Текст книги "Одна маленькая ошибка"

Автор книги: Дэнди Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Я не знала, что ему ответить, но сердце отчего‐то забилось быстрее. Вот уж не думала, что кто‐то видит меня такой, учитывая, что я и сама себя такой не вижу.

– Спасибо, – улыбнулась я, довольная собой впервые за… да, за очень долгое время, и забрала у него бутылку. Наши пальцы на миг соприкоснулись, и меня накрыло жаркими, страстными воспоминаниями о том, как по дороге в эти домики мы остановились и я позволила Кристоферу сделать мне куннилингус на заднем сиденье «ниссана-микра», одолженного у его старшего брата, под Dani California, льющуюся из динамиков радио… Господи, какие же мы были молодые!

– Это личный визит или служебный? – спросила я, и голос прозвучал низко и хрипло. С чего он так внезапно охрип? Я же не изменщица. И никогда ею не буду. Просто не смогу.

– Личный. – Кристофер покосился на кольцо у меня на пальце и прокашлялся. – Ладно, я просто заглянул на минутку, передать тебе вино. Честно слово, Ада, ты сегодня молодец.

И с этими словами он ушел по дорожке прочь, сел в машину и уехал.

Я еще пару секунд смотрела ему вслед, прежде чем уйти в дом. Итан написал, что у него встреча в пятницу утром и он пока задержится в Лондоне. Так что я взяла бутылку вина, подаренную бывшим парнем, устроилась на диване и вылакала ее всю одна в своем большом, роскошном доме, стараясь не думать о тебе или о том, насколько я одинока.

Глава двадцать пятая

Двадцатый день после исчезновения

Элоди Фрей

На следующее утро Джек возвращается в «Глицинию», где его сразу встречает мое зареванное лицо. Он еще не успевает зайти, а я уже выскакиваю к двери и умоляю:

– Отвези меня домой, пожалуйста! Мне нужно вернуться. Я не могу больше здесь оставаться. Мне надо уехать. Я…

– Эй, эй, полегче! Что случилось?

Он сгребает меня в объятия и крепко прижимает к себе. Я всхлипываю, уткнувшись лбом ему в плечо, отчаянно жалея о том, что вообще приехала сюда. Не стоило мне соглашаться. Надо было собрать волю в кулак и отправиться домой, как только Джек выпустил меня из машины.

Он что‐то ласково бормочет мне в макушку, пока я орошаю его рубашку слезами. А потом отстраняюсь, но он так и не выпускает мои плечи, и это очень приятно – он такой теплый и сильный…

– В чем дело?

– Я видела новости. Там показывали телеобращение.

Джек напрягается.

– Родители выглядели такими расстроенными. Я просто невыносимо виновата перед ними. Нужно возвращаться домой. – В желудке снова начинает ворочаться ком, не давая нормально дышать. – Отвези меня обратно, пожалуйста. Я бы сама давно уехала, но у меня нет машины, и…

– Ты хочешь вернуться в Кроссхэвен?

Я киваю, и Джек смотрит мне прямо в глаза:

– Шутишь, что ли?

Его внутренний гнев проступает наружу – напрягаются мышцы, сжимаются пальцы у меня на плечах. Я уже открываю рот, чтобы попросить не давить так сильно, но Джек выпускает меня и, оттолкнув с дороги, проходит в дом.

Растерянная и смущенная, я не сразу отправляюсь следом. С кухни слышится раздраженный перестук дверей шкафчика, то открывающихся, то закрывающихся. Я решаюсь заглянуть туда. Джек стоит ко мне спиной, сжимая в руке стакан виски.

– Почему ты так разозлился?

– А сама‐то как думаешь, Элоди? – Он разворачивается, и я вижу, как играют у него желваки. Джек наклоняется ко мне, глядя в лицо: – Срань господня, я же говорил тебе, не смотри никакие новости про семью, совсем никакие! Так и знал, что ты начнешь домой проситься!

– Вообще‐то, я должна была «пропасть» всего на несколько дней, – напоминаю я, отступая на шаг назад, – а уже три недели прошло.

