Текст книги "Дети ночи"
Автор книги: Дэн Симмонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Сны крови и железа
Враги всегда недооценивали меня. И им всегда приходилось жестоко расплачиваться за это.
Осенний свет проникает сквозь небольшие окна моей спальни, перемещается по шероховатой белой стене, по широким половицам, по смятому покрывалу на моей кровати… По моей тюрьме.
Я умираю здесь уже много лет, целую вечность. Они перешептываются между собой, думая, что я не слышу тревоги в их голосах. Я знаю о существовании некоторых трудностей с церемонией передачи Власти – Церемонией Посвящения. Они боятся сказать мне об этих трудностях; боятся расстроить меня и ускорить уход в небытие. Они боятся, что я умру до Церемонии.
Не думаю. Привычка жить, какую бы боль это ни причиняло, не так легко исчезает после стольких веков. Я не могу больше ходить, едва шевелю рукой, но мое проклятое тело продолжает попытки самовосстановления, хоть я и не участвовал в Причастии после возвращения домой более полутора лет тому назад.
Наверное, я скоро спрошу, о чем эти разговоры шепотом, что за тревожная суета вокруг. Наверное, это мои враги снова поднимают голову. А враги всегда недооценивали меня.
Мое правление началось в августе 1456 года, и церемония коронации проходила в соборе Тырговиште, в том городе, где правил мой отец. Я сам придумал себе титул: Князь Влад, Сын Влада Великого, Суверен и Властитель Угро-Валахии и Герцогств Амлас и Фэгэраш. После моего побега от султана и в знак признания моего союза с боярами Трансильвании Янош Хуньяди решил, что будет мудро с его стороны организовать возвращение Дра-кулы на трон.
Поначалу мой голос звучал мягко, умиротворяюще. В письме, адресованном мэру и членам городского совета Брашова через месяц после моего восхождения на престол, я воспользовался изысканнейшей латынью, обращаясь к ним как к «honesti viri, fratres, amici et visini nostri sinceri», то есть как к «честным мужам, братьям, друзьям и добрым соседям». Через два года большинство жирных бюргеров будут извиваться на кольях, куда я их посажу.
Мне приятно, что даже бездна минувших лет не стерла из моей памяти то пасхальное воскресенье года 1457-го. Я пригласил бояр с женами – тех, что считали, будто я правлю по их милости, – на великий праздник в Тырговиште. После пасхальной службы мои гости проследовали в зал, где для них и их жен были накрыты столы с изысканнейшими яствами. Я позволил им закончить пир. Потом появился сам, верхом, сопровождаемый сотней преданнейших воинов. Это был чудесный весенний день, гораздо теплее обычного. Небо было синим, ужасно синим. Я помню, как бояре приветствовали меня, как их жены махали кружевными платочками, а дети забирались на плечи, чтобы получше разглядеть своего благодетеля. В ответ на их приветствия я снял шапку с перьями. Этого сигнала ждали воины.
Самых старых бояр с женами я приказал посадить на колья, установленные за городской стеной, в то время как ничего не подозревавшие глупцы находились на службе. Этот вид казни не являлся моим изобретением – иногда к нему прибегал мой отец, – но после того дня я стал известен под именем Влад Цепеш – Влад Про-калыватель. Не могу сказать, чтобы мне не нравился этот титул.
В то время как пожилые бояре и их жены еще извивались на кольях, я погнал толпу бояр покрепче к своему замку на реке Арджеш, милях в пятидесяти от города. Слабые не выдержали трехдневного перехода без пищи, но в них я и не нуждался. Оставшихся в живых – самых сильных – я заставил отстраивать Замок Дракулы.
Замок был старым и заброшенным, с полуразрушенными башнями, с обвалившимися стенами. Я набрел на него и прятался здесь, когда спасался бегством от султана и Хуньяди, и тогда же на этом месте решил отстроить его уже как Замок Дракулы, дабы в будущем он стал моим гнездом и последним прибежищем.
Местоположение замка было превосходным: на высоком уступе над рекой Арджеш, прорезавшей глубокое ущелье из Валахии через горы Фэгэраш до юга Трансиль-вании. Через Арджеш к замку вела единственная дорога – узкая, опасная даже в лучшее время года, легко защищаемая. Никакой неприятель – ни турок, ни христианин – не сможет незамеченным проникнуть ко мне.
