Текст книги "Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней"

Автор книги: Дэн Карлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

В какой-то момент Хрущев написал американскому президенту: «Господин Президент, мы с Вами не должны тянуть за концы каната, на котором Вы завязали узел войны, потому что чем крепче мы оба будем тянуть, тем сильнее стянется узел и придет время, когда узел придется разрубить, а что это означает, не мне Вам объяснять, потому что Вы сами прекрасно понимаете, какими страшными средствами обладают наши страны».

Поразительно, но ситуация разрешилась мирным образом, и война не началась. В самый последний момент Советы согласились на тайную взаимную ракетную сделку и вывезли ядерное оружие с Кубы.

Но этот кризис смертельно напугал всех. Мир как никогда прежде был близок к началу ядерной войны, и это привело к целому ряду перемен, которые уже основывались на опыте, а не на теории. Все хотели, чтобы подобное больше никогда не повторилось[314]314
  Например, хотя сегодня это кажется странным, но, когда мир балансировал на грани ядерной катастрофы, у двух супердержав не было надежного способа связи друг с другом. Такое общение часто происходило косвенным образом, через средства массовой информации. После кубинского ракетного кризиса была создана знаменитая телефонная система «горячей линии». Когда ситуация становилась опасной, обе стороны могли напрямую поговорить друг с другом.


[Закрыть].

К середине 1960‑х годов, несмотря на сохранение угрозы ядерного армагеддона, многие уроки были усвоены, многие перемены осуществлены, богатый практический опыт накоплен, а сложные системы созданы. И мир перестал напоминать малыша, которому в руки попал автомат.

Конец нашего мира был практически показан по телевидению[315]315
  Представьте, как это показали бы сегодняшние медиа. Какая была бы графика!


[Закрыть].

В момент величайшего драматического напряжения в кубинском ракетном кризисе, когда советские корабли приближались к установленной Соединенными Штатами карантинной зоне, на Таймс-сквер стояли огромные толпы. Люди читали последние новости, которые бегущей строкой показывали на стенах зданий. Все три американские сети вели прямой репортаж о развитии кризиса. За спиной Уолтера Кронкайта были размещены примитивные, нарисованные от руки небольшие карты, и маленькие бумажные кораблики медленно приближались к карантинной зоне. Это был прямой отсчет времени до катастрофы. Президент и его советники тоже смотрели телевизор. Страна затаила дыхание.

Все это отличалось от потрясающего живого эфира Эдварда Р. Мерроу из Лондона, когда в 1940 году на город сыпались немецкие бомбы. Для тех, кто жил не в Лондоне, это были события, происходившие где-то далеко. Бомбежки Лондона не оказывали прямого влияния на жизнь Америки. В 1962 году люди, где бы они ни жили, следили за событиями в Карибском бассейне, чтобы понять, удастся ли им проснуться на следующее утро и смогут ли вырасти и стать взрослыми их дети.

Историк Генри Уильям Брандс писал, как это событие изменило человеческий опыт:

«Когда в доядерную эпоху люди стремились к далеким целям, они утешались тем, что, хотя сами могут и не дожить до плодов этих трудов, пожинать их будут дети и внуки. Если цели эти были недостижимы для человека, каждое следующее поколение, пусть и ненамного, приближалось к их реализации. Изобретение ядерного оружия полностью изменило ситуацию.

Сегодня существует реальная возможность полного прекращения человеческого эксперимента. В этом случае даже будущие поколения не узнают, чем кончилось дело, потому что поколений таких просто не будет. Под ядерным облаком смысл человеческого существования стал туманнее, чем когда бы то ни было».

Сэмюэл Джонсон однажды сказал: «Когда человек знает, что через две недели его повесят, разум его сосредоточивается самым чудесным образом». За две недели, когда казалось, что все потеряно, человечество наконец-то отнеслось к угрозе с той степенью серьезности, какой она заслуживала. В идеальном мире мы делали бы это постоянно, но история показала, что нас слишком часто отвлекают мелочи и банальности жизни.

И это очень по-человечески, правда? Даже сам навык выживания приобретался с веками. Какая ирония судьбы, если это оказалось той самой причиной, по которой мы так долго отвлекались от каната Бертрана Рассела, что полностью потеряли коллективный баланс.

Глава VIII Дорога в ад

Как до этого могло дойти? Такой вопрос зададут себе все, если ядерная война все же начнется и взорвутся сотни или даже тысячи ядерных зарядов. Если бы полномасштабная ядерная война все же началась (что было возможно в конце 1960‑х годов[316]316
  Потому что у обеих сторон накопилось достаточное количество оружия и появились современные ракеты, способные доставить его к целям.


[Закрыть]), то мы и сегодня еще пытались бы восстановиться. Сотни самых значимых городов мира за секунды превратились бы в руины, заваленные трупами. Все вокруг было бы заражено радиацией.

