Текст книги "По лезвию бритвы"

Автор книги: Дэниел Полански

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

19

Вспоминая о том, как я в последний раз приводил в дом Журавля сироту, я пытался тем временем привлечь к себе внимание каменного стража над входом в башню. Я завершил серию эпитафий броском мелкого камня в горгулью, но галька отскочила от нее, не произведя никакого эффекта.

– Зачем вы это делаете? – поинтересовался Воробей, сидя на ближайшей к башне стене лабиринта.

– Обычно он отвечает.

– Кто?

– Говорящий магический монстр, который сидит над дверью, конечно.

Воробью хватило смекалки больше не злить меня. Я уселся рядом, достал из сумки кисет с табаком и принялся за скрутку.

– Проклятая магия. Без нее нам всем жилось бы лучше.

– Неправда, – возразил Воробей с необычным воодушевлением.

– Да? А ну-ка назови хотя бы одну полезную вещь, которую создало Искусство?

– Обереги Синего Журавля.

Я прикурил сигарету, заслонив пламя рукой.

– Назови еще что-нибудь, – предложил я.

– Я слышал, что брат Хэллоуэл исцеляет людей в церкви Прачеты Вседержительницы.

– Брат Хэллоуэл излечил тебя? – спросил я, вдыхая в легкие низкопробную отраву.

– Нет.

– Он излечил кого-нибудь из твоих знакомых?

Воробей покачал головой.

– Тогда он не в счет, так?

– Так, – ответил мальчишка, как всегда быстро ухватив суть. – Не в счет.

– Ну и не забивай себе этим голову. Те двое, что живут в Гнезде, – аномалии, исключение, которое лишь подтверждает правило. Начнешь думать иначе – и попадешь в беду.

Пока я докуривал сигарету, мальчишка размышлял над моим советом.

– Вы давно знакомы с Журавлем?

– Уже двадцать пять лет.

– Тогда почему он вас не пускает в башню?

Действительно, почему? Даже в тех редких случаях, когда маг отказывал мне в свидании, его привратник всегда оживал, чтобы ответить на мою просьбу. Если защита Гнезда вышла из строя, значит, здоровье старика ухудшилось сильнее, чем я предполагал. Я подобрал с земли другой камень, побольше, и запустил им в каменного стражника. Результат был тот же, что и в предыдущий раз, и я снова уселся на стену.

Я прилагал все усилия, чтобы охладить свой гнев. Меня ждала куча дел, которые нужно было успеть уладить. Сидя на белой стене, Воробей болтал ногами, я занимался тем же, и мы оба вглядывались в городскую даль.

– А мне нравится этот лабиринт, – сказал Воробей.

– Это не совсем лабиринт.

– Почему?

– У настоящего лабиринта всегда только один вход и только один верный путь, который кончается в центре. А здесь входов много, и путь заканчивается там, где ты найдешь выход.

Я встал, чтобы поприветствовать Селию. В послеполуденном солнце ее платье казалось воздушным. Она улыбалась.

– Прости, что заставила тебя ждать. Я приняла на себя заботы о Гнезде, но до сих пор не научилась управляться со стражем.

Селия нежно взяла меня за руку.

– А это у нас кто? – спросила она.

Я опустил глаза и взглянул на лицо Воробья, скривленное в глумливой ухмылке. Я приписал ее тому живучему чувству, что движет подростками во время первого знакомства с представительницей прекрасного пола, врожденному инстинкту, который побуждает юнцов вымазывать грязью волосы своих будущих избранниц. Женщины, равные по красоте Селии, редко встречались на улицах Низкого города.

– Воробей, это Селия. Селия, это Воробей. Не обращай внимания на его лицо. Вчера он наступил на ржавую железяку. По-моему, у него онемение челюсти.

– Что ж, тогда хорошо, что он привел тебя к нам. Попросим Учителя посмотреть ее. – Попытка Селии склонить мальчишку на свою сторону не увенчалась успехом. Его гримаса осталась прежней, если не скривилась еще сильнее. Грациозно пожав плечами, Селия вновь перевела взгляд на меня. – По-прежнему подбираешь беспризорников, я гляжу?

