Текст книги "Выход из тени (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Хотел было спросить его и о том, где же его славянский друг Лихун, но тут мой взгляд выцепил бравого десятника – тот, не переставая, пускал одну стрелу за другой на Первой линии обороны, его лук пел, как струна. Работал не хуже и монголов.

Взгляд выхватил и то, что там, на самой передовой, начинают погибать русские люди, а также генуэзские наёмники, ведомые Лучано. Но соотношение потерь – и того, сколько уничтожалось врагов, – было несоизмеримым. Двенадцать катапульт, которыми командовал Лепомир, не переставая били по врагу, швыряя валуны с оглушительным грохотом. Но пока мы не использовали горючую смесь – приберегали её для решающего удара. Но и такое оружие было.

А ещё на крепостной стене находились шесть катапульт, которые также отрабатывали по монголам, не давая им ни секунды передышки. Так что у них никак не получалось завести свою знаменитую «карусель» – когда степняки непрерывно обстреливали бы наши позиции, сидя в сёдлах. Постоянно прилетали камни, ломая строй, заставляя всадников метаться в панике.

Теперь же перед их фронтом было столько препятствий – поваленных деревьев, острых кольев, ям, замаскированных ветками, – что даже их пехотинцы вынуждены были поскальзываться или обходить преграды, замедляясь и теряя концентрацию.

Может, они уже лишились тысячи человек, но ордынцы не прекращали натиска. Оттаскивали своих раненых или убитых в сторону, чтобы те не мешали идти вперёд, и выгрызали у нас каждый метр земли, как голодные волки.

Я взобрался на бочонок с порохом, чтобы ещё лучше видеть, что происходит на реке. Остров молчал. Хотя по всему было видно, что самые лучшие наши катапульты могли бы уже достать передовой отряд из двух генуэзских галер.

Это хорошо, что большая часть наших наёмников не видит, что монголы прибегли также к найму. И теперь одни наёмники воевали против других – итальянцы против итальянцев, и в этом хаосе было трудно разобрать, где свои, а где чужие.

И было бы неплохо быстрее потопить те итальянские галеры, которые монголы использовали для подхода со стороны реки. План наших врагов был предельно ясен: они хотели максимально отвлечь нас наступлением со стороны береговых укреплений, чтобы высадиться на острове и занять его как господствующую высоту.

Если это случится, монгольские лучники смогут обстреливать практически беспрепятственно чуть ли не половину внутренней площади всех наших укреплений на берегу. Останется им только подтянуть сюда одну из наших же катапульт – и сжечь всё дотла, оставив лишь дымящиеся руины.

– Трск! – резкий шум трескающихся корабельных досок был для меня словно услада.

– Сработало! – выкрикнул я, и бойцы повернулись ко мне, недоумевая, чему же я радуюсь.

По всему фронту монголы уже подошли практически вплотную к нашим земляным укреплениям и, невзирая на потери, начали состязаться с нашими лучниками и арбалетчиками в меткости и скорострельности стрельбы. И проигрыш наш тут был очевиден – стрелы их были точнее, а натиск – неумолимее.

– Трубите в рог отступление! Пороховникам и камнеметчикам – подготовиться к единому выстрелу! – выкрикивал я приказы, которые тут же разносились по стене, подхваченные десятками голосов.

Были у нас сюрпризы для монголов – такие, что, как бы нам от них же и не пострадать.

При отступлении каждый отряд знал, куда ему нужно бежать: где стоит именно та лестница, к которой должен подбежать отдельный десяток или два десятка. Также были спущены канаты – по ним умелые воины могли быстро взбираться наверх, как по верёвочным лестницам.

Но были открыты и ворота. Так что отступление получилось практически моментальным – воины преодолели те двести пятьдесят-триста шагов, что разделяли две линии обороны, за рекордное время, будто сама земля толкала их в спины.