Но сначала его надо восстановить.
Вдоль реки были построены печи для обжига кирпичей, и оттуда они подавались вверх от мужчины к мужчине или от женщины к женщине по живой цепочке, состоявшей из бояр-рабов, вызывавших изумление у местных крестьян своим видом, поскольку на них все еще оставались лохмотья праздничных боярских нарядов.
Под моим руководством на этих древних сербских развалинах были отстроены пять башен, две из которых возвышались над вершиной горы, а три прочие находились пониже, с северной стороны. И без того толстые стены стали вдвое толще за счет кирпича и камня, чтобы выдержать самый мощный обстрел турецких пушек. Наружные стены имели не менее восьмидесяти футов в высоту, а поскольку они являлись продолжением утеса, то казалось, что замок окружен сплошной тысячефутовой стеной. Центральные внутренние дворы и донжоны уместились в пространстве между огромными башнями, согласуясь с неровностями вершины утеса, имевшей в самом широком месте не больше сотни футов. Огромный земляной вал протянулся от южной стороны скалы, и лишь деревянный мостик вел от того вала до привратной башни. Центральная часть моста всегда была поднята и сконструирована таким образом, что ее можно было не только опускать для прохода в замок, но и в случае необходимости сбрасываться в ущелье. Для этого достаточно было обрубить два толстых каната.
Посреди Замка Дракулы я заставил нескольких невольников-бояр углубить колодец, чтобы он опускался на тысячефутовую глубину до подземного притока Ардже-ша. Этот невидимый глазу поток прорезал в скале полости, и я велел устроить из того колодца подземные ходы до пещер, выходивших к Арджешу в тысяче футов ниже по течению. Даже в наши дни, как мне рассказывали, местные крестьяне называют пещеры вдоль реки pivnita, или «подвал». Воистину, все эти подземные ходы, подземные части башен, пещеры и пыточные камеры можно было назвать «подвалом» Замка Дракулы.
Не многие из бояр дожили до окончания продолжавшихся четыре месяца работ. Я приказал посадить их на колья рядами на утесах, выходивших в сторону деревни.
Летом 1457 года я перешел Карпаты по перевалу близ Брана. Хуньяди завяз в жестокой битве с турками под Белградом, но у меня оставались и другие долги. На равнине вблизи Тырговиште я атаковал отступавшее войско Владислава II, убийцы моего отца. Я разгромил его одной атакой. Когда он молил о пощаде, я вогнал ему снизу в подбородок меч, который пронзил его мозг и вышел из темени. Его череп я вывесил до конца лета на вершине самой высокой стены Тырговиште. Об этом слагали песни. Я испил Причастие из обезглавленного тела Владислава.
Имя моим врагам – легион. С самого начала я знал, что должен каждому внушить уважение и страх, если хочу выжить.
В ту зиму генуэзские посланцы при моем дворе сняли шляпы, но оставили на головах скуфейки. Когда я вежливо поинтересовался, почему они остаются в моем присутствии с покрытой головой, один из них ответил: «Таков наш обычай. Мы не обязаны снимать скуфейки ни при каких обстоятельствах и ни перед кем, будь это сам султан или император Священной Римской империи».
Я помню, как рассудительно покивал.
«По правде говоря, мне хотелось бы признать ваш обычай», – сказал я наконец.
Посланцы заулыбались и поклонились, так и не сняв скуфейки.
«И усугубить его», – добавил я.
Я кликнул стражников, выбрал самые длинные гвозди, какие только нашлись, и велел вбивать их по кругу, по краям скуфейки в череп каждому визжащему посланцу. По первому гвоздю я вбил сам, приговаривая, как молитву: «Смотрите, как Влад Дракула усугубляет ваш обычай».
Ко мне привели женщину, нарушившую мой указ, предписывавший всем девицам княжества сохранять девственность до получения позволения владетельного князя лишиться ее. Я выбрал железный штырь длиной пять футов и держал его над огнем, пока он не раскалился докрасна. В то время как за мной наблюдали присутствовавшие на ужине гости, в том числе и послы шести соседних государств, я ввел докрасна раскаленный штырь во влагалище той женщине, а затем протолкнул его дальше, через ее внутренности, пока он не вышел в разинутый в вопле рот.