Наши потомки, читая в будущем исторические книги, сочли бы нас стереотипными бездумными и наивными «варварами», о которых писали римляне. Единственное наше отличие – это абсурдно мощное оружие, которое мы оказались не в силах контролировать. Но если бы они сочли нас воплощением зла, это было бы несправедливо. Говорят, что дорога в ад вымощена добрыми намерениями. Если бы ядерный холокост случился или случится со временем, то люди поставили бы свои жизни и репутации на карту вовсе не по злобе. Многие из тех, кто помогал мостить дорогу к такой реальности, вовсе не были убийцами. Чудовища типа Адольфа Эйхмана надеялись, что их действия приведут к лучшим результатам[317]317
  Самое странное в истории то, что даже люди типа Эйхмана надеялись, что их действия приведут к «лучшим результатам». Вот только их представления о лучшем были чудовищными.


[Закрыть].

Начать хотя бы со знаменитого торговца оружием, изобретателя динамита Альфреда Нобеля (в честь которого сегодня называется премия мира). Он сделал для развития вооружений больше, чем кто бы то ни было со времен Наполеона. Однако именно он сказал графине Берте фон Зутнер: «Возможно, мои фабрики положат конец войне быстрее, чем ваши мирные конгрессы. В день, когда две армии смогут за секунду уничтожить друг друга, все цивилизованные народы содрогнутся от ужаса и разоружат свои армии». Ему казалось, что современная война будет настолько ужасной, что станет невозможной. Именно на это надеялись создатели новых технологий и вооружений. Вот почему хорошие, этичные люди оказались частью такой потенциально катастрофической ситуации. Все ужасное поначалу кажется хорошей идеей.

Что бы вы подумали об ужасном историческом событии, если бы знали, что живете только благодаря ему? Сколько человеческих жизней прошлого стоит ваша жизнь? Ответа на этот вопрос нет, но задуматься над ним не вредно[318]318
  И заметьте, что когда-нибудь будущие поколения могут задаться тем же вопросом: сколько наших жизней стоит одна их жизнь.


[Закрыть].

Многие из тех, кто пережил Вторую мировую войну, считали, что атомная бомбардировка Японии спасла их жизни. В те времена считалось, что два взрыва, уничтоживших в августе 1945 года Хиросиму и Нагасаки и убивших двести тысяч японцев, в том числе женщин и детей, потенциально спасли жизни миллиона солдат союзных войск, которые могли погибнуть во время наземного вторжения в Японию. Эти ветераны могли считать, что использование атомных бомб не противоречило правилам ведения войны. Но мы можем спросить, как человечество дошло до того, что правила войны стали именно такими? Как мы, современные люди, могли решиться сбросить атомные бомбы на гражданское население обычных городов?

Правила ведения современной войны[319]319
  Термин «современный» следует уточнить: мы считаем современным то, что происходило после 1890 года, когда начались первые международные конференции, на которых обсуждались эти вопросы.


[Закрыть]очень сложны, порой противоречивы, а во время реальной войны постоянно меняются[320]320
  Сравните всеобщий ужас после первых бомбардировок городов в начале Второй мировой войны с рутинным отношением к тому же в конце войны.


[Закрыть]. Если бы вы были американским или британским генералом Второй мировой войны и постоянно приказывали сухопутным войскам уничтожать инфраструктуру вражеских городов, при этом сознательно убивая множество гражданских лиц, вас отстранили бы от командования. Союзные войска, за исключением отдельных инцидентов, не увлекались подобной практикой. А вот воздушные налеты с той же самой целью считались совершенно приемлемыми и даже рутинными. Если командир военно-воздушного соединения успешно добивался таких результатов, его, скорее всего, ждало бы повышение.

На первый взгляд это кажется ханжеством уровня Чингисхана и прямой дорогой к геноциду (а также оправданием жестокости). Разница только в методах, но не в результатах. Но архитекторы подобных катастроф не были садистами – большинство из них считали (или уговаривали себя), что они спасают жизни, причем с обеих сторон. Многие солдаты союзных войск и их родные согласились бы с этой позицией. Этические позиции сильно меняются, когда война в разгаре и каждый день на всех театрах военных действий люди убивают друг друга.

Последние этапы Второй мировой войны стали последним временем, когда наша планета видела «тотальную войну». «Тотальной» войну называют потому, что она не признает никаких запретов в плане убийства. Об этичности можно говорить в условиях «ограниченной войны»[321]321
  «Ограниченная война» – противоположность тотальной войны.


[Закрыть], война же «тотальная» их полностью отвергает. Ставки настолько высоки, что все сводится к простому выбору: жить или умереть.

Вспоминая древних богов войны – греческого Ареса или римского Марса, мы замечаем, что их поведение граничило с безумием. Война