Монголы, не раздумывая, большой толпой ринулись вслед – но слаженный выстрел одновременно из всех катапульт мог показаться для них Армагеддоном. Словно бы не камни летели с неба, а рушился сам небосвод, грозя раздавить каждого, кто осмелился ступить на эту землю.

Треск на воде продолжался. Вражеские корабли шли плотным построением, где и без того мешали друг другу грести к Острову. Явно спешили. А теперь передовые корабли разламывались на глазах, натыкаясь на заострённые колья, лишь немного покрытые сверху водой, оттого и невидимые. А те корабли, что шли следом, никак не успевали развернуться или даже просто остановиться.

На их месте я отдал бы приказ никому не грести, чтобы течение отнесло в сторону ещё целые корабли, но, видимо, не сразу поняли наши враги, что произошло.

– Ну же! – кричал я, ворочая головой из стороны в сторону.

Одновременно я своим возгласом словно бы подгонял всех защитников Первой линии, чтобы они быстрее взбирались на крепостную стену. С другой же стороны я как будто бы обращался к Владимиру Юрьевичу, князю, который возглавил оборону острова:

– Пора бить из требушетов, и сразу горючей смесью! Ну же, князь! – кричал я, но вряд ли он мог меня услышать.

Зря ли мы скупили её у генуэзцев столько, сколько те могли продать? Зря ли везли в качестве драгоценного трофея из стойбища монголов?

И, наконец, шары полетели в сторону врагов. Сразу десять таких шаров отправились сжигать и людей, и корабли. Попали, может, только треть – но многие большие керамические горшки, в которых была горючая смесь, взрывались прямо в воздухе, и уже брызгами, огненными каплями, обрушивались на людей и воду.

Вода начала гореть, и этот огонь течение реки стало относить в сторону других столпившихся кораблей – тех, до которых, может, и не долетели бы огненные снаряды, у кого ещё был шанс спастись.

Пламя ширилось, охватывая борт за бортом, и вскоре вся река казалась рекой огня – монгольские воины, их союзники, с криками бросались в воду, но и там их настигал жар, а течение несло горящие обломки к следующим судам, которые к тому же и врезались друг в друга…

Я обратил внимание, что один из ратников князя начал командовать бойцами, которые загружались в две наши ладьи, стоявшие в небольшой затоке по правому рукаву Дона. Лодки покачивались на волнах, словно нетерпеливые кони перед скачкой.

Не смог однозначно оценить, насколько правильным будет решение отправиться по единственному «не заминированному» проходу к вражеским кораблям, чтобы там их добивать… Сердце подсказывало – риск велик. Наверное, всё-таки нужно было поберечь бойцов. И если уж так получилось, что Острову пока ничего не угрожает, разумнее было бы перенаправить силы к нам, на главную линию обороны.

В это время монголы, получившие на свои головы множество каменных снарядов, уже собирались в штурмовые команды – по сотне человек в каждой линии. Я насчитал восемь таких линий, выстроенных с пугающей точностью, словно шеренги чёрных муравьёв.

За ними, чуть поодаль, скапливались другие отряды – они должны были заменить первую волну штурмующих сразу, как только те начнут получать серьёзный урон. Излюбленная тактика монголов: давить числом, не давая защитникам передышки.

И не только это тревожило взгляд. Было видно, как из леса стали вытягивать две камнемётные машины – неуклюжие, громоздкие конструкции, собранные, судя по всему, наспех. Их тащили десятки воинов, натужно крича и спотыкаясь о корни, камни, тела своих погибших соплеменников. Монголы уже не убирали павших.

Но даже отсюда было ясно: сложно будет протащить механизмы на должное расстояние, с которого они смогут эффективно работать. Тем более, что наши камнемёты стреляли несколько дальше. Да и по всему было видно, что это какая-то кустарщина, которую монголы собрали буквально «на коленке». Откуда у них ещё было время, если они пришли только сегодня утром?

– Всё готово? – выкрикнул я, завидев, как практически последними вбежали два китайца и десяток русичей – те самые, кто специализировался на обращении с порохом и прошёл особые учения.