– Он скорее мой ученик. Так мы будем продолжать разговор на улице или все-таки ты собиралась пригласить нас в дом?

Селия слегка рассмеялась. Я всегда умел ее рассмешить. Мы поднялись на верхушку башни, и Селия провела нас в гостиную Журавля.

– Учитель сейчас будет, я предупредила его о твоем приходе, прежде чем спустилась встретить вас.

В южном окне дневное солнце медленно клонилось к закату. Воробей стоял рядом, пожирая глазами сокровища Синего Журавля с видом человека, все имущество которого легко уместилось бы в заплечном мешке.

Дверь спальни открылась, и в комнату вошел Журавль. Он был, как всегда, весел, однако никакое присутствие духа не могло уже скрыть скованность его движений.

– Надо полагать, явился с каким-то тайным умыслом, – начал он, не заметив сразу мальчика рядом со мной.

Но затем глаза волшебника заблестели, как раньше, старик будто скинул с десяток лет, и я не пожалел, что выдернул Воробья из «Пьяного графа».

– Гляжу, ты привел с собой гостя. Подойди-ка сюда, дитя. Я стар, и глаза уже не те, что были прежде.

Вопреки неприветливости, с которой Воробей встретил Селию, мальчишка двинулся вперед без дополнительных побуждений, и я вновь лишь подивился легкости, с которой Журавль устанавливал отношения с детьми.

– Ты выглядишь слишком худым для своего возраста, но и твой наставник когда-то был таким же. Грудь – как палка. Как твое имя?

– Воробей.

– Воробей? – Смех Журавля катился по комнате, пока острый кашель не прервал его. – Воробей да Журавль! Мы практически братья. Хотя, конечно, мое прозвище – птица важная и достойная, а твое – птица глупая, известная лишь за свое надоедливое чириканье.

Этого было мало, чтобы вызвать улыбку на лице Воробья, но ждать оставалось недолго.

– Что ж, Воробей. Может, порадуешь нас песенкой?

Мальчик покачал головой.

– Тогда, похоже, придется мне позаботиться о развлечении. – С быстротой юноши старик подскочил к полке над камином и достал оттуда свое старое изобретение: необычного вида музыкальный инструмент, нечто среднее между дудкой и охотничьим рожком, из полированной меди со вставками из слоновой кости. – Так ты уверен, что не желаешь попробовать себя в пении, а, маленький Воробей?

Мальчишка снова гневно потряс головой.

Изобразив досаду, старик приложил инструмент к губам, вдохнул полной грудью и выпустил мощную струю воздуха. Инструмент издал звук, похожий на рев быка, при этом наружу вырвался фонтан красных и оранжевых искр, закруживших ярким калейдоскопом под сводом.

Воробей слегка коснулся водоворота переливчатого света. Ребенком я тоже любил эту забаву. Странно, что я так давно не вспоминал о ней.

– Учитель, – вмешалась Селия, – пока вы столь любезно развлекаете нашего нового знакомого, я хотела бы перекинуться парой слов с нашим старым другом.

Я ожидал, что старик станет возражать, но вместо протеста он быстро улыбнулся мне и снова повернулся к мальчику.

– Каждая нота производит свой цвет, видишь? – Журавль выдул новый аккорд, и сине-зеленое облако, похожее на морскую пену, поднялось вверх.

Мы с Селией молча спустились в оранжерею. Селия отворила запотевшую от жары дверь и впустила меня внутрь. Не успел я оценить красоту вновь распустившихся цветов, как Селия перешла к делу.

– Ну? Как продвигается наше расследование?

– Не стоит ли нам посвятить в это дело Учителя?

– Если хочешь лишить умирающего человека последних радостей жизни, это будет на твоей совести.

Повидав старика, я не сильно удивился ее ответу. И все же неприятно было услышать подтверждение своим подозрениям.

– Он умирает?

Присев на табурет возле розовой орхидеи, Селия печально кивнула.

– Что с ним?