– Ты сама согласилась побыть здесь еще.

– Да, ведь ты сказал, что надо подождать, пока мои родители не согласятся провести пресс-конференцию. Ну вот, они ее провели, так что пора возвращаться домой.

– И как ты себе это представляешь, Эло– ди? – спрашивает Джек и добавляет нарочито-беззаботным тоном: – Завалишься такая домой, выпрыгнешь из машины: «Ха-ха, разыграла!» Или еще лучше: возьмешь фартучек и с утречка отправишься в «Кружку» на утреннюю смену, как будто вовсе не тебя половина чертовой страны все это время с собаками искала?

– Джек, не ерничай. Мы вполне можем действовать по плану: меня похитили, на преступнике была маска, лица я не разглядела.

Друг машинальным жестом ерошит собственные волосы и качает головой.

– Я хочу домой.

– Меня в полицейский участок таскали.

Я сглатываю, огорошенная такими новостями.

– Но ты же понимал, что тебя будут расспрашивать.

– Меня не расспрашивали, Элоди, меня допрашивали. – Он наливает себе еще виски.

– Но у тебя же безупречное алиби. Они не смогут доказать, что ты причастен.

– Тем не менее пытаются. Меня там вчера вечером шесть часов продержали, задавали одни и те же идиотские вопросы. – Джек от души прикладывается к стакану. – Меня подозревают.

У меня внутри все сжимается.

– Из-за чего?

– Без понятия. Но подозревают. И если ты появишься аккурат после того, как на меня как следует надавили, это будет выглядеть очень подозрительно. – Он неловко потирает затылок.

– Джек… мои родители абсолютно разбиты. Я должна их увидеть.

Он фыркает.

– Ты чего?

– Да ничего.

– В чем дело?

– Не бери в голову, Эл.

– Нет уж, рассказывай, что стряслось.

– Я не хочу причинять тебе боль, – сознается Джек после паузы.

Меня охватывает тревога.

– Джек, прошу тебя.

Он допивает остатки виски и смотрит в опустевший стакан, видимо решая, рассказывать или отделаться общими словами; он ведь знает, что я теперь не отстану.

– Это я убедил твоих родителей провести пресс-конференцию.

– Ясно…

– Твоя мать предпочитает отрицать очевидное. Даже насмотревшись на беспорядок в спальне и на паспорт, найденный при обыске, она настаивала, что ты просто уехала в отпуск. Видимо, поэтому и не хотела общаться с прессой. Я говорил ей, что надо выступить с обращением, и не только я один, но она никого не слушала. А потом я однажды зашел к вам и услышал, как твои родители разговаривают на кухне.

Я молчу, не перебивая его, потому что, судя по тому, как Джек напряженно поджимает губы, вот-вот услышу самое главное.

– И когда я услышал, о чем именно они говорят, у меня перед глазами почернело. Я был вне себя. – Он сжимает стакан с такой силой, что костяшки пальцев белеют, но когда я утешающе касаюсь его руки, слегка ослабляет хватку. – У нас вышел знатный скандал, Ада вызвала полицию, и вот тогда меня на допрос и потащили.

Я изумленно замираю, не в силах поверить.

– Ты поссорился с моими родителями?

– Ага. – Джек пристыженно отводит глаза.

– Но из-за чего? Что они такого сказали?

Хоть я совершенно не представляю, из-за чего они могли поругаться, меня не оставляет подозрение, что жизнь после этого уже не будет прежней. Я сжимаю пальцы Джека, молчаливо подталкивая его продолжать рассказ. Я хочу услышать ответ.

– Они сказали: мол, какое счастье, что это не Ада пропала.

У меня едва не встают дыбом волосы.

«Какое счастье, что это не Ада пропала».

Джек продолжает что‐то говорить, губы шевелятся, но я ничего не слышу сквозь шум крови в ушах.

«Какое счастье, что это не Ада».

Друг забирает пустой стакан у меня из руки и набирает в него воды из-под крана.

«Какое счастье, что это не Ада».

Он сует стакан мне, но у меня не получается его взять. Руки не слушаются.