Мне никто не ответил. Коловрат, Андрей Колыванович – все они находились на своих участках, управляя обороной. Стена была разделена на зоны ответственности, и рядом со мной не было никого, кто мог бы ответить, готова ли Первая линия нашей обороны ещё сослужить свою службу.

Но механизм взаимодействия был отлажен. Неоднократные учения не прошли даром – люди знали свой манёвр, каждый шаг был выверен до секунды. И мы смогли добиться такой слаженности, что я заметил: наши камнеметы уже начали заряжаться горючей смесью. Значит, всё готово.

И по всему было видно, что у монголов тоже готовы штурмовые колонны. Сперва медленно, держа в руках лестницы, монгольские сотни шагом двинулись к нашим земляным укреплениям – тем самым, где уже не было ни одного защитника.

Вот они перешли ров, взошли на вал. Следом подошли бойцы второй волны. Но они остановились, а передовые отряды с боевыми криками побежали вперёд, размахивая саблями.

Практически в один момент схлопнулись не менее двух сотен арбалетных тетив. Не отставали и лучники – их стрелы летели густо, как осенний ливень. В монголов устремились не только болты и стрелы: кое-кто из защитников умудрялся отрабатывать пращами, швыряя в противника камни или даже небольшие чугунные кругляши.

Это были наши подростки – ребята, которым исполнилось уже хотя бы двенадцать лет, но которым ещё было сложно считаться полноценными воинами. Они стояли на стенах, с пращами, и прямо сейчас доказывали, что могут помочь. Их лица были бледны, но глаза горели решимостью. Боятся, но делают. Отличные воины выйдут из них. Пока такие есть – живет Русь.

Казалось, первую волну мы способны отбить лишь дистанционным оружием. И, видимо, монголы это поняли – потому что вторая линия, где тоже было не менее восьми сотен степняков, начала выдвигаться вперёд, наращивая натиск.

Я даже не заметил, как в моих руках оказался красный флаг – тот самый, что принесли для подачи сигналов. Наконец-то! И вот я отдал команду – начал яростно махать флагом, сигнализируя всем катапультам, что пора.

Бойцы на стенах, едва услышав треск раскручивающихся рычагов катапульт, пригнулись и сверху прикрылись щитами. Действительно, порой бывало так, что горючая смесь не долетала до врага, а обрушивалась на своих же. Но то ли боги нам благоволили, то ли ветер поднялся в нужную сторону – наши снаряды летели дальше, а взрывы гремели прямо в рядах противника.

– Бабах! Бах! – расставленные бочонки с порохом, начинённые железными поражающими элементами, стали взрываться один за другим.

Земля горела под ногами наших противников. Многие из них уже пылали, их крики сливались в единый, леденящий душу вой. А тут ещё взрывы…

Вперёд выдвинулись монгольские конные лучники – те, кто, вероятно, собирался поддержать наступающих штурмовиков. Но и они дрогнули: многие кони понесли, иные стали брыкаться, скидывая наездников в грязь.

Оставалось лишь смотреть, как горят враги. Но нет – наши лучники продолжали посылать в этот ад дополнительные «подарки» в виде стрел, добивая тех, кто пытался спастись.

Потянуло гарью, едким, тошнотворным запахом сожжённых человеческих тел. Внизу стоял такой крик, что ассоциации с Геенной Огненной никак не выходили у меня из головы.

Те русские воины, что более всего почитали Христа, молились, крестясь. Те же, кто больше доверял старым богам, взывали к своим защитникам – к Перуну, к Велесу, к духам предков.

Монголы отступили. Они откатились далеко в лес, но горящие остатки наших небольших построек посылали искры и к тем деревьям, за которыми прятались степняки.

– Всем смочить повязки и надеть! – кричал я, перекрывая шум битвы.

Так себе защита от едкого дыма, но хоть какая-то. У каждого бойца было сразу две повязки – подобие защитных масок из будущего, плотно набитых тряпьём. Дышать в них было тяжело, но они могли спасти, когда прогорит трава и окончательно обуглятся тела павших.