– Он стар. Он не называет мне точно свой возраст, но ему, кажется, уже семьдесят пять.

– Мне жаль.

– Мне жаль не меньше, – ответила она, но быстро продолжила: – Все это дело с детьми очень огорчает его. У него всегда было… доброе сердце.

– Извини, но, по-моему, совсем не требуется быть чересчур сентиментальным, чтобы считать убийство ребенка мерзостью, – возразил я, вынимая из глаза крупицу цветочной пыльцы и сопротивляясь желанию чихнуть.

– Я имела в виду другое. То, что случилось с детьми, ужасно. Но Учитель едва ли может с этим что-нибудь сделать. Теперь он не тот, кем был раньше. – Ее взгляд выражал твердость и непреклонность. – Журавль уже полвека служит народу этого города. Он заслужил, чтобы провести в покое остаток дней. Ты должен отплатить старику хотя бы этим, ты не согласен?

– Я задолжал Учителю гораздо больше, чем смогу заплатить. – Внезапно в голову закралось воспоминание о том, каким когда-то был Синий Журавль: глаза искрились остроумием и озорством, спина никогда не сгибалась и не кланялась ни перед кем. – Но я не о том. Нужно остановить эту тварь, а мои возможности не так велики, чтобы я мог позволить себе потерять союзника. – Я рассмеялся с ехидством. – Через неделю все это не будет иметь никакого значения.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ерунда, неудачная шутка.

Мой ответ не удовлетворил Селию, однако она не настаивала на продолжении.

– Я не собираюсь чинить препятствия. Если тебе требуется помощь… Я никогда не сравнюсь с Журавлем ни в способностях, ни в мудрости. Но я как-никак маг первого ранга. – Она робко кивнула на свое кольцо, как знак подтверждения последнему факту. – Учитель достаточно долго присматривал за Низким городом, и теперь, когда я приняла на себя заботу о Гнезде, возможно, пришло время взять на себя и его полномочия.

Селия возмужала за годы, истекшие со времени наших последних встреч. Она уже не была тем ребенком, которого я привел в Гнездо много лет назад. Но иногда она все же так говорила – «взять на себя его полномочия», «Дэвы хранят нас».

Селия приняла мое молчание за согласие.

– У тебя есть зацепки?

– Подозрения. Всегда только подозрения.

– Не позволяй мне торопить тебя. Если что-то еще тяготит тебе душу, расскажи сначала об этом.

– Я побывал на вечеринке, устроенной лордом Беконфилдом, Веселым Клинком. И пока мы с ним говорили, твой камень обжигал мне грудь.

– Но ты не решился поделиться этими сведениями?

– Эти сведения не настолько важны, как могло бы показаться тебе. С точки зрения закона они вообще ничего не значат. Если бы дело касалось какого-нибудь пройдохи из Низкого города, этого могло бы оказаться достаточным, возможно, хватило бы, и я указал бы на него кому следует. Тогда Старец привел бы подозрительного типа в Черный дом и вытянул бы из него все, что можно. Но когда дело касается знати? В таком случае должны соблюдаться основные принципы правосудия, а это значит, что человека нельзя схватить в его собственном доме и кромсать на куски только на основании показаний магического талисмана, незаконно приобретенного бывшим агентом.

– Нельзя, – вздыхая, согласилась она. – Полагаю, нельзя.

– И кроме того, я не уверен, что талисман прав. Я говорил с Беконфилдом. Он показался мне горячим и взбалмошным, типичным образцом высших классов. Но убивать детей, вызывать демонов… Это не в его духе. Аристократия обычно слишком ленива, чтобы по-настоящему предаваться злодействам. Проще тратить наследство на костюмированные балы и дорогих шлюх.

– Ты уверен, что не переоцениваешь его?

– Я редко допускаю такие ошибки. Но даже если предположить, что это Беконфилд. Ведь он не владеет Искусством. Я бы сильно удивился, если бы узнал, что он достиг своей цели. Каким образом ему удалось бы установить связь с пустотой?