Я укрепил остров Снагов к северу от деревни Бухарест, расширив и достроив находившийся там древний монастырь. В центральном зале я велел выложить пол из квадратных плит красного и черного цвета в шахматном порядке. Потехи ради я приказал группе придворных бегать по этому полу, в то время как оркестр играл быструю мелодию, а воины окружили зал по периметру, выставив копья внутрь, чтобы никто не сбежал. Каждый из придворных должен был выбрать себе одну плиту.
К концу мелодии я опустил тяжелый рычаг. Несколько плит откинулись вниз, открывая кричащим придворным путь в ловушку, на дне которой, на тридцатифутовой глубине, торчали заостренные колья. Почти пять столетий спустя, в 1932 году, один мой приятель-археолог прислал мне фотографии с раскопок на острове Снагов: еще видны были остатки кольев, еще лежали сложенные ровными рядами черепа.
На третью зиму после восстановления Замка Дра-кулы одна из моих наложниц заявила о своей беременности, надеясь получить преимущество перед своими товарками. Заподозрив, что она лжет, я предложил ей подвергнуться испытанию. Когда она отказалась, я велел привести ее в главный зал, где собрался весь двор. Она клялась в любви, уверяла, что сожалеет о своей ошибке, но я приказал телохранителям приступать. Они распороли ей чрево от лобка до грудины, отвернув в стороны мышцы и плоть, пока она извивалась, еще живая.
«Засвидетельствуйте все это! – кричал я, обращаясь к присутствующим, которые застыли вокруг с побелевшими лицами. Слова мои эхом отдавались от каменных стен. – Пусть весь мир видит, каков был Влад Дракула!»
Глава 19
Боль Кейт осознала раньше, чем что бы то ни было. Она не понимала, кто она, где она и почему мир состоит лишь из бесчисленных клинков боли, вонзающихся в тело.
Она поднималась с огромной глубины, ощущая воду поверх лица на дне… на дне чего?… после падения – единственного, казалось, что осталось в ее памяти из предыдущей жизни. Она вспомнила, как вынырнула из воды, как начала карабкаться вверх, держа за спиной поврежденную левую руку, пробираясь через грязь, крапиву, раскрошенную труху осины, колючий пиньон…
«Я помню огонь. Я помню запах пожарища. Я помню другие тела при свете санитарных и пожарных машин…»
Кейт судорожно глотнула воздух и очнулась, ошеломленно моргая. Белый потолок. Белая кровать. Вмятый мешочек действующей капельницы. Белые стены и серые медицинские мониторы.
Отец О’Рурк наклонился ближе и коснулся ее неповрежденной руки над пластиковым браслетом капельницы.
– Все хорошо, – шепнул он.
Кейт попыталась что-то сказать, но обнаружила, что язык совсем пересох, а губы сильно опухли. Она отчаянно замотала головой из стороны в сторону.
На бородатом лице священника промелькнула обеспокоенность, а глаза подернулись печалью.
– Все хорошо, Кейт, – снова прошептал он.
Она опять мотнула головой и провела языком по губам. С таким же успехом можно было попытаться говорить с набитым ватой ртом, но ей все же удалось издать какие-то звуки. Нужно было успеть кое-что объяснить О’Рурку, прежде чем она снова провалится в забытье под действием боли и лекарств.
– Нет, – прохрипела она после долгих усилий.
О’Рурк обхватил ладонями ее здоровую руку Она попыталась повернуться и услышала, как капельница задребезжала на стойке.
– Нет, не хорошо. Не хорошо.
О’Рурк кивнул, продолжая сжимать ее руку. Он понял.
Кейт перестала сопротивляться и позволила водовороту увлечь ее на самое дно.
Молодой детектив – лейтенант Петерсон, как вспомнила Кейт, несмотря на пелену от боли и лекарств, – пришел утром. Сержант постарше, с печальным лицом, остался стоять у двери, а лейтенант уселся в пустовавшее кресло для посетителей.