Что ж… По всему было видно: первый раунд противостояния остался за нами.

Остатки монгольского флота – а спастись удалось лишь четверти – уходили по течению прочь, их паруса были изорваны, борта дымились. Другие корабли сели на мель, возможно, даже без шансов когда-либо сняться с неё.

Здесь, на Первой линии обороны, осталось, по самым приблизительным подсчётам, не менее трёх тысяч наших врагов. Ещё несколько сотен, покалеченных или раненых, монголы утащили с собой в тыл.

– Думаю, что на сегодня это всё, – сказал я, выдыхая с облегчением и глядя на пушку. – Не пригодились наши красавицы…

– Ещё пригодятся, – как будто бы обнадежил меня китаец, его глаза блестели в отсветах пожарищ.

Маньяк. И я подумал, что он, скорее всего, прав.

От автора:

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок. Большие скидки на всю серию.

Читать здесь: /work/393429

Глава 11

Остров.

26 июня 1238 года.

Воины собирали трофеи, несгоревшие стрелы, арбалетные болты, мечи и сабли, как наши, так и вражеские. Все, что можно, то и забирали. Пригодится. А нет, так не врагу же это оставлять.

Нам позволили собрать и тела соратников и даже найти тяжелораненых, немного, ибо те, кто оставался на Первой линии имели мало шансов выжить, но четверых удалось вытащить. Выживут ли? А вот раненых монголов добили.

Ордынцы может быть и попробовали бы нас достать, атаковать, но… Во-первых, и мы были сами не лыком шиты и готовы, арбалеты взведены. Во-вторых, перед тем, как русские воины выдвинулись собрать погибших и трофеи, ударили камнеметы, так, для острастки. Между тем, камни тоже собрали и вывозили в крепость. Кто его знает, сколько нам держать оборону, пригодятся.

Я немного понаблюдал, как идет работа. Однако, когда дело двигалось к завершению, а наши враги все еще ничего не предпринимали, направился в командный цент, в штаб, в Думную Избу – так другие называли это здание.

Оно было выполнено из дерева, но в опалубку залит бетон, чтобы не загорелся командный пункт. Здание было небольшим, но вмещало достаточно людей для совещаний.

– Что делать будем? – спросил я, когда вечером собрал Военный Совет в тесном, но надёжном тереме, где сквозь узкие оконца пробивался тусклый свет догорающего дня.

– Так бить врага и будем, – недоумённо сказал Евпатий Коловрат, посмотрев сперва на меня, а затем, словно бы ища поддержки, на князя Владимира Юрьевича Московского.

В его голосе звучала непоколебимая уверенность воина, привыкшего решать вопросы мечом, а не долгими рассуждениями. Таков был Коловрат. Пусть он и несколько пересмотрел свои взгляды, после того, как проиграл свои первые битвы с ордынцами и потерял почти что две тысячи ратных людей, но вернулся запал к боярину.

– Хорошо, Евпатий. Иначе спрошу… Как будем бить врага, находясь тут, и что потребно предпринять в Половецкой крепости? – настойчиво повторил я, обводя взглядом собравшихся воевод и сотников. – Там был бой. Выстояли, но началась осада.

Буквально час назад к нам прибыли гонцы с тревожными вестями: монголы готовятся к осаде Половецкой крепости. Более того, ордынцы уже провели разведку боем – и даже зашли в лес, пытаясь ударить по крепости с фланга. Правда, многие из монгольских всадников в том лесу и остались: завалы из поваленных деревьев, трясина и болотистая местность сделали своё дело. Но тогда ордынцы решили попробовать еще и пехотой подойти к плохо защищенной части крепости.

Крепость же строилась с таким расчётом, чтобы к ней было сложно подойти с боков прежде всего из-за рельефа местности и дремучего леса с болотами.

