Текст книги "Великий реформатор (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Новгород и его окрестности.

Середина января 1685 года.

Опасность оставалась. Противника все еще сильно больше, чем моих войск тут, на базе. Но это соотношение, если тянуть время, могло меняться и быстро. Придут некоторые отряды с рейдов и тогда еще посмотрим. Впрочем, смотреть можно уже и сейчас.

С востока, судя по всему, подходила шведская пехота. Издали, сквозь лесную чащу, виднелись синие мундиры – роты две, не больше. Основной ударный кулак – элитную кавалерию – мы только что перемололи в фарш. И я сильно сомневался, что пехота теперь решится сунуться в то самое дефиле, где снег превратился в алое месиво и где даже пешему человеку было бы сложно пробраться между грудами изувеченных тел и конских туш.

Я оставлял восточный фланг со спокойной душой. Психологический перевес был полностью на нашей стороне: пехота без кавалерийской поддержки на пушки не попрет. Тем более, что у самих шведов артиллерии в этом рейде не было – они делали ставку на мобильность, выслеживая нас конными разъездами.

Преимущество наше, точной численности моего гарнизона враг не знает. Я почти не сомневался, что сейчас шведские командиры думают не о том, как продолжить с нами сражение, а о том, как бы с минимальными потерями из него выпутаться.

Я пришпорил коня, галопом несясь по деревенской улице. Но, как я ни гнал жеребца, как ни вслушивался в морозный воздух, с западной окраины больше не донеслось ни единого выстрела.

Странно. Как будто кто-то из дозорных пальнул со страху по мелькнувшей тени, а теперь воцарилась глухая тишина. Но чутье, выкованное в десятках боев, подсказывало: тихо быть не может. На западной заставе что-то происходит.

Я осадил взмыленного коня у крайних изб.

– Что здесь⁈ – рявкнул я, спрыгивая в снег и подходя к молодому ротмистру, чей отряд, судя по всему, прибыл на базу в самый разгар веселья на восточном фланге.

– Да шведская пехота переговоров запросила, ваше превосходительство, – ротмистр недоуменно пожал плечами, указывая рукой в сторону опушки. – Барабанщиков своих послали.

Я хмыкнул. Ну да, в этом времени роль первых парламентеров, затравщиков для будущих переговоров, всегда играли именно полковые барабанщики. Их отправляли вперед, чтобы просто договориться о самой возможности диалога. Если офицер видит идущего барабанщика без конвоя – он обязан понимать, что это переговорщик. Убивать его считалось не то чтобы противозаконным – на войне законы не писаны, – но делом крайне безнравственным, бесчестным и в приличном европейском обществе неприемлемым.

Именно поэтому пальба и прекратилась. Из леса, где явно укрывалось немалое количество вражеской пехоты, вышли двое. И теперь эти барабанщики в нелепых для русской зимы треуголках, тяжело переступая ногами, брели в нашу сторону. Не на конях, а в пешем порядке. По целине.

Мои бойцы, сидящие в окопах, откровенно ржали над этими военными музыкантами. Шведы выглядели комично: они то и дело проваливались в сугробы по самый пояс, смешно вскидывая руки и отчаянно балансируя, чтобы не рухнуть лицом в белоснежное зимнее одеяло.

Больше выстрелов не звучало ни на одном из флангов. Я на всякий случай отправил два конных разъезда проверить периметр базы – вдруг где-то затаился еще один сюрприз? Но нет. Тишина и спокойствие. Как будто и не было никакой бойни полчаса назад.

Словно можно прямо сейчас идти обратно в избу, требовать у Александра свежую порцию кофе, да еще и прикрикнуть, чтобы булочек каких-никаких испек. Хотя нет… по пирожкам у нас Алексашка Меншиков главный специалист, это его стихия.

Прошло еще не меньше получаса, пока эти несчастные, вымотанные снегом шведские барабанщики наконец-то добрались до наших позиций. И прежде чем предстать передо мной, они были досмотрены моими гвардейцами с пристрастием, до крайней степени унижения, на предмет скрытого оружия. И только потом их, запыхавшихся и красных от мороза, подвели ко мне.