Я вовсе не хотела соревноваться с сестрой, но мои родители хорошенько постарались. Они годами взваливали мне на плечи все больше ожиданий. Это ты у нас умница. Это ты должна добиться успеха. Это ты должна больше сделать, большего добиться. А потом Ада вышла замуж за Итана, а я бросила карьеру в Лондоне, и родители ясно дали понять: я проиграла в соревновании. Разочаровала их.

Мои друзья никогда не принимали всерьез мои жалобы о том, что Аду родители любят больше, и наперебой заверяли, что всякий думает, будто брата или сестру любят больше, а на самом деле мама и папа, как и любые родители, любят нас одинаково, потому что все родители любят детей одинаково. У них может быть любимый цвет, любимое время года, но не бывает любимого ребенка. Тот, у кого нет собственных детей, даже представить не может, что такое возможно. Понятно, что ни один родитель не сумеет ответить на вопрос, кого из детей он бросится спасать первым в случае смертельной опасности. Но мои родители, судя по всему, точно знают, кто у них любимый ребенок. Им даже вопросов об опасности не задавали, а они свой выбор уже сделали.

Джек был прав: первенца всегда любят больше.

– Элоди? – Джек убирает мне от лица свесившиеся волосы. – Прости, мне не стоило рассказывать.

– Все в порядке.

– Мне было очень неприятно слушать, как ты их жалеешь, когда они такого наговорили. Я просил Мередит надеть что‐нибудь черное, приглушенное, это было бы уместно, но им с Адой захотелось ярких цветов. Кричащих. – Он фыркает, морщась от одних воспоминаний. – Ты в курсе, что вечеринку в честь беременности Руби никто отменять и не думает? Они только о ней и говорят. Ну да, они за тебя переживают, но и вполовину не так сильно, как я ожидал. Так что им не так уж и повредят еще несколько дней без тебя. Может быть, если поиски затянутся, они наконец‐то проникнутся ситуацией.

Я в ярости, и это куда приятнее, чем ощущать себя нелюбимой и сломленной. Забрав стакан у Джека, я заявляю:

– Ты прав. Пусть катятся к черту, – и одним глотком выпиваю обжигающий виски.

Весь остаток дня и до поздней ночи Джек изо всех сил пытается поднять мне настроение, но я как жена Пигмалиона, вырезанная из слоновой кости. Абсолютно безжизненная. Джек говорит, что я любима. Старательно убеждает в этом, но мои уши – две закрытые раковины, не способные слышать. Тогда он вытаскивает с чердака старый проигрыватель, принадлежавший Кэтрин, и виниловые пластинки. Устроившись на ковре в гостиной, мы пьем вино и слушаем музыку нашей юности. Джек пытается создать атмосферу тех времен, когда все было гораздо проще, когда мы не изображали похищение, не прятались от полиции. Слушая, как The Temptation поют свою My Girl, я начинаю размякать, как свечной воск. Когда я была маленькой, мы с мамой танцевали под эту песню в гостиной – только вдвоем, – и я надевала ее белые туфли на шпильках.

Я понимаю, что вот-вот расплачусь.

Джек гладит меня по волосам, и я опускаю веки, чтобы не дать воли слезам.

После смерти Ноа Джек остался единственным во всем мире, кто по-настоящему меня любит.

Эта мысль накатывает, а затем исчезает, одновременно утешая и огорчая еще больше.

Глава двадцать шестая

Двадцать пятый день после исчезновения

Адалин Арчер

После телеобращения наша жизнь стала невыносимо насыщенной. Маме с папой каждый день приходят десятки писем самого разного содержания – от сочувственного до жестокого. У нас была возможность отдавать их сначала в участок, чтобы полицейские первыми вскрывали и читали все послания, но мама отказалась. Она хочет сама читать их все. Каждое письмо до единого.

Чаще всего люди пишут о том, что они мысленно поддерживают нас и молятся о благополучном исходе поисков; пара человек поведала, что у них тоже пропали родные; несколько записок пришло от психов, которым нравится врать, что они якобы держат тебя на чердаке, закованную в цепи. Такие послания я передаю в полицию. Странно думать, что одно из них может оказаться чистосердечным признанием от твоего настоящего похитителя, а я его держала в руке.