Там и поваленных деревьев много, и трясина, и болотистая местность – всё это превращало фланговые атаки в смертельную ловушку. Достаточно было сотню добрых лучников или арбалетчиков выставить, чтобы сдерживать эту нестройную, хаотичную атаку врага.

Возможно, монголы рассчитывали на то, что их союзная пехота – я так подозреваю, что часть мордвы использовали или хорезмийскую пехоту – сумеет пробиться сквозь эти преграды. Но, по большей части, эту разведку побили: стрелы и камни из камнеметов нашли своих жертв. А кто и откровенно утоп в болоте.

Так закончился первый день противостояния у Половецкой крепости, и, судя по всему, наши враги на том театре боевых действий готовятся к долгой осаде и вдумчивому, подготовленному штурму. Они не станут бросаться на стены сломя голову – у них хватает опыта и хитрости. Хотя сложно представить, что еще можно было сделать для занятия такой крепости, кроме как бить «в лоб».

– Разделяться нам ни к чему, – твёрдо говорил князь Владимир Юрьевич, постукивая пальцами по дубовому столу. – Не за день и не за два Орда Половецкую крепость не возьмёт. Им придётся возводить осадные машины, копать подкопы, если «китайский снег» имеют, готовить тараны…

Я с ним был в целом согласен. Вопрос состоял только в том, как наши подобные решения аукнутся на стойкости защитников Половецкой крепости и не посчитают ли они, что мы их предаём, оставив без подкреплений.

Впрочем, большой отряд моего войска оставался в той крепости, а я взял с собой меньшую часть – всего лишь три сотни ратников да конную дружину, часть генуэзских стрелков. Также отряд в сто арбалетчиков из Генуи тоже был там; козельские ратники там же.

Силы в целом собраны у Половецкой крепости куда как больше, чем здесь, на Острове. Но сердце было не на месте: переживал за них. Ну и за себя, конечно. Ведь прорыв со стороны Половецкой крепости создавал практически условия окружения для тех укреплений, где я сейчас находился.

А ещё враг мог найти тропки и дороги, ведущие к заимкам, где спрятано немало мирного населения – прежде всего половцев, но были там и мои общинники, семьи ремесленников и крестьян. Там скотина наша, часть пожитков, часть лошадей.

Так что поражение любой крепости означало бы в целом крах. Но, несмотря на то, что монголам удавалось брать многие крепости достаточно быстро – с помощью предателей, подкопов, огненных стрел и осадных машин, – я был практически уверен, что с нашими сооружениями у них такие фокусы не пройдут.

– Кирпичные и бетонные стены не позволят врагу быстро захватить крепость, – вслух рассуждал я, постукивая пальцами по краю стола, как это недавно делал московский князь, к слову однорукий, но…

Владимир все больше казался мне достойным правителем, особенно если рядом с ним будут неглупые советники. Я решил, на кого сделаю свою ставку. На него.

– Удар гармат с Половецкой крепости заставит ордынцев или испугаться, или задуматься, что вообще произошло. А когда пушки начнут бить дробом, они поймут, что перед ними не обычная крепость, а настоящая западня, – говорил я.

Однако не сказать, что мои доводы оказывались весьма убедительными для всех. Сложно людям, которые ещё не до конца осознают, каким оружием мы обладаем, верить, что пушки способны изменить ход не только сражения, но и всей войны. Многие из воевод помнили лишь старые способы войны – стрелы, мечи, тараны, подкопы… А тут – грохот, пламя, осколки, сметающие целые ряды воинов…

Если бы провели учения, то и ладно. Но пороха было немного, чтобы устраивать обучение взаимодействию с артиллерией. На слово не особо верили, к сожалению.

Но и кроме того, чтобы надеяться на пушки, были у нас и другие варианты. Героические, но с явными жертвами. И от этого решения зависело всё.

Я посмотрел на Лихуна, который, к недоумению многих, был приглашён на Военный Совет. Юноша сидел скромно, но в его взгляде читалась решимость. Тут же был и его напарник и друг Хун Ли – молчаливый, сосредоточенный, с руками, всегда готовыми к действию. Китаец оказался отличным во всем, жаль только что сражался скверно, но характер имел стальной. А с порохом разбирался получше моего.