– Барон фон Штиг предлагает свою шпагу, верность и честь русскому царю, – стуча зубами от холода, выдохнул заученный текст один из барабанщиков. – Он признает, что совершил ошибку, когда доверился шведскому фельдмаршалу. Но так как барон еще не успел принести присягу шведскому королю, он готов хоть сегодня, хоть прямо сейчас присягнуть государю Петру Алексеевичу в вашем присутствии и поцеловать на том Святое Евангелие. Ну и продолжить воевать на правильной стороне войны.

Я просто опешил от этой наглости. Я натурально обалдевал от этих европейских чудаков с их извращенным пониманием воинского долга. А ведь на полном серьезе мне сейчас заявляется эта чушь!

Некий барон, нанявшийся на русскую службу, при первой же опасности переметнулся к врагу. Успел повоевать против нас, убил какую-то часть защитников Новгорода, наверняка еще и вдоволь поиздевался над мирными жителями при грабежах… А теперь он на голубом глазу, искренне не понимая, что натворил, предлагает мне свою шпагу и «верность»!

– Передай своему барону, – ледяным тоном чеканя каждое слово, произнес я, – что сперва он, как и все прочие иноземцы, перешедшие на службу к шведам или принимавшие участие в боях на их стороне, сдаст оружие. Вы все отныне в статусе военнопленных. А уже после ваша судьба будет решаться в отдельном порядке. Если этого не произойдет, то я, как представитель воли его царского величества, не намерен ни в коей мере щадить немецких офицеров, нарушивших пусть пока и не клятву на кресте, но свое честное офицерское слово.

Таков был мой ответ. Я прекрасно понимал, что мог бы поступить с ними куда жестче – просто развешать на ближайших соснах. Но я сознательно давал им ту самую спасительную соломинку, за которую эти немцы обязательно ухватятся. Пусть считают, что смогут избежать сурового наказания или незатейливой смерти в снегах, сдавшись на милость победителя.

У нас Сибирь еще толком не заселена. Барабанщики не скрывали: там, на опушке, мерзнет около восьми сотен тех самых наемников, которые при первом же шухере решили принять, по их мнению, более выгодную сторону. Восемь сотен крепких мужиков, умеющих обращаться с оружием!

Если загнать их за Урал, бежать им будет некуда, да и предавать там некого. В тех диких краях цивилизационный разрыв настолько велик, что для этих европейцев местные племена или маньчжуры окажутся сущим кошмаром, а русские казаки – единственными братьями по разуму.

Через час я сидел в своей жарко натопленной избе. Передо мной стоял тот самый барон фон Штиг и с десяток других немецких офицеров. Оружие они сдали, но сидели прямо, с высоко вздернутыми подбородками, всем своим видом показывая, что ничего страшного, в общем-то, не произошло.

А ведь в их искаженной системе координат действительно ничего не случилось! Контракт есть контракт. Присягу шведскому королю дать не успели? Не успели. Значит, свободные люди. А то, что поубивали бывших русских нанимателей… ну, так бывает на войне, c’est la vie [фр. такова жизнь].

– Понимаете ли вы, господа, – я смерил их тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом, – что я физически не могу относиться к вам как к людям чести? Людям, которые держат свое слово? Как я и передавал через ваших барабанщиков, я считаю вас обыкновенными военнопленными. С каждым из присутствующих здесь офицеров будет проведено отдельное следствие. Я намереваюсь досконально выяснить, каково было ваше личное участие в тех событиях, что привели к сдаче Новгорода и к кровавому штурму оставшихся верными своему долгу войск гарнизона Патрика Гордона.

Услышав имя Гордона, немцы заметно побледнели. А я, не дав им опомниться, резко поднялся из-за стола. Они-то, по европейской привычке, рассчитывали вести со мной долгие, заунывные и пространные беседы, с философскими объяснениями превратностей войны и торгом за условия содержания. Поучать наверняка решили меня, неразумного. Но я просто развернулся и, не сказав больше ни слова, покинул избу.