– Миссис Нойман?… – окликнул ее детектив.
Он жевал мятную жвачку, и ее щелканье на зубах напомнило Кейт звук, который издавала ее левая рука, когда она карабкалась вверх прошлой ночью. «Нет, позапрошлой, – поправила она себя, собрав все силы, чтобы сосредоточиться. – Сегодня суббота. Был четверг, когда закончилась твоя жизнь. Сегодня же суббота».
– Миссис Нойман?… Вы не спите? Кейт кивнула.
– Вы можете разговаривать? Вы меня понимаете?
Она снова кивнула.
Лейтенант облизнул губы и оглянулся на сержанта, который задумчиво стоял у двери.
– Тогда, миссис Нойман, у меня к вам несколько вопросов, – сказал лейтенант, открывая небольшой блокнот.
– Доктор, – произнесла Кейт. Он поднял брови.
– Вы хотите, чтобы я позвал доктора? Вам нехорошо?
– Доктор, – повторила Кейт, скрипя зубами от боли в челюсти и шее. – Доктор Нойман.
Лейтенант слегка закатил глаза и щелкнул шариковой ручкой.
– Хорошо… доктор Нойман, не расскажете ли мне, что произошло в четверг вечером?
– Вы расскажите, – проскрипела Кейт. Лейтенант уставился на нее.
Она перевела дух. Прошло несколько часов после последнего укола, и сейчас все тело пронзала неимоверная боль.
– Скажите мне, что произошло, – проговорила она. – Том погиб? Джули погибла? Ребенок погиб?
Лейтенант поджал губы.
– Миссис Нойман… сейчас мы должны сосредоточиться на том, чтобы выяснить некоторые подробности, необходимые для расследования. Вам нужно постараться выздороветь. Скоро должен прийти ваш знакомый священник, отец… как там его?…
Кейт с поразившей лейтенанта силой схватила его за запястье здоровой рукой.
– Том погиб? – проскрежетала она. – Джули погибла? Ребенок погиб?
Петерсон с трудом расцепил ее пальцы.
– Послушайте, миссис… доктор Нойман. Моя работа состоит в том, чтобы выяснить как можно больше…
– Да, – сказал пожилой сержант, переведя взгляд на Кейт. – Да, доктор Нойман. Ваш бывший муж и мисс Стрикленд погибли. И, боюсь, ваш приемный сын тоже погиб во время пожара.
Кейт закрыла глаза. «Те тела на носилках, когда в отсветах пожара меня грузили в машину… Угольно-черная кожа, раздвинутые почерневшие губы, сверкающие зубы… и маленькое тело в прозрачном пластиковом мешке для маленьких тел… Мне это не приснилось».
Кейт открыла глаза и успела перехватить взгляд, которым детектив Петерсон наградил сержанта. Явно раздраженный, лейтенант повернулся к ней.
– Мои соболезнования, доктор Нойман. – Он снова щелкнул ручкой. – А теперь расскажите, пожалуйста, все, что сможете вспомнить о том вечере.
Стараясь удержаться на поверхности накатывавших одна за другой волн боли в руке и голове, преодолевая водовороты, которые грозили затянуть ее обратно, вниз, в темную, готовую принять и поглотить глубину, Кейт начала рассказывать все, что помнила, старательно выговаривая каждое слово.
Когда она открыла глаза, была уже ночь. Белый ночник в стеклянной панели над ее головой служил единственным источником света. О’Рурк опустил книгу, которую читал, и придвинул кресло поближе. На нем был тот же свитер, что и в Бухаресте.
– Привет, – шепнул он.
Кейт находилась между сознанием и забытьем. Она постаралась прийти в себя.
– Это из-за повреждения головы, – тихо пояснил О’Рурк. – Доктор рассказывал о последствиях сотрясения мозга, но вы, кажется, были без сознания и не слышали его объяснений.
– Не мертвый, – с усилием проговорила Кейт. О’Рурк прикусил губу, потом кивнул.
– Да, вы живы.
Она сердито тряхнула головой.
– Ребенок… Джошуа… – Почему-то у нее заболела челюсть при звуке «дж» в имени сына, но она все равно его произнесла: – Джошуа… не мертвый.