Сотник Лихун кивнул мне, словно спрашивая разрешения говорить. Скажет свое слово. Пока что я…

– Этой ночью предлагаю сделать два важных дела, которые, если получится, помогут нам победить, – сказал я, и в зале повисла тяжёлая тишина. – Вылазки. Смертей может быть больше, чем после утреннего боя.

Решение давалось с большим трудом. Уж точно нелегко посылать людей практически на верную смерть, даже во имя высоких идеалов и для того, чтобы сберечь жизни многих других. Но война не знает жалости, и порой приходится выбирать меньшее зло. Да и к чему сомнения? Я вспомнил свои первые дни пребывания в этом времени. Тогда я был готов и на самопожертвование, принимал то, что и люди, бывшие рядом со мной могут погибнуть. Сейчас начал может излишне оберегать воинов. Нельзя так, проиграем.

– Сотня Лихуна, усиленная тремя десятками, не больше, добровольцев из числа самых сильных и опытных воинов, отправится в стан врага, – произнёс я чётко, чтобы все расслышали. – Я предлагаю убить Бату-хана.

Сказал – и замолчал. Нужно было дать время людям осмыслить сказанное. Половина собравшихся тут же перевели взгляды на молодого лучника, обладающего уникальным зрением – он многое видел даже в темноте, различал тени, слышал шаги за сотню шагов. Другие смотрели на меня – кто с одобрением, кто с сомнением, кто с откровенным ужасом.

Мне кажется, что взгляд князя был, с одной стороны, уважительным – он понимал необходимость такого шага, – а с другой же – он сочувствовал мне. Я знал наверняка, что Владимиру Юрьевичу, несмотря на его достаточно юные годы, приходилось во время обороны Москвы принимать очень сложные решения и посылать людей на верную смерть, чтобы только сдержать врага, даже без шансов победить.

– И я пойду! – сразу же вызвался Евпатий Коловрат, вскакивая с лавки.

Его меч звякнул о ножны, словно вторя словам.

– Боярин, отчего же ты, коли и я могу это сделать? – возразил Андрей Колыванович, хмуря брови. – Мои стрелы не хуже меча, а рука твёрдая!

– Я пойду, – раздался ещё один голос. Это был сотник Алексей Московский. – Терять мне нечего. Отомстить желаю за сожжённую Москву, за убитых родных… Отпустишь, княже?

Ну, у Алексея есть хотя бы его князь, который не позволил всё-таки сотнику идти в самоубийственную атаку. Владимир Юрьевич лишь покачал головой.

– Вы все будете нужны. Получится ли убить Батыя – а нет, война на этом не закончится. Распри меж ордынцами начнутся не сразу. И Лихун мне тоже нужен, но кто может с ним сравниться в том, что он увидит и в темноте, и сможет выстрелить издали и попасть? – с нажимом говорил я, обводя всех взглядом.

Все замолчали. Действительно, в последнее время на тренировках, как и во время боя многие заметили, что этот парень, несмотря на свои юные годы, по сути уникален.

Да, Лихуна нельзя было назвать самым метким лучником во всём нашем войске – если взять какую‑то общедоступную дистанцию, с которой могут стрелять все. Однако этот молодой лучник умудрялся стрелять лучше всех на дальние расстояния.

Он попадал в мишени на сто пятьдесят, а то и двести метров – а это показатели очень серьёзные, не для каждого лука доступные, уж не говоря про способности самого лучника. Обычно на такое расстояние стреляют навесом, не прицеливаясь, надеясь лишь на удачу. А он бил точно, как будто видел цель сквозь тьму.

– Дозволь, воевода, за себя ответить? – сказал Лихун, гордо поднимаясь со скамьи.

Его голос звучал твёрдо, без дрожи. Дождался момента, когда может гордо заявить о себе.