Несколько недель мне никак не удавалось заставить маму вернуться из выдуманного мира и признать, что тебя похитили, но теперь, когда она все‐таки посмотрела правде в глаза, мне начинает казаться, что лучше бы она и дальше жила в своих фантазиях. Теперь она постоянно плачет, выносит всем мозг и без конца читает в интернете статьи о пропавших людях, а потом начинает их пересказывать – к месту и не к месту.

Пару дней назад мы заглянули к Кэтрин на чай с пирогом. И мама неожиданно выдала:

– В Великобритании каждый год пропадает около ста тысяч человек.

– Господи, – охнула Кэтрин, и в гостиной повисла гнетущая тишина.

И я вот о чем подумала: это ведь огромное количество. Пропадающие люди – как заколки-«невидимки», постоянно куда‐то неожиданно деваются, а вот куда именно?

Когда я вчера забежала к родителям, мама сообщила:

– Знаешь, а людьми в качестве сексуальных рабов торгуют не только в других странах, у нас такое тоже происходит.

Папа теперь по вечерам уходит надолго гулять. Говорит, ему так лучше думается, а я уверена, что он ищет тебя. Он тут как‐то пришел ко мне домой вечером, принес ящик с инструментами и начал чинить всякие вещи, которые на самом деле чинить вовсе не требовалось.

– Я заказал для тебя уличный сенсорный фонарь, – заявил он.

– У меня есть.

– Этот лучше. Ярче.

– Мне не нужен такой яркий.

– Его завтра привезут.

– Вовсе не стоило.

– У тебя собственное жилье, а не съемное. В чем проблема?

– Никаких проблем, просто…

– Вот и дай мне прикрутить чертов фонарь, ладно?

Я посмотрела на папу и в очередной раз подумала о том, как он постарел после твоего исчезновения. В детстве я считала, что его даже автобус сбить не сможет. И детская вера в папину неуязвимость так никуда и не делась – до сего дня, когда мне начало казаться, что его даже ветер переломит. Папа у нас практичный и воли эмоциям не дает; если я в кого и уродилась в нашей семье, то в него. Если бы мы с тобой поменялись местами, если бы он пришел поздно вечером не к моей двери, а к твоей, горя отчаянным желанием хоть что‐нибудь сделать, хоть что‐нибудь исправить, ты бы крепко обняла его и целовала бы до тех пор, пока он не начнет ворчать и шутливо отпихивать тебя. Но я не ты, а тебя здесь нет.

– Хорошо, – ответила я. – Значит, придешь завтра и прикрутишь.

Он кивнул.

– А я… м-м-м, приготовлю что‐нибудь поесть к твоему приходу, ладно?

Еще один короткий кивок. Вот так мы и справляемся. Он прикручивает лампочки, я готовлю обеды.

А на следующее утро, когда я пошла в супермаркет закупиться продуктами перед папиным приходом, меня одиннадцать раз по дороге остановили люди, узнавшие меня в лицо. Одиннадцать. Когда я из «мисс Фрей» стала «миссис Арчер», это был мой сознательный выбор. А вот в «сестру той пропавшей женщины» я превратилась безо всякого на то желания.

Как и в случае с письмами, цели у любопытных были разные: некоторым хотелось узнать сенсационные подробности, поэтому они подходили совсем близко и заговорщическим шепотом уточняли, нет ли новостей. Другие сочувственно кивали и поддерживающе улыбались, заверяя, что мысленно они с нами. А вот кликуш всяких переносить очень трудно: когда тетки средних лет в слезах и соплях налетают на меня с объятиями и начинают завывать, как им жаль и как это все ужасно, я становлюсь жесткой, как гладильная доска. И похоже, их заметно озадачивает и разочаровывает, что я не желаю рыдать вместе с ними. В общем, я решила, что продукты теперь буду заказывать на дом через интернет.