О’Рурк сжал ей руку. Кейт не ответила на его пожатие.
– Не мертвый, – повторила она шепотом на тот случай, если вдруг кто-нибудь из людей в черном притаился за шторой или за дверью. – Джошуа… – От боли у нее закружилась голова. – Джошуа не умер.
О’Рурк промолчал.
– Вы поможете, – прошептала она. – Обещайте.
– Обещаю, – ответил священник.
Когда в воскресенье утром пришел Кен Моберли, Кейт была одна. Превозмогая боль, она собралась с силами, намереваясь поговорить с ним, но, едва увидев его лицо, поняла, что сейчас ей будет еще хуже. Даже выражая соболезнования, Моберли весь так и светился фальшивым оптимизмом и напускной бодростью.
– Слава Богу, что вы уцелели, Кейт! – воскликнул он, поправляя очки и вертя в руках принесенный букет цветов. – Слава Богу, что вы живы!
Кейт приложила ладонь к толстому слою бинтов на правом виске. От этого вроде предметы в палате не так плясали перед глазами.
– Кен, что случилось? – Она с удивлением отметила, что собственный голос уже не кажется ей чужим.
Он так и застыл у вазы, в которую собирался поставить цветы.
– Что случилось, Кен? Ведь что-то еще было. Скажите. Пожалуйста.
Моберли обмяк. Он придвинул кресло и рухнул в него. Когда он начал говорить, на глазах у него за стеклами очков выступили слезы.
– Кейт, кто-то вломился в лабораторию в тот же вечер, когда… в тот же вечер. Они устроили погром в биолаборатории, сорвали печати, сожгли бумаги, разбили компьютеры, украли дискеты…
Кейт продолжала слушать. Только из-за оборудования и программ он не стал бы плакать.
– Чандра… – Его голос прервался.
– Они убили ее, – сказала Кейт. Это не было вопросом.
Моберли кивнул и снял очки.
– ФБР… Ох, Кейт, простите ради Бога. Врач и психолог сказали, что вам пока не нужно об этом говорить, а…
– Кого еще? – спросила Кейт, положив ладонь на его
руку.
Моберли судорожно вздохнул.
– Чарли Тейта. Они с Сьюзен еще работали, когда налетчики проникли туда, миновав охрану.
– Что с культурами вируса Д? С образцами крови Джошуа? – спросила Кейт, поморщившись от боли, которую ей по-прежнему причинял звук «дж».
– Уничтожены, – ответил Моберли. – ФБР считает, что их спустили в канализацию еще до поджога.
– А клонированные копии? – Глаза Кейт закрылись, и она увидела Сьюзен Маккей Чандру, склонившуюся над окуляром электронного микроскопа, и Чарли Тейта, со смехом рассказывающего что-то у нее за спиной. – Они добрались до клонированных копий в лаборатории шестого класса?
– Пропало все, – ответил Моберли. – Ни у кого и мысли не было отсылать куда-то культуры на этом этапе. Если бы я только… – Он умолк и коснулся кончиками пальцев здоровой руки Кейт. – Простите, Кейт. Вам и так пришлось столько пережить, а от всего этого вам станет еще хуже. Постарайтесь ни о чем не думать и выздоравливайте. ФБР найдет этих людей… кто бы они ни были, ФБР их разыщет…
– Нет, – прошептала она.
– Вы о чем? – Моберли придвинул к кровати кресло, ножки которого проскрежетали по кафельному полу. – О чем вы, Кейт?
Но она закрыла глаза и сделала вид, что впала в беспамятство.
Пришли и ушли сотрудники ФБР, заглянули два врача, человек десять друзей и сослуживцев навестили Кейт и сидели у нее, пока всех не выгнала рыжая медсестра. И лишь отец О’Рурк оставался в палате, когда последние лучи сентябрьского солнца окрасили оранжевым цветом восточную стену. Кейт открыла глаза и посмотрела на священника. Он стоял возле окна, опершись на радиатор, и, казалось, был погружен в размышления. Низкие лучи предзакатного солнца проходили вдоль каньона и падали на западное крыло больницы. Еще не было семи, но в больнице стояла тишина воскресного вечера.