Я кивнул головой. Действительно, сам за себя должен ответить: уже сотником назначен. Пусть не старшим, но свою сотню в более чем девять десятков бойцов он имеет, и воины его уважают. Хотя многие из них – бывшие новики. Потому и усиливать сотню нужно крепкими воинами.

– Я не скажу за то, что словно зверь чую людей, – начал он, слегка запнувшись. – Али что вижу и в темноте, и дальше каждого из вас. И знаю, где шатёр будет стоять хана. А китайский побратим со мной пойдёт, который служил Батыю и знает его в лицо, знает привычки, распорядок…

Наверное, впервые на него посмотрели с действительно уважением. Как на равного, а не какого‑то, может быть, и мастеровитого, смелого, но всё же младшего воина. И, судя по всему, Лихун это почувствовал – его плечи распрямились, взгляд стал твёрже.

– Кто из вас, а кроме, может быть, боярина Коловрата и старшего сотника Андрея Колывановича, видел Бату-хана? А я видел. И знаю, где его ставка, как охраняется, какие посты… – продолжал он.

– Никто больше не оспаривает то, что идти на этот смертный бой повинен ты, – заключил я. – А нынче, сотник, ступай к своему десятку, по совести: кабы делу не навредить, убери оттуда всех молодых, тех, кто не дотягивает мастерством своим до нужного, и возьми иных лучших ратных людей, каких только сыщешь здесь. А иные тебе в том препятствий чинить не станут, – сказал я, рукой показывая на выход из терема.

Лихун коротко поклонился и, не теряя ни мгновения, направился к двери. Я видел, как расправились его плечи – юноша осознавал всю тяжесть возложенной на него миссии, но не дрогнул. Если сейчас не направить товарища в нужное русло, то он будет вместо работы только и кичиться своим подвигом, ещё не совершённым. А так – получил чёткие указания, пусть бы и занялся делом.

– Но это первое, что ты измыслил сделать, воевода, – установившееся молчание прервал атаман бродников Бронемир. – Что второе?

Сегодня свое утро Бронимир начинал хмурым, как туча, – видно, терзался мыслями о своих людях, о том, что часть людей Реки стали нашими врагами.

Но сейчас лицо его светилось, словно бы солнце в погожий день. А всё потому, что на двух кораблях, которые привели, казалось бы, предатели‑бродники, случился бунт. И теперь эти бродники, войдя по узкому, не заминированному заострёнными кольями проходу, влились в ряды защитников крепости.

Так что мы потеряли в ходе первого боя более ста человек, но, если говорить нечеловеческим, безэмоциональным языком, вышли почти в ноль: даже на двух защитников стало больше.

– А второе, – то, что должно отвлечь внимание врага и прикрыть отряд сотника Лихуна, – продолжил я. – Мы подведём наши две пушки на Первую линию обороны, а также выведем три камнемёта и установим их так далеко, чтобы можно было добросить камни и огонь до тех монголов, которые стоят в лесу. Пушки ударят дробом, камнеметы сожгут врагов знатно – так, чтобы потом быстро отойти за стены крепости, не дав им опомниться.

– Одна твоя мысль опаснее другой, – усмехнулся Евпатий Коловрат, потирая подбородок. – Но мне по нраву такое. Как ты говорил, воевода? Удивим противника своего, сделаем то, чего от нас не ждут, – и только так добудем победу и славу себе!

Князь Владимир Юрьевич задумчиво посмотрел на меня, словно бы сканировал рентгеном – оценивал, взвешивал, прикидывал шансы. В его взгляде читалась не только поддержка, но и тревога за исход дела. Он знал, что ставка слишком высока.

– Обсудим, как такое сделать, – сказал я твёрдо. – Разберём каждый шаг. Пусть каждый сотник знает, где стоять, когда стрелять, когда отходить. Ни одной случайности не должно быть.

Военный Совет закончился через два часа. Время было позднее. Несмотря на то, что дни нынче были длинными, солнце клонилось к закату, бросая длинные тени через оконца терема. Но я не сразу пошёл спать, хотя и на сон у нас времени было мало: только шесть часов.