Разговаривать мне с ними было не о чем. Эти люди были намертво зажаты в клещи, и они это поняли.

Интересно, что та самая шведская пехота, которая маячила на восточном выходе из базы, в итоге присоединилась к этим немцам-предателям. Они тоже побросали мушкеты и запросили своего рода политического убежища: мол, защитите нас от нашего же шведского командования, которому мы, глупцы, поверили, а они нам даже серебром не заплатили за этот зимний поход!

А что еще делать пехоте, когда все вокруг занесено снегами? Тут конь с трудом переступает копытами. Не убегут. Ну а про то, что мы умеем бить на расстоянии, уже знать должны. Смерть, или плен? Другого выбора нет и быть не может. И, по всей видимости, выбор они сделали, иначе наступали бы. Бессмысленно, умирая, но только наступать могли эти люди.

А на улице тем временем разворачивался грандиозный спектакль. На базу непрерывным потоком возвращались мои летучие отряды. Бойцы специально сновали туда-сюда, поднимая снежную пыль, создавая у пленных полную иллюзию того, что здесь собралось чуть ли не пять-шесть тысяч конных русских воинов, способных в мгновение ока стереть всю вражескую пехоту в порошок.

Правда же заключалась в том, что я мог бы заставить их капитулировать, имея под рукой всего пару сотен бойцов. Пока шведы и немцы топтались вокруг деревни, выстраивая свои хитрые клещи, мои лыжники совершили глубокий обходной маневр и тихо, без лишнего шума захватили весь их санный обоз. В морозном лесу армия без провианта и теплого крова – это трупы. Потеря обоза и стала той самой окончательной точкой, главным триггером, заставившим их покорно послать барабанщиков.

Пехота в таких заснеженных условиях, да еще когда с неба вновь густо повалил снег, была практически бесполезна. На марше по целине она превращалась в обычную ходячую мишень. На что вообще рассчитывали шведы? Нет, их первоначальный план был мне предельно понятен. И он имел все шансы на успех, если бы не наши замаскированные пушки, которые ввергли противника в кровавый ужас и оцепенение.

– Их нужно отправлять в тыл, в Москву, – безапелляционно заявил я, собрав небольшой военный совет из командиров, находившихся на базе. – Мало того, что эти пленные немцы нас банально объедят, так они еще и демаскируют нас своим присутствием.

– А вариант, чтобы они кровью искупили вину и присягу государю нашему принесли, ты, господин генерал-лейтенант, не рассматриваешь? – хмуро спросил Глеб.

Нет, такое я не рассматривал. Может, я чего-то не понимаю в благородстве этой эпохи, но разве после клятвы на кресте их предательская натура куда-то испарится? Не верю.

В иной реальности, тот же главнокомандующий русской армией, иноземец герцог де Круа, тоже давал Петру Алексеевичу клятву верой и правдой сражаться под Нарвой. Именно этого лощеного европейского эксперта назначили командующим, чтобы у русских войск был шанс взять шведскую крепость. А он взял и предал. Ну, юридически, может, и не предал, но его поспешная сдача на милость шведскому королю в самый разгар боя – это не что иное, как гнусное предательство в моем понимании.

– Решено. Отправляем немцев с их же обозом подальше отсюда, – продолжил я диктовать свою волю совету. – Но в сопровождение придется выделить полтысячи наших воинов. Да, это нас сильно ослабит, но иначе эта орава по дороге непременно взбунтуется. И теперь главный вопрос: нам-то что делать дальше? Какие будут мысли, господа офицеры?

В избе повисла тяжелая пауза. Высказывались разные идеи. Некоторые командиры не стеснялись предлагать передышку: мол, пора бы всем остепениться, мы и так уже сделали для фронта очень многое. Можно просто отсидеться в занятых избах, а еще лучше – захватить парочку соседних деревень для простора, дождаться подхода основных сил, и уж тогда, отдохнувшими, задать шведам жару и вышвырнуть их из Новгорода.