– Мистер О’Рурк, – окликнула Кейт. Священник отошел от окна и сел в кресло рядом с кроватью.
– Вы сделаете для меня кое-что? – шепотом спросила Кейт.
– Да.
– Помогите мне найти тех, кто убил Тома и Джули… Почерневшие тела, отслаивающаяся чешуйками плоть,
напоминающая поверхность обугленного бревна. Их тела от огня съежились, стали меньше. Ломкие руки, застывшие в боксерском жесте. Сверкание зубов в безгубой улыбке.
– Да, – сказал О’Рурк.
– Но не только, – прошептала Кейт, хватая его здоровой рукой за рукав свитера. – Помогите мне найти Джошуа.
Она почувствовала его колебания.
– Нет, – сказала она уже не шепотом, но не срываясь на истерические нотки. – Сгоревший ребенок не Джош… слишком большой. Поверьте. Поможете найти?
Священник раздумывал лишь несколько секунд, затем пожал ее руку.
– Да, – ответил он. А потом, когда солнечный свет внезапно пропал на восточной стене и за окном сразу стемнело, добавил: – Да, помогу.
Кейт заснула, по-прежнему сжимая в пальцах рукав его свитера.
Глава 20
Из больницы Кейт вышла в понедельник, 30 сентября, хотя голова все еще сильно болела, левая рука оставалась в гипсе, а врачи просили ее задержаться хотя бы на сутки. Она чувствовала, что не может позволить себе провести еще двадцать четыре часа в постели.
Поскольку несгоревшая часть дома пропахла дымом и была подпорчена водой и Кейт ни при каких обстоятельствах не хотелось туда возвращаться, она сняла номер в отеле «Харвест-Хаус», неподалеку от ЦКЗ. О’Рурк и кое-кто из друзей принесли одежду из не затронутой огнем спальни, а секретарша Арлин купила несколько новых вещей. Кейт оделась в новое.
Останки Джули Стрикленд после вскрытия и опознания отправили в Милуоки, на ее родину. Кейт разговаривала по телефону с родителями Джули в понедельник вечером и после этого примерно час пролежала в темноте у себя в номере. Ей хотелось плакать, ей нужно было поплакать, но она не могла это сделать.
Тело Тома кремировали во вторник, 1 октября. Когда-то он говорил друзьям о своем желании, чтобы его пепел развеяли над Континентальным Водоразделом в центре штата, и после недолгой церемонии в боулдерском крематории караван из почти сорока машин, в основном вездеходов, отправился в сторону Буэна-Виста – исполнять его волю. Кейт чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы поехать вместе со всеми. Отец О’Рурк отвез ее в отель. Ее продолжали навещать агенты ФБР – они пытались вытянуть все новые и новые подробности. Будто поверив ее рассказу о людях в черном, возможно румынах, по неизвестным причинам стремившихся похитить румынского сироту, они пообещали Кейт, что все пограничные контрольно-пропускные пункты будут предупреждены. Единственное, чего они не смогли ей объяснить, – о ком будут предупреждены эти самые пункты. Во вторник вечером Кейт разговаривала с Моберли по телефону и от него узнала, что тело Чандры отправили мужу и семье в Атланту. Он поведал ей и некоторые подробности о похоронах Чарли Тейта в Денвере.
– Как оказалось, Чарли был страстным астрономом-любителем, – говорил Моберли тихим голосом. – В воскресенье вечером я ходил на церемонию прощания в планетарий при Денверском историческом музее. Вся церемония – с короткими речами друзей и священника унитаристской церкви – проходила в демонстрационном зале, и вверху горели лишь созвездия. Когда надгробные речи закончились, на небе вдруг зажглась яркая звезда. Вдова Чарли – вы ведь помните Донну, Кейт? – так вот, Донна встала и объяснила, что свет этой звезды шел до Земли сорок два года – начиная с 1949-го, когда родился Чарли… возможно, даже со дня его рождения… и дошел только на этой неделе. В общем, звезда становилась все ярче и ярче, пока купол не окрасился в такой нежный молочный цвет… знаете, как бывает перед рассветом… и мы выходили при этом восхитительном свете. А надгробный камень… да, эпитафия очень трогательная.