Прежде я обошёл укрепления – проверил караулы, убедился, что лучники на башнях, камнеметы готовы, а запасы стрел и камней сложены в удобных местах. Затем направился туда, где лежали наши раненые.

Сто шестьдесят семь ратников получили ранения разной тяжести. Часть из них уже перебинтованы, раны их обработаны, и они заняли свои места в обороне крепости – кто мог держать меч, тот снова встал в строй.

Но за жизни иных всё ещё шла борьба. В трёх домах, приспособленных под госпиталь, горели лучины, пахло травами, кровью и дымом лечебных отваров. Женщины – жены, сёстры, матери воинов – суетились у коек, меняли повязки, поили раненых водой с мёдом, отварами из трав.

– Помощь моя в чём нужна? – спросил я Ведану, ведунью, которая руководила этим маленьким царством боли и надежды.

Из бодрой пожилой женщины буквально за один день она превратилась в старуху: осунулась, под глазами появились тяжёлые мешки, а на лице прорезались новые морщины – глубокие, словно борозды. Я знал, что эта женщина очень близко к сердцу воспринимает чужие болезни, словно бы болезненный дух пытается забрать себе, но обязательно вылечит хворого.

– Всё, что можно, всё сделали, – ответила она хрипло, вытирая пот со лба рукавом. – Недаром же мы с тобой столько говорили, как правильно излечивать раны. Будет у нас и одиннадцать одноногих, и семнадцать одноруких… Восьмерых не вытяну никак. Богиня смерти Мара держит их обеими руками своими.

Она махнула рукой, развернулась и пошла к следующему раненому – к тому, кто стонал особенно жалобно.

Я прошёлся возле каждой койки, во всех трёх домах, которые были использованы для госпитальных служб. Говорил с бойцами, приободрял их, как мог: обещал, что скоро придёт подкрепление, что монголы не возьмут крепость, что мы выстоим.

Но я не видел обречённости в людях: многие просто благодарили Господа Бога или старых богов – уже считая благим, что выжили. Все были безмерно благодарны и Ведане, и тем женщинам, которые вытягивали из лап смерти раненых бойцов. Ведь раньше даже небольшая царапина могла стать причиной болезненной смерти. Теперь же мы научены, как с этим бороться – и это давало надежду.

Удивительно, как быстро у меня получилось уснуть, несмотря на то, что всё моё нутро тряслось от напряжения. Мысли метались, в голове крутились планы, расчёты, возможные исходы завтрашнего дня… И разбудили меня, оказалось, буквально через мгновение, как я закрыл глаза.

– Пора! – сказал Евпатий Коловрат, заглядывая в мою горницу. Он уже был в полном вооружении: бахтерец блестел в свете лучины, меч висел на боку, а взгляд был твёрд и ясен. – Я с тобой, воевода. Возьмёшь своим заместителем на вылазку?

Да, мне приходится лично идти на эту авантюру, эту вылазку. Кто еще справиться с пушками? Их же почти все боятся, как чертей.

Я подумал о том, что противника можно шокировать дважды, чтобы эффект был наиболее мощным. С одной стороны, я очень надеюсь на то, что всё‑таки удастся убить Батыя. По крайней мере, все расчёты, которые были нами сделаны, позволяют говорить, что диверсия эта осуществима.

Ведь мы считали и ту скорость, с которой могут передвигаться Лихун и его люди, и то, на каком расстоянии находится шатёр Бату-хана, сколько воинов должны его охранять. Мы учли и ветер, и лунную ночь, и расположение постов…

Получилось работать план очень оперативно – буквально за два часа, – но в этом нам ещё помогал очень сильно и Лепомир. Он неоднократно вместе с Субэдэем посещал ставку хана и смог по памяти восстановить и расположение воинов, и то, в каком месте в шатре предпочитает спать Батый, а где его, так сказать, рабочая зона.