиданно нагрянет, были обязаны. Чтобы успеть уйти.

Правда, я слабо представлял, как шведы смогут подойти «неожиданно». Вокруг деревни паутиной была раскинута наша разведка. Чтобы иметь серьезные шансы нас разбить, Карлу пришлось бы выделить на нашу поимку не тысячу, а все пять тысяч солдат, снимая их с осады. А уж о таком масштабном выдвижении мы узнали бы загодя.

Я проспал всего несколько часов, но, поднявшись, почувствовал себя на удивление бодро. Думал, что ночные ползания по-пластунски на ледяном снегу непременно отзовутся ломотой в костях и простудой, но нет. Организм, подстегнутый адреналином, работал как часы.

К обеду в ставку потекли радостные вести. Наша ночная диверсия увенчалась грандиозным успехом. Мы не просто навели переполох: взрыв пороховых складов убил и покалечил не меньше полутора сотен шведов. Жертв было бы куда больше, если бы недостаточно плотная деревянная застройка новгородского пригорода, принявшая на себя основную ударную волну и спасшая шведские палатки от полного уничтожения.

Но главная радость дня крылась в другом. Один из наших дальних разъездов блестяще сработал на коммуникациях и взял шведский обоз. Причем это был не тот обоз, что тянулся из далекой Швеции или от Балтики, а колонна, которая, как ни странно, шла на подмогу осаждающим со стороны Пскова. Телег было немного, но теперь у нас появилось солидное количество первоклассного провианта. Судя по накладным, на неделю сытой жизни нашему отряду этого хватит с лихвой.

Значит, будем воевать дальше. Будем рыскать волками, разведывать все подступы к вражескому лагерю и искать их слабые места.