Моберли помолчал.
– И что же в ней, Кен? – спросила Кейт. Он кашлянул.
– Чарли написал себе эпитафию уже давным-давно. Там есть такие слова: «Я слишком любил звезды, чтобы бояться ночи». – На какое-то мгновение наступила пауза. – Кейт, вы еще слушаете?
– Да, – ответила она. – Я слушаю, Кен. Поговорим завтра.
Кейт потребовала вторичного, более тщательного, обследования трупа найденного в сгоревшем доме ребенка, чему поначалу воспротивился коронер графства. Тело было обнаружено в обрушившейся части дома, когда огонь уже погас сам по себе (при этом Кейт выяснила, что она почти полтора часа выбиралась по крутому склону со сломанной рукой и с сотрясением мозга и ее подобрали уже после того, как нашли тела), и там мало что осталось для анализа: ни зубов для сличения с картой – да и самой карты не было, – ни возможности точно определить причину смерти из-за страшных ожогов и обширных внутренних повреждений, полученных в результате падения стены. После первичного осмотра коронер дал заключение: «смерть от ожогов и других повреждений, связанных с пожаром» – и занялся вскрытием остальных жертв этого страшного пожара.
– Проведите анализ еще раз, и потщательнее, – сказала Кейт ошеломленному коронеру. – Или я сама этим займусь. Нам требуется образец крови, полная рентгеновская съемка, магнитно-резонансное просвечивание внутренних органов, образцы выстилки желудка и верхнего кишечника. Это чрезвычайно важно и для расследования, проводимого ФБР, и для работ ЦКЗ по выявлению болезненного вируса. Если вы опять допустите промашку, то обе эти организации от вас не отцепятся. Повторите. И сделайте все как можно скрупулезнее.
Коронер разозлился, но подчинился. 2 октября, в среду, Кейт принесла пухлый отчет в центр визуализации ЦКЗ. Все обрадовались ее появлению, но у нее не было времени на сантименты. Она лишь мельком взглянула на опечатанные лаборатории класса VI, где погибли Чандра и Чарли Тейт, и даже не присела в своем кабинете, после того как убедилась, что все дискеты, папки с материалами и отчеты по проекту исчезли. С Аланом Стивенсом она встретилась в конференц-зале, который только что был заново покрашен, но где еще оставался запах дыма.
– Кейт, я очень сожалею… – начал рыжий инженер.
– Спасибо, Алан. – Она придвинула к нему отчет о вскрытии. – Это делал коронер графства. Как думаешь, нам не понадобится все повторять?
Алан прикусил губу и перелистал скрепленные страницы.
– Нет, – сказал он наконец. – Заключения написаны коряво, но данные выглядят вполне достоверно.
– Этот ребенок может оказаться Джошуа? Инженер поправил очки на вздернутом носу.
– Тот же пол, возраст… примерно те же физические данные… да и другому ребенку в доме вроде неоткуда было взяться.
Он заглянул в раздел «Образцы крови» и кивнул.
– Кейт, нет ничего удивительного в том, что при таких ожогах и столь значительных механических повреждениях в теле осталось так мало крови.
– Это я понимаю, – как можно терпеливее ответила Кейт. Она не стала говорить о своей стажировке в службе «скорой помощи» и совместной учебе с одним из лучших патологов страны до того, как выбрала гематологию. – Но чтобы вся кровь исчезла или испарилась? Как ты считаешь, Алан?
– Согласен, несколько необычно. Но ничего невероятного.
– Ладно, – произнесла Кейт, подавая ему другую папку с рентгеновскими снимками и распечаткой МРИ. – Это Джошуа?
Алан почти тридцать минут рассматривал картинки и сравнивал их с распечатками и изображениями в памяти компьютера. Когда он закончил, они вернулись в конференц-зал.
– И что? – спросила Кейт.
Лицо Алана приняло почти несчастное выражение.
– Я не могу наверняка выявить аномалию желудочной стенки… ведь ты же видишь, какие у него внутренние повреждения. На ребенка, наверное, упала стойка. Но пробы ткани подтверждают идентичность. Я имею в виду клеточную патологию.