К тому моменту, когда наконец приехали родители, я успела заварить чай и разложить печенье. Мама очень любит шоколадное печенье из «Вайтроуз», которое я обычно покупаю для гостей. А папа, как обычно, поворчал, что в «Лидле» можно купить точно такое же, только в разы дешевле, но все равно достал из коробки три штучки и положил себе на блюдце.

Он еще даже не успел достать шуруповерт, когда в дверь постучали: Кристофер и детектив Риттер принесли дурные вести. Тот нарисованный по описанию портрет, распространявшийся по всем каналам, помог напасть на след преступника. Кто‐то заметил мужика возле собственного дома и вызвал полицию.

И на этот раз сталкер не успел убежать. Им оказался разнорабочий по имени Дэвид Тейлор, сорока одного года от роду. Джек – единственный из нас всех, кто видел этого Тейлора вблизи, так что сегодня утром его вызвали в участок для опознания.

Мама опять заблеяла, как овечка, потерявшая ягненка:

– Элоди, Элоди! Вы ее нашли? Где она?

Она как будто не замечала, как хмурятся нежданные гости. Одного взгляда на Кристофера хватило, чтобы понять: тебя еще не нашли.

– Мы допросили подозреваемого и обыскали его дом, – сообщил Риттер. – К сожалению, обыскать его машину не удалось. Она пропала.

– Пропала? – переспросила я.

– Да, мистер Тейлор отказывается сознаваться, куда она делась.

– Но он ведь мог увезти Элоди на ней, – продолжила я. – Может, он держал мою сестру в этой машине.

Риттер натянуто улыбнулся.

– Мы делаем все возможное, чтобы отыскать автомобиль.

Кристофер, коротко переглянувшись с коллегой, прокашлялся.

– Мистер Тейлор утверждает, будто кое-кто заплатил ему за преследование Элоди.

Все изумленно замолчали, а затем наперебой принялись задавать вопросы. Так мы узнали, что, по словам твоего сталкера, заказчик отыскал его через сайт с объявлениями о найме и всегда платил наличными, оставляя деньги под мусорным баком сразу за стадионом для регби – там, где на километр вокруг нет ни одной камеры. Деньги, как уверяет Дэвид, всякий раз оказывались упакованы в пленку вместе с распечатанными инструкциями, которые полагалось сжечь после прочтения. Полицейские намеревались проверить его банковский счет, не поступали ли туда периодически крупные суммы денег, но даже если поступали, это никак не подтверждало правдивость показаний Тейлора, особенно если учесть, что никаких распечаток, на которые он ссылался, не сохранилось. Если он планировал тебя похитить, то мог продумывать убедительную историю несколько месяцев, прежде чем воплотить замысел в жизнь.

– Интересно, как звучал текст вакансии – «Требуется психопат для преследования молодой женщины»? – раздраженно поинтересовалась я. Вопрос был риторический.

– Нет, конечно, – сухо откликнулся Риттер. – Мистер Тейлор утверждает, что объявление звучало весьма расплывчато, нечто вроде «оплачиваемый проект по наблюдению за птицами».

Все умолкли, потому что сказать на это и впрямь было нечего.

– Извращенное у кого‐то чувство юмора, – заметила я наконец.

– А где сейчас этот Дэвид? – спросил папа.

– Мы отпустим его сегодня вечером, – ответил Кристофер.

– Отпустите?! – вскипел папа.

– Да, сэр. – Кристофер кивнул. – А как только появятся новые улики, заберем опять.

– Если потребуется, – уточнил Риттер.

С этими словами они ушли. У самого порога Кристофер оглянулся – и было видно, как ему совестно, что он не смог вернуть тебя домой.

После визита полицейских мама места себе не находила. Она расхаживала вокруг кофейного столика так долго, что я уже забеспокоилась, не протопчет ли она дорожку в паркете. Пастуший пирог так и остался дожидаться на кухне. Я подумывала все‐таки накрыть стол, но ни у кого явно не было настроения для еды, так что я села и постаралась принять как можно более спокойный вид. Однако постоянно прокручивала в голове слова Кристофера и Риттера. Пальцы чесались набрать номер Кристофера и уточнить, не хочет ли он рассказать еще о чем‐нибудь.