Это мне напомнило анекдот про мужика, который изо дня в день смотрел, как его жена выполняла тяжелую работу, оправдывая свою лень словами: «Вдруг война, а я устал».

Однако вскоре начала доминировать другая, куда более агрессивная мысль: как именно ударить по врагу прямо сейчас? Ведь мы уже обнаружены. Шведское командование не простит потери элитной кавалерии. Остается лишь ждать, когда к нам пожалует новый карательный корпус, куда более многочисленный, чем нынешний, с одной-единственной целью – показательно нас уничтожить.

– Бить нужно супостата, покуда они не опомнились! Может, лихой хитростью сможем им сюрприз преподнести? – густым басом подал голос казачий полковой есаул Степан Будько.

Это был крайне интересный персонаж. Я далеко не сразу узнал, что он, оказывается, родом не с Дона, а из Запорожской Сечи, хотя и носил чин, нынче только распространенный среди донских.

Донцы долго прикрывали его, зная, что я не особо благоволю к запорожцам. И у меня были на то причины: учитывая мое послезнание истории, я прекрасно помнил про грядущее предательство Мазепы и те шатания, что бытовали у части малороссийского казачества, направленные против царской власти.

Но когда правда о его происхождении вскрылась, гнать я его не стал. Этот самый Будько со своей сотней рубился так отчаянно и вытворял в рейдах такое, что многим регулярным частям стоило бы у него поучиться. Таких лихих рубак лучше не отталкивать. Если они будут настроены против нас, то могут пустить немало русской крови. Уж лучше пусть они будут в друзьях. Под моим бдительным, но негласным присмотром. К тому же, до сих пор я не замечал за Будько ни единого крамольного слова.

– Если я правильно уловил твою мысль, Степан, – я с интересом прищурился, глядя на хорунжего, – то ты клонишь к тому, чтобы переодеться в сине-желтые мундиры битых нами шведов, и в таком виде заявиться прямо в Новгород? Или хотя бы подойти к нему вплотную?

Будько в ответ лишь хищно оскалился в густые усы.

Чем мне всегда нравились казаки – и чем они кардинально, не в лучшую с точки зрения воинского устава сторону, отличались от солдат регулярной армии, – так это тем, что они были горазды на самые безумные авантюры. Наверное, это въелось в саму кровь казачества.

Долгое время выживая на границах Дикого Поля без прямой поддержки государства, они опирались лишь на свою дерзость. Если бы не этот врожденный авантюризм, если бы не исключительная смелость, балансирующая на грани откровенного безумия, казачество как явление вряд ли бы вообще выжило. Не говоря уж о том, чтобы стать серьезнейшим фактором внутренней и внешней политики России.

Обычно, когда казаки выдавали подобные завиральные идеи, балансирующие на грани чистого безумия, регулярная армейская составляющая моих войск их немедленно осаживала. Офицеры-строевики одергивали станичников, и в жарких спорах у нас рождалось какое-то разумное, компромиссное решение.

Но в этот раз… Я обвел тяжелым, изучающим взглядом всех присутствующих в избе.

Никто. Абсолютно никто не высказал нежелания участвовать в этой самоубийственной затее. Никто не выступил с критикой. Суровые, обветренные лица командиров выражали лишь напряженное ожидание – они ждали исключительно моего одобрения или порицания.

– И вы действительно готовы подписаться на такую авантюру? – тихо, но веско спросил я.

Слово «авантюра», которое я частенько употреблял, было уже хорошо знакомо многим из моих офицеров. Вновь молчание было мне ответом. Лишь потрескивала лучина да завывал ветер за слюдяным оконцем.

И только спустя некоторое время, переглянувшись с остальными, слово взял Глеб. А парень-то, я смотрю, времени зря не теряет – стремительно зарабатывает себе авторитет среди старших офицеров. Берет ответственность на себя.