– Да, но у нас есть маги, которые готовы продать свое умение любому, кто предложит достаточное вознаграждение. В окружении этого Беконфилда был кто-нибудь, подходящий под это определение?

– Да, – ответил я. – Там был кое-кто.

Селия закинула ногу на ногу, под тонким платьем проглядывала розоватая кожа ее бедер.

– Возможно, это именно тот, кого тебе следует изучить повнимательнее.

– Возможно. – Я обдумал совет и продолжил: – Вообще-то я хотел спросить у тебя еще кое-что, в чем мне не смог бы помочь даже Учитель.

– Я обещала, что буду помогать тебе.

– Расскажи о своей учебе в Академии.

– Зачем?

– Праздное любопытство. Мне совершенно нечем занять свой мозг, и я надеялся, что твои рассказы о пирушках юношества подкинут какую-нибудь пищу для размышлений.

Селия усмехнулась, почти незаметно, улыбка едва коснулась ее губ. Последовала короткая пауза, пока она обдумывала слова.

– Это было давно. Я была молода. Мы все были тогда совсем молодыми. Учитель и другие маги его уровня не стремились преподавать в Академии, так что там были только мы, ученики, слабые и неопытные, кого сумели туда загнать. Преподаватели, если можно их так назвать, были лишь немного взрослее нас и едва ли грамотнее, чем мы сами. Тогда, сразу после открытия Академии, у нас еще не было учебного плана. Нас просто… загоняли в класс и потом отпускали. Впрочем, впервые в истории нас собрали всех вместе, впервые подтолкнули к тому, чтобы мы обменивались нашими знаниями, а не прятали их в зашифрованных книгах магических заклинаний.

– Ты была знакома с человеком по имени Адлвейд?

Селия сощурила глаза, поджала губы.

– Наш класс был небольшим. Мы все более или менее знали друг друга.

Селия принадлежала к тому сорту людей, которые с радостью провели бы остаток дней вдали от представителей своего вида, но она так и не сумела развить в себе зловредную привычку говорить плохо о любом из них.

– Волшебник Адлвейд был… очень талантливым. – Я думал, она продолжит, но Селия замолчала и только покачала головой.

Так что я решил, что мне лучше помочь ей с рассказом.

– В последние дни Войны Адлвейд участвовал в военной операции «Вторжение».

– Учитель рассказывал мне твою историю.

– Тебе известно что-нибудь об этом?

– Мы были предоставлены самим себе и могли изучать то, что нас больше интересовало. У нас с Адлвейдом были разные склонности. Ходили слухи, я слышала разные гадости, но ничего определенного. Если бы я знала что-нибудь, что могло бы помочь, я давно бы тебе сказала. – Она пожала плечами, явно желая закрыть эту тему. – Адлвейд мертв, его давно нет среди нас.

Он действительно был давно мертв.

– Но Адлвейд не единственный, кто принимал участие в операции. Кто бы там ни убил киренца, он наверняка замешан в этом. И такое дело, как военная операция… Должны были вестись записи.

Селия резко вскинула голову.

– Такие записи засекретили бы, – произнесла она настойчивым тоном. – Их бы спрятали. Ты никогда не увидишь их.

– Записи засекретили бы, ты права, и трудно представить, у кого из служащих военного архива возникло бы желание поделиться со мной этими сведениями. К счастью, у меня имеются другие источники.

– Другие источники?

– Криспин, мой бывший партнер. Он обещал заняться этим делом.

– Криспин, – повторила она. – Ты все еще можешь на него положиться? Станет ли он стараться для тебя после… вашей многолетней размолвки?

– Сомневаюсь, что он счастлив сделать мне одолжение, но это обстоятельство не помешает ему. Криспин… Криспин – золото. Неважно, в каких мы отношениях. Это поможет остановить убийства, значит, это благое дело. Он это сделает.

Селия медленно закивала головой, отвернув лицо в сторону.

– Значит, Криспин, – задумчиво произнесла она.

Вокруг нас весело гудели легионы пчел, перелетая с цветка на цветок, их размеренное жужжание убаюкивало разум, точно слабый наркотик.