– Клеточная патология, – повторила Кейт, вставая. – Но не обязательно та же, что у Джошуа?
Алан снял очки и, прищурившись, посмотрел на нее. Лицо его было беззащитным и печальным.
– Не обязательно… И вообще, с этими посмертными данными ни в чем нельзя быть уверенным… уж ты-то должна знать. Но шансы на то, что другой ребенок того же возраста, со столь же необычной клеточной патологией найден в том же доме…
Кейт встала и направилась к двери.
– Это значит лишь то, что кто-то из них пожертвовал своим ребенком, – бросила она.
Алан уставился на нее.
– Чьим – своим?
– Да нет, это я так, – ответила Кейт. Алан поднялся, держа в руках папки.
– А это заберешь?
Она мотнула головой и вышла.
Ребенка похоронили на красивом кладбище неподалеку от Лайонса, небольшой деревушки у подножия гор, где иногда прогуливались Кейт и Том. Когда она заказывала памятник, торговец показал ей фотографию образца из искусно отделанного камня с ангельским детским личиком, ягненком и переплетенными цветами.
Кейт отрицательно покачала головой.
– Нужен простой камень. Без всяких украшений. Торговец понимающе закивал.
– А имя покойного для надписи… Ах да… Джошуа Ной-ман. – Он кашлянул. – Я… м-м-м… читал в газетах об этой трагедии, доктор Нойман. Приношу глубочайшие соболезнования.
– Нет, – ответила Кейт, и ее безжизненный голос заставил старика посмотреть на нее поверх очков. – Не надо имени. Напишите просто: «Неизвестный румынский ребенок».
В пятницу, 4 октября, Кейт сняла все пятнадцать тысяч восемьсот тридцать долларов со своего сберегательного счета, еще две тысячи двести – с чекового, уложила бо’ль-шую часть наличности в папки с какими-то бумагами, а папки засунула в наплечную сумку, затолкала оставшиеся купюры в кошелек, доехала на автобусе до международного аэропорта «Стэплтон» и села на рейс «Юнайтед» до Нью-Йорка, имея в кармане билеты на транзитный рейс до Вены.
Самолет уже отъехал от здания аэропорта, когда на свободное место рядом с Кейт плюхнулся человек в черном.
– Опаздываете, – заметила Кейт. – Я уж стала бояться, что вы передумали.
– Ни в коем случае, – возразил О’Рурк. – Я же обещал.
Кейт закусила губу. Ей приходилось делать усилия, чтобы сосредоточиться. Головная боль несколько дней назад немного улеглась, но все еще давала о себе знать.
– Ну что, ваш друг-сенатор связался с человеком из посольства в Бухаресте?
О’Рурк кивнул. Вид у священника был усталый.
– А этот парень из посольства найдет Лучана?
– Да. Постарается. Для этого выбрали человека, который… м-м-м… имеет некоторые навыки в исполнении деликатных поручений.
– Понятно, ЦРУ, – констатировала Кейт. Она потерла лоб здоровой рукой. – Мне все кажется, что я о чем-то забыла.
О’Рурк внимательно посмотрел на нее.
– Все, о чем вы просили, сделано. Лучан будет знать, где и когда с нами встретиться. Мои друзья из церкви Ма-тиаша в Будапеште установили контакт с цыганами. Все, о чем мы говорили, улажено.
Кейт продолжала машинально тереть лоб.
– И все же… у меня такое чувство, что я о чем-то забыла.
О’Рурк придвинулся поближе.
– Вы забыли, вероятно, о том, что вам требуется время для траура.
Кейт резко откинулась назад, отвернувшись к иллюминатору будто для того, чтобы понаблюдать за взлетом, а потом посмотрела на священника.
– Нет… я чувствую… То есть я хочу сказать, что смерть Тома, Джули, Чандры сидит во мне как боль, причем более реальная, чем боль физическая… Но пока я не могу тратить на это время. Пока не могу.
Серые глаза О’Рурка внимательно разглядывали ее.
– А Джошуа? Кейт поджала губы.
– А Джошуа жив. Священник почти незаметно кивнул.
– Но если нам не удастся его найти? В легкой улыбке Кейт не было ни теплоты, ни добродушия – только решимость.