– Егор Иванович… Ваше превосходительство, – твердо начал Венский. – Всё, что можно было сделать в лесах лихими наскоками, мы уже сделали. Шведы напуганы, они теперь вынуждены охранять свои обозы огромным числом солдат. Нам остается два пути. Или сидеть тут, греться в хатах и попивать кофий, который токмо у тебя и водится, но при этом знать, что любой следующий штурм может оказаться гибельным для верных нам защитников новгородской крепости… Или пойти самим. Хитростью. Дерзостью. Обманом.

Я поднял руку, останавливая его.

– Я услышал тебя, Глеб. И всех остальных тоже. Риск – дело благородное, кто бы спорил. Но каждый риск должен быть холодно просчитан. И вот вам тогда, господа офицеры, первая настоящая штабная задача. Просчитайте все риски. Продумайте всё до мелочей: с чем мы столкнемся, когда окажемся под стенами Новгорода в сине-желтых мундирах? Как пройдем заставы? Пароли? Как не вызвать подозрений у настоящих шведов? Как дадим знать осажденному гарнизону Гордона, что мы свои?

Я оперся руками о стол, нависая над картой, и обвел их горящим взглядом:

– И если вы мне докажете, с четким планом на столе, что мы действительно можем взять город или хотя бы прорваться в крепость на соединение с нашими, то чинить препятствий я не стану. Более того, я лично возглавлю эту…

– Авантюру, – с едва заметной дерзкой улыбкой подсказал мне слово Глеб.

– Вот именно её, – усмехнувшись уголками губ, кивнул я. – За работу, господа. До рассвета у меня на столе должен лежать план.

Глава 14

Новгород

17–20 января 1685 года.

Решение было принято, и мы выступили буквально через два дня, как только получилось решить вопрос с пленными иноземцами и отправить их под усиленным конвоем в сторону Москвы.

Безусловно, я приложил к отправке подробную рекомендацию для государева двора, Игнату написал письмо. Я предлагал отправить этих наемников служить на Дальний Восток – в сибирские да даурские остроги.

Но с одним жестким условием: не селить их всех скопом в одном месте, чтобы не сговорились и не подняли бунт. Раскидать по разным дальним поселениям небольшими гарнизонами, человек по пятьдесят, не больше. Службу нести будут, жалованье за это получать станут. По сути, всё так, как они и хотели, за чем и приезжали в Россию в поисках военной удачи. Стоит ли им печалиться о такой незначительной разнице – где именно придется эту службу нести? Граница Империи велика.

Между тем, некоторых стоило бы отделить от общей массы. Из тех, кто не только воин, но и готов заниматься в том числе и земледелием. Не самостоятельно, но организовывать других. Нам нужно, очень нужно Дикое поле осваивать. Но от туда близко к Европе, это и есть географическая Европа. Так что внимательно нужно относится к тем, кого садить на благодатные земли.

План ночной операции был нами отработан быстро и с учетом множества неочевидных моментов. И прямо сейчас я, затаив дыхание, наблюдал за тем, как по скованному льдом Волхову, в густой темноте морозной ночи, облаченные в белые холщовые балахоны, споро и бесшумно шли лыжные стрелки.

В их задачу входила одновременно и разведка боем, и плотная огневая поддержка штурмовым группам. Чтобы набрать нужное количество пехоты, мне пришлось всё-таки спешить часть конных отрядов, поставить их на ноги и сделать из них штурмовиков для уличного боя.

В это же самое время, с другой стороны, в город уже заходили ряженые подразделения. По легенде, это шведские рейтары возвращались с удачного боевого выезда, таща за собой большой санный обоз с захваченными пленными. Роль избитых пленных, разумеется, играли мои крепкие бойцы, прятавшие под рогожами заряженное оружие.

Всё было рассчитано по минутам, всё работало как дорогие швейцарские часы из будущего. Любо-дорого было наблюдать за этим слаженным военным действом и с гордостью понимать, насколько высоко у нас теперь развито тактическое планирование и оперативная мысль.