Селия поднялась с табурета, ее темные глаза горели угольками на золотисто-медовой коже.

– Я рада… – Она покачала головой, будто вспоминая слова своего монолога, длинные черные волосы шелохнулись волнами, и вместе с ними затанцевал в унисон амулет на шее. – Было так здорово увидеть тебя снова, даже при таких обстоятельствах. В некотором смысле я рада, что ты попал в эту передрягу. – Она нежно взяла мою руку в свои ладони и пристально посмотрела в мои глаза.

Я чувствовал быстрый пульс под ее кожей, и, вторя ему, мой собственный учащался. Я пытался убедить себя в том, что это не лучшая мысль, пытался отговорить себя, заставить себя увидеть все гнусное и отвратительное, что было в этом желании. Затем я попытался убедить себя снова. Десять лет назад это давалось мне куда проще.

– В моих мыслях всегда есть место для тебя и Учителя, – тихо произнес я.

– Это все, что ты можешь сказать? То, что я заслужила место в твоих воспоминаниях?

– Мне надо посмотреть, как там мой Воробей. – Слабое оправдание, несмотря на то что я сказал правду.

Селия кивнула и проводила меня к выходу, печаль легла мрачной печатью на ее похожее на сердечко лицо.

В комнате наверху Журавль сидел на стареньком стуле, повернувшись к нам спиной, смеялся и ритмично хлопал в ладоши. Всякий раз, когда раздавался хлопок, россыпи искр, круживших по залу, меняли цвет и направление, то подскакивая к потолку, то устремляясь к окну. Воробей не разделял всецело радость Учителя, однако, к моему удивлению, лицо мальчика выражало искреннюю улыбку, различимую главным образом по его глазам, будто он боялся, что кто-то заметит ее. Но едва мальчишка увидел, что вернулись мы с Селией, как улыбка исчезла.

Журавль, должно быть, прочел о нашем приходе по лицу мальчика, потому что перестал хлопать, искорки медленно осыпались на пол и растаяли, словно снежинки. Я положил руку на спину Журавля. Ключицы остро выпирали из-под его одежд.

– Мне всегда нравилась эта игрушка, – сказал я.

Журавль вновь рассмеялся, излучая радость, яркую, как его фейерверк. Мне будет очень не хватать ее, когда он уйдет. Затем веселье угасло, и он поднял ко мне свою голову.

– То дело, о котором мы говорили в прошлый раз…

– Все вышло замечательно, Учитель, – прервала его Селия. – Он зашел как раз затем, чтобы рассказать нам. Обо всем позаботятся. Вам незачем больше думать об этом.

Взгляд Синего Журавля скользнул по лицу Селии, затем изучил мое в поисках подтверждения. Я сделал какой-то жест вроде пожатия плечами или кивка. Учитель был стар, он устал и, очевидно, принял мой жест за согласие. На его лице снова растянулась улыбка или, во всяком случае, что-то похожее на нее, и старик повернулся к Воробью.

– Ты замечательный мальчик. Не то что этот… – сказал он, поглядывая украдкой в мою сторону.

Только Воробей вовсе не казался таким. Будто раскаиваясь за минуту веселья, он надел маску хмурой серьезности и едва заметно кивнул Учителю в знак прощания.

Журавль имел многолетний опыт обращения с неблагодарностью юных гордецов и потому достойно ответил на оказанное пренебрежение.

– Было очень приятно воспользоваться возможностью развлечь вас, господин Воробей. – Старик продолжил с той же поддельной чопорностью. – И вы, сударь, всегда желанный гость в моем доме. Можете прийти, когда вам заблагорассудится.

«Скажи об этом своей горгулье», – подумал я, но Журавль казался счастливым и бодрым, и я промолчал.

Стоя у лестницы, Селия склонилась к Воробью, когда тот выходил.

– Была рада с тобой познакомиться. Может быть, когда придешь в другой раз, у нас будет больше времени поболтать.

Воробей ничего не ответил. Сохранив дружелюбное выражение лица, Селия помахала нам на прощание.

Мы покинули Гнездо и направились на север. Я прошел несколько кварталов в раздумьях о том, что удалось узнать, пытаясь отсеять что-нибудь ценное, нечто такое, что могло бы оказаться полезным для дела.

Воробей прервал мои размышления.

– Мне понравилось в башне, – сказал он.

Я кивнул.

– И мне понравился Синий Журавль.

Я ждал от него дальнейших признаний, но мальчишка больше ничего не сказал, и мы продолжили путь в молчании.

20

Спустя час или чуть позже я встретил Гискарда возле маленького склада в паре кварталов от Черного дома. Однажды испытав гостеприимство моих бывших работодателей, я вообще не хотел даже близко подходить к этому месту, однако утешал себя мыслью о том, что, если бы Старец пожелал моей смерти, расстояние, разделявшее нас, уже не имело бы никакого значения. Разумеется, утешение подобного рода мало способствовало крепкому сну по ночам, но больше утешить себя мне было нечем.

Само по себе здание было, словно нарочно, устроено таким образом, чтобы не давать ни малейшего намека на то, какая деятельность развивается внутри его стен. Судя по внешнему виду, можно было подумать, что это обычное складское сооружение, но и то лишь потому, что трудно было подумать о чем-то еще более неопределенном. В отличие от Черного дома достоинство Коробки не возвеличивалось путем обнародования ее предназначения. Хотя в этом не было никакого секрета, большинство жителей Ригуса предпочитали делать вид, что им ничего не известно. А все потому, что внутри Коробки свили себе гнездышко гадатели-скрайеры, и привлечение к себе их внимания грозило раскрытием ваших собственных тайн. А кто из смертных не желает при жизни сохранить кое-что в секрете?

Мой парнишка тащился следом за мной, молчаливый и слишком задумчивый даже по его меркам. Но я не собирался вызывать его на разговор. Меня занимали другие мысли.

Мой любимый агент, после Краули, угрюмо стоял у дверей, куря сигарету так, будто это доставляло ему удовольствие и вовсе не являлось зависимостью. Он давно заметил нас, но притворился, что не видит, пытаясь выиграть время, чтобы подготовить свое выступление. Он не был в восторге от того, что ему придется выполнять это мелкое поручение в моем присутствии, и хотел, чтобы я знал об этом.

Когда мы подошли достаточно близко, и дальнейшее притворство было лишено смысла, Гискард швырнул окурок в грязь и с привычной деликатностью оглядел меня с головы до ног, затем перевел взгляд на Воробья.

– Это кто? – спросил он почти вежливым тоном, но, словно опомнившись, тут же вернул на тонкие губы натренированную ухмылку.

– Разве не видно сходства? – Я выдвинул Воробья немного вперед. – Тот же благородный нос, та же грация и осанка – свидетельство благородных кровей. Вам было четырнадцать, вы были неразборчивы и неопытны, а она горничная, косолапая и с перекошенной челюстью. Когда ваши родители прознали о вашей связи, они упекли ее в монастырь, а плод вашей любви отправили за границу. – Я потрепал мальчишку за волосы. – Но теперь он вернулся. Думаю, вам обоим следует о многом поговорить.

Воробей слегка усмехнулся. Гискард неодобрительно покачал головой. Он презирал всякую театральность, если ее проявляли другие.

– Рад видеть, что вы сохранили чувство юмора. Я-то думал, при вашем нынешнем положении у вас не останется времени на ребячество.

– И не напоминайте, сегодня я уже дважды менял штаны.

Очевидно, продолжать подтрунивать без посторонней помощи Гискард был неспособен, и, осознав это, он направился внутрь здания.

– Подожди тут, я ненадолго, – велел я мальчишке. – И постарайся не делать ничего такого, за что Адольфус потом изобьет меня до смерти.

– Не говорите ерунды, – ответил он.

Я улыбнулся, дивясь его дерзости, но как будто обрадовался, что мальчик принимает мою вражду как свою.

– Я никогда не говорю ерунды, – сказал я, малец покраснел и потупил взор, а я вошел в здание следом за Гискардом.

Скрайеры – странный народ, странный настолько, что у них имеется собственный штаб, отдельный от Черного дома, и не только потому, что в их обязанности, помимо прочего, входит осмотр и вскрытие мертвых тел. Скрайеров привлекают для раскрытия тяжких преступлений, таких как убийства, покушения и изнасилования. Время от времени им удается получить представление, увидеть образы или ощутить обрывки воспоминаний, какие-то сведения, редко вполне вразумительные, но часто полезные. Гадатели не маги, во всяком случае, не в моем понимании. Они лишены дара воздействовать на физический мир, но наделены способностью его пассивного восприятия, особым чувством, которым обделено большинство из нас.

Должен сказать, обделено к счастью. Мир, в котором мы живем, – гадкое место, и мы должны быть благодарны тем шорам, что ограничивают наше представление о нем. Лучше трусливо скользить по поверхности, чем нырять в ядовитые глубины вод. Дар гадателей несовместим с нормальной жизнью, ибо подводные течения существования всплывают на поверхность в самый неподходящий момент. Те, кто рождается с этим даром, неминуемо попадают на государственную службу уже потому, что любая другая работа им не годится. Только представьте: вы продаете человеку туфли, и вдруг вас ослепляет видение о том, как он избивает своих детей или истязает жену. Жизнь этих людей – сплошная мука, и большинство скрайеров либо являются горькими пьяницами, либо находятся на грани умственного помешательства. Среди моих клиентов есть такие. В основном они берут корень уроборы, хотя иногда переходят на сильный наркотик, и тогда начальство их убирает; но бывает, что они и сами решают в конце концов огорчить руководство, бросаясь в реку или глотая за раз полпинты амброзии. И подобная судьба типична для людей этого сорта. Лишь немногие из них умирают естественной смертью.

Одним словом, они достаточно полезны как участники расследования, если только вы не слишком на них полагаетесь. Капризная вещь это их особое чувство, или второе зрение, и на каждую зацепку непременно получаешь два тупика с кирпичной стеной и один ложный след. Я как-то потратил месяц, облазив все дыры и щели в той части Низкого города, где проживают островитяне, а потом выяснилось, что человек, с которым я работал, никогда прежде не видел мирадцев и перепутал в своем видении коричный цвет кожи убийцы с шоколадным загаром моряка. С тех пор я перестал проводить в Коробке по многу времени, тем более что моего присутствия там, после того как я выкинул вышеупомянутого гадателя в окно первого этажа, никто не жаждал.

Я вошел в вестибюль. Привратник, престарелый островитянин, сполз с деревянной лавки, на которой мирно дремал, и начал отпирать внутреннюю дверь. Замков было много, да и возраст самого стражника застрял где-то на границе между почтенной старостью и седой древностью, так что у нас было время поговорить.

– С кем мы встречаемся? – спросил я.

Поняв, что он знает то, что неизвестно мне, Гискард немного приободрился.

– Криспин хотел, чтобы дело отдали в лучшие руки, и попросил назначить Мариеку. Помните такую? Она как раз начинала работать, когда вас увольняли.

– Не помню.

– Ее прозвали Ледяной Стервой.

Подобные шутки, женоненавистнические и примитивные, пользовались успехом среди остряков Черного дома. То, что я не засмеялся, похоже, слегка оскорбило Гискарда, и он сменил тему.

– Кстати, как это случилось?

– Как случилось что?

– Ваше увольнение.

Островитянин добрался до последнего засова и наконец открыл дверь, пыхтя над тяжелым железом.

– Я отравил принца-консорта.

– Принц-консорт жив.

– Правда? Тогда кого ж, черт возьми, убил я?

Гискард на мгновение задумался над моим ответом.

– Вам не следует позволять себе подобные вольности насчет королевского двора, – презрительно фыркнул он и, будто передумав продолжать разговор, круто развернулся и зашагал по мрачному каменному коридору.

Чем дальше в глубь здания мы продвигались, тем неприятнее становился запах: зловонная смесь плесени и человеческой плоти. Пройдя мимо полутора десятка дверей, Гискард вошел в одно из помещений.

Царивший в нем навязчивый порядок внушал впечатление распущенности ума так же надежно, как хаос: бесконечные ряды пронумерованных ящиков на пыльных полках и чистый пол, с которого можно было бы без страха подбирать пищу, если по каким-либо причинам вам приспичило бы расположить свой ужин прямо на нем. Кроме того, комната вовсе не производила впечатления рабочего помещения: ветхий письменный стол у дальней стены был совершенно пуст, на нем отсутствовали даже самые привычные мелочи – перо и чернила, бумаги и справочные книги, – которые указывают на рабочее место. Вполне можно было бы предположить, что это не более чем содержащееся в надлежащем порядке складское помещение, если бы не мертвое тело на стойке посреди комнаты и женщина, стоящая возле него.

Никто не назвал бы ее красавицей: кости слишком выпирали в тех местах, где хочется видеть плоть, но она могла бы попасть в категорию симпатичных, если бы не хмурое выражение лица, портившее все дело. Судя по росту и коже, настолько бледной, что на шее просвечивала голубая паутинка вен, женщина была ваалкой. И, как можно было предположить, родилась она не в крупном городе. Любопытно, какая цепочка событий привела ее сюда с холодного Севера и каменистых островов, населенных ее народом. Впрочем, многое в этой женщине постепенно начало казаться мне привлекательным: грациозная осанка, длинные и изящные руки, пряди рыжеватых волос, ниспадавших на плечи, – избыток физических достоинств, забитых хищной худобой тела. Когда отворилась дверь, женщина подняла голову и посмотрела на нас пронзительным взглядом пытливых, называемых по традиции голубыми, но в действительности бесцветных глаз, затем ее внимание снова вернулось к трупу, лежащему перед ней на столе.

Пожалуй, я согласился бы с тем, что происхождение ее прозвища было вполне объяснимо.

Гискард толкнул меня локтем, и я заметил, что усмешка вернулась к нему, словно мы только что обменялись какой-то шуткой, но мне он не нравился, да и на фиглярство у меня не было времени. Наконец Гискард заговорил:

– Скрайер Юйс?

Она проворчала что-то в ответ, продолжая записывать свои наблюдения. Мы ждали в надежде, что ей известны правила этикета, изложенные на бумаге, дабы не доверять ненадежной человеческой натуре. Когда стало ясно, что эти правила ей неизвестны, Гискард прочистил горло и продолжил. Утонченная манерность, с которой он извлек каплю мокроты, меня, в отличие от скрайера, впечатлила. Интересно, сколько же лет требовалось проучиться в школе, чтобы исполнить этот трюк с таким мастерством.

– Это…

– Я узнала вашего гостя, агент. – Она водила пером по бумаге так, будто мстила за какой-то безжалостный поступок прошлого. Затем, дав ясно понять, что завершение бумажной рутины для нее важнее нас, она наконец соизволила уделить нам внимание. – Я видела его здесь раньше, несколько лет назад.

Вот так сюрприз, такого поворота я не ожидал. Я хорошо запоминаю лица, очень хорошо. Это один из относительно немногих профессиональных навыков, которые у меня сохранились, несмотря на смену места работы. Шесть месяцев службы в Особом отделе, безусловно, были… наполнены суетой. Шакра знает, как я скучал по более активной деятельности.

– Так что представление необязательно. Но раз уж вы здесь, то, может быть, просветите меня, какого черта он делает у нас в Коробке? Судя по тому количеству раз, когда я слышала, как поносят его имя члены вашей организации, он больше не в милости у Черного дома?

Я тихонько хихикнул, отчасти потому, что слышать такое было забавно, отчасти потому, что хотел поставить ее в тупик. И в самом деле, моя реакция как будто смутила ее, способность наносить оскорбления впервые дала осечку.

Обдумывая ответ, Гискард поглаживал желтоватый пушок под носом. Он и сам толком не знал, что я там делал и кто решил включить меня в расследование, однако правила приличия и его невозмутимое чувство собственной важности не позволили ему признаться в своем неведении.