Папа позвонил Джеку и попросил его прийти. Тот явился через полчаса, извинившись за отсутствие Кэтрин – у той опять началась мигрень. Я помню Кэтрин совсем другой: сильной, неунывающей и не стесняющейся высказываться прямо. После смерти Джеффри она будто поблекла, потускнела вся; такое ощущение, что на нее через кальку смотришь. Боюсь, то же самое случится с нашими родителями, если мы тебя так и не найдем, Эл. Или найдем мертвой.

Джек ничего нового рассказать не смог. Он устроился на диване между нашими родителями, вынудив меня в одиночестве занять кушетку напротив. Джек охотно отвечал на все вопросы, долго извинялся за то, что не сообщил о вызове в полицейский участок: детективы велели ему не распространяться, и он подчинился их требованию, чтобы не мешать следствию.

А потом он добавил:

– Мне предлагали пообщаться с журналистами. Дать интервью. Я не хочу примазываться к вашей истории и предпочел бы не светиться в прессе, но мне сказали, что для поисков Элоди необходимо как можно больше шумихи.

Джек посмотрел на маму с папой, молчаливо спрашивая совета, но я была уверена, что он уже давно согласился.

Такие мужчины, как Джек, никогда не откажутся от лишнего внимания. Ему жизненно необходимо восхищение, потому что всякая женщина, падающая к его ногам, позволяет почувствовать хотя бы чуточку той любви, которую ему в свое время недодал отец. Так что Джек ни за что не упустил бы возможность выступить в роли красивого и заботливого друга прекрасной похищенной девушки, ведь это просто‐таки идеальный способ вызвать любовь всей страны. Представляю, с каким лицом ты бы сейчас читала эти строки: прищурившись и сверля бумагу таким взглядом, что еще вот-вот – и та вспыхнет. А если серьезно, Эл, как мне кажется, Джека ты привлекаешь именно тем, что так и не кинулась ему на шею, подобно всем прочим девчонкам. Еще с тех пор, когда вы были подростками. Учитывая его ненормальную тягу все контролировать, не сомневаюсь, что его это невероятно бесит.

Может, бесит настолько, чтобы причинить тебе вред?

Может, настолько, чтобы нанять человека, который выследит и похитит тебя?

Конечно же, мама с папой стали убеждать Джека сделать заявление. Они обнимали его, хлопали по спине и благодарили за все, что он сделал.

Позже, когда мама прилегла в гостевой, а я складывала в посудомойку скопившиеся кружки – мы выпили чуть ли не целое ведро чая, – из коридора послышался раздраженный голос отца:

– …Почему она ничего нам не рассказала?

Повисла пауза. Я тихонько вышла из кухни в столовую и услышала, как Джек что‐то отвечает тихим утешающим тоном.

– Да как он посмел? – громко и зло воскликнул папа.

Я вышла в коридор. Папа коротко оглянулся в мою сторону, рывком открыл дверь и вышел, даже не попрощавшись. И не позвав с собой маму. Я в панике бросилась следом, пытаясь его дозваться, но папа решительно направился куда‐то вниз по улице.

Спиной ощутив чужой взгляд, я повернулась.

– Что ты ему наговорил, Джек?

– В смысле? – бесстрастно откликнулся тот.

– Он расстроился.

– У него дочь пропала, – Джек пожал плечами, – естественно, он расстроен.

– Что ты ему наговорил?

Джек шагнул вперед и оказался слишком близко. А потом медленно, членораздельно, позволяя мне читать по губам, проговорил:

– Давай так: я пойду искать Мартина, а ты пойдешь на кухню и поставишь чайник.

Он решительно развернулся и вышел следом за папой, а я осталась стоять, кипя от гнева.

Я никогда не доверяла Джеку. Он двуличный человек, и, кажется, я единственная, кому он показал свое истинное лицо. Наша семья буквально расползается по швам, и хотя пропала ты, именно Джек увлеченно щелкает ножницами, помогая семейным узам побыстрее исчезнуть.