Но вдруг…

– Бах! Бах! Бах!

Тишину ночи разорвал грохот выстрелов. Били тяжелые пушки с крепостных стен.

Сердце ухнуло вниз. Я уже грешным делом подумал, что всё сорвалось. Что прямо сейчас начался очередной, решающий штурм новгородского кремля, и защитники крепости, возглавляемые неукротимым Патриком Гордоном, собрав остатки порохового запаса в безнадежной попытке отбиться, в упор поливают шведов свинцом и картечью.

Но…

– Наши ряженые конные отряды входят в город, командир! И не встречают там вообще никого! – сообщил Глеб, подскакав ко мне на разгоряченном коне.

Я задумчиво посмотрел на своего верного помощника, облаченного в трофейную форму шведского офицера. В голове быстро складывался новый пазл. Если в городе на улицах нет шведов, а с крепости вовсю палят пушки, то не от радости ли старый лис Гордон решил растратить последние скудные запасы пороха на победный салют?

– Отправь казаков. Пусть немедленно уйдут разъездами на запад и на восток. Мне нужны свежие следы отступающей армии, – сухо приказал я. – Далеко не должны уйти, даже конными.

Радоваться было рано. Я не собирался терять бдительность и на ходу напряженно размышлял над тем, какой прощальный подарок могли припасти для нас враги. Что, если пустой город – это западня? Заманить нас внутрь городских стен и…

И что дальше? Я даже не мог до конца понять, как именно они могли бы нас уничтожить, или подставить. Расставить пороховые мины и фугасы по узким улицам? Можно, конечно. Но таким образом они всех нас не перебьют, а мы успеем рассредоточиться и начнем оказывать жестокое сопротивление, опираясь на городскую застройку. И тогда еще большой вопрос, чья возьмет. Так что единственным рациональным и логичным объяснением было то, что шведы всё-таки сняли осаду и ушли.

Спустя два часа я наблюдал картину, которую при иных обстоятельствах никогда бы не смог себе даже представить.

Патрик Гордон. Этот высокий, невероятно статный, хотя уже изрядно пожилой шотландец. Генерал, прошедший не один десяток кровавых европейских кампаний, один из умнейших и опытнейших офицеров на русской службе… стоял передо мной в глубоком, уважительном поклоне.

Я настолько растерялся от этого неожиданного жеста старого вояки, что на мгновение опешил и не знал, как реагировать.

– Прошу вас, господин Гордон! Встаньте немедленно! – опомнившись после секундного замешательства, я шагнул вперед и принялся за плечи поднимать генерала.

– Я сам себе дал твердое обещание, что поклонюсь вам в пояс, господин Стрельчин, как только увижу вас живым, – с сильным акцентом, но очень четко произнес шотландец, выпрямляясь и глядя мне прямо в глаза. – А почему именно – думаю, у нас теперь будет достаточно времени поговорить, выпить доброго вина и всё обсудить. Вы спасли нас.

Приказы об освобождении жителей города из невыносимых условий, о развертывании полевых кухонь и лазаретов уже последовали. Много работы сейчас. Из крепости стали вывозить часть продовольствия, чтобы накормить горожан. Нужно было все рассчитать, оставить магазины в резерве, подвести обозы, которые оставались на нашей Базе. Так всякого добра у шведов отобрали.

А вражин в городе действительно не было. Они ушли еще прошлым вечером, как только стемнело. Причем вражеский командующий постарался сделать это настолько грамотно, организованно и бесшумно, что ни мы, готовясь к сложной ночной операции, ни измученные защитники крепости не узнали об отходе основных сил противника. Армия просто растворилась во тьме.

Оставались в городе горстка прикрытия, чтобы не разбежались горожане из загонов, чтобы курсировать перед крепостью и демонстрировать флаг. Но ночью, одвуконь сбежали и эти.

И это при том, что я оставлял дозоры и наблюдателей по всему периметру за городом! Лишь сейчас, разглядывая карту при свете лучины, до меня дошло: чтобы обмануть мои разъезды, на запад они пойти не могли. Они могли уйти только одним маршрутом – если сначала резко вышли на север, по льду в сторону Ладоги, а уже оттуда повернули к шведской границе. Там, действительно не было наблюдателей.

А на восток они и вовсе пойти не могли. На том направлении, надежно скрытые густыми, заснеженными лесами и непроходимыми зимними болотами, плотной цепью расположились мои соглядатаи. Это были проверенные, опытные люди, которые не просто вели пассивное наблюдение, а жестко контролировали всю оперативную обстановку. Они пресекали любые попытки вражеской разведки высунуть нос за пределы лагеря и наглухо перекрыли шведам саму возможность подхода хотя бы мало-мальски значимых подкреплений или обозов с провиантом. Враг оказался в своеобразном тактическом мешке, невидимые стенки которого неумолимо сжимались с каждым днем.

Наш разговор с Гордоном происходил уже за плотным утренним завтраком, на английском языке, чему я был даже рад. Хотябы попрактикую его. За небольшими слюдяными окнами, покрытыми толстой, непроницаемой коркой морозных узоров, только-только занимался бледный, стылый зимний рассвет. А здесь, внутри просторной рубленой избы, жарко топилась печь, щедро делясь теплом.

В воздухе густо пахло свежеиспеченным ржаным хлебом, крепким горячим сбитнем на травах и жареным мясом, что на контрасте с лютой стужей снаружи возвращало нас к приятному ощущению нормальной человеческой жизни.

– Как думаете, господин Гордон, что именно вынудило шведов так спешно, бросая насиженные места, уйти? – спросил я у генерал-лейтенанта.

Понятно почему они так сделали. Все обстоятельства вроде бы как налицо, но мало ли и я что-то не улавливаю.

Я и сам имел на этот счет ряд вполне обоснованных стратегических и тактических предположений. Мой разум, привыкший к анализу, уже выстроил логическую цепочку причин их внезапного отступления. Но мне было крайне важно и интересно послушать мнение, так сказать, старшего товарища. Опытного кадрового военного, который мыслит классическими категориями.

Тем более, что генерал Гордон общался со шведскими командирами здесь, в самом Новгороде, намного чаще и теснее, чем это делал я. По правде говоря, мне вообще не довелось вести с ними долгие светские или дипломатические переговоры – мой диалог с неприятелем сводился исключительно к жесткому языку стали, засад и ночных диверсий.

Генерал неспешно отставил в сторону тяжелую глиняную кружку, аккуратно промокнул усы льняной салфеткой и посмотрел на пляшущие в печи языки пламени.

– Я думаю, Егор Иванович, шведы наконец-то осознали одну простую истину: они откусили кусок, который им ни за что не проглотить, – задумчиво, с расстановкой произнес Гордон. – Да и как могло быть иначе? Взять хотя бы тот главный пороховой склад, который так дерзко взорвали твои люди. Эта великолепная диверсия в один момент уменьшила их запасы качественного пороха и картечи больше чем наполовину. Грандиозный был фейерверк! Оставшиеся в живых шведы потом свои же чугунные ядра по всему лагерю из глубоких сугробов выковыривали, словно грибы после дождя. Да и людские потери у них после этого взрыва и твоих постоянных вылазок оказались весьма и весьма чувствительными.

Гордон тяжело вздохнул, собираясь с мыслями, и, слегка подавшись вперед, продолжил:

– А уж когда в строго назначенное время в их штаб не прибыл гонец от отправленного на поимку твоего отряда полковника… как бишь его… Керстена, карателя их главного, – наверняка для шведского командования стало предельно ясно, что запахло жареным. Они сложили два и два. И поняли, что теперь ты, не обремененный погоней, в любой момент можешь прийти в Новгород с основными силами. И ты уже имеешь немалые шансы сделать так, чтобы все эти надменные шведы навсегда остались лежать в нашей мерзлой земле. Потому они и побежали так поспешно. Причем, заметь, сгребли подчистую все сани и подводы, какие только смогли найти у населения в Новгороде и окрестных посадах. Грузятся и стараются уйти максимально быстро, пока мы окончательно не отрезали им пути к отступлению, – обстоятельно разложил ситуацию генерал.

– Сейчас было бы тактически самым правильным решением послать им вдогонку нашу легкую конницу, чтобы не давать противнику спокойно и организованно отступать, – задумчиво размышлял я вслух, машинально водя пальцем по неровной поверхности грубого деревянного стола, словно чертя на нем схему будущей погони. – Нависнуть на их флангах, постоянно жалить арьергард… Но главная сложность кроется в логистике и проклятой погоде. Нашим конным частям в такие лютые морозы на открытом тракте придется несладко. Зимний лес прозрачен, спрятаться от ледяного пронизывающего ветра негде, а ночевать в чистом поле – верная смерть от переохлаждения. Да еще и встает острейший вопрос: как и чем кормить лошадей в выжженных, разоренных деревнях и на бескрайних заснеженных пустошах? Фуража там нет, враг всё подчистил до зернышка.

Конечно, самым напрашивающимся, прямо-таки идеальным вариантом действий было бы прямо сейчас бросить им вдогонку мои уже отлично спаянные, обстрелянные двухсотенные конные отряды. Те самые, что доказали свою невероятную боевую слаженность. Пусть бы шли по пятам, словно стая голодных волков за израненным, слабеющим лосем. Они могли бы методично, пользуясь преимуществом, расстреливать их колонны издали. Могли бы целенаправленно выбивать тягловых и верховых коней, лишая обозы подвижности и делая совершенно невозможными быстрые дневные переходы для шведов.

Такая изматывающая партизанская тактика неминуемо и в разы увеличила бы их общие и, в первую очередь, санитарные потери. Ведь каждый обмороженный, каждый легкораненый шведский солдат в условиях такой панической спешки, нехватки саней и лютого мороза мгновенно становился для отступающей армии непосильным балластом. Раненые замедляли бы движение всей колонны, требовали бы ухода, отнимали бы драгоценное тепло и сеяли бы панику в рядах. Это была бы жестокая, но эффективная стратегия, однако высокие риски потерять собственных людей в ледяной пустыне заставляли меня пока повременить с этим приказом.

Суровая правда войны заключалась в том, что правило, работающее в одну сторону, никогда не перестает работать и в другую. Генерал Мороз, каким бы патриотом его ни считали, был абсолютно един и беспощаден как для русского человека, так и для отступающего шведа. Кони у нас в полках тоже были из плоти и крови, а не какие-то сказочные богатырские скакуны, способные совершать долгие изматывающие переходы по брюхо в снегу без обильного питания и отдыха.

Так что над каждым приказом нужно было крепко думать. Риск был велик, но и бездействовать было нельзя – гнать шведа с нашей земли было жизненно необходимо, пока он не опомнился.

– По всей видимости, господин Гордон, наш просвещенный враг трезво рассудил, что удержать за собой Новгород у него при нынешнем раскладе не получится, – размышлял я, вглядываясь в карту. – А вот со Псковом этот номер вполне может выгореть. Крепость там знатная, стены каменные, толстые, артиллерия на бастионах пристреляна. Если они успеют там запереться, выковыривать их придется долго и большой кровью.

Я тихо вздохнул, мысленно прокручивая в голове свернутые планы. А ведь какая могла получиться невероятно красивая, образцовая военная операция! И как всё замечательно, как по нотам, начиналось! Ведь мои люди сработали буквально минута в минуту, никто из командиров не опоздал, лыжные стрелки бесшумными призраками вышли на заданные позиции ровно в срок, склады взлетели на воздух строго по расписанию… Что ж, на войне планы всегда рушатся при первом столкновении с реальностью. Будем считать, что мы только что провели очередную, пусть и крайне жестокую, полномасштабную тактическую тренировку в реальных боевых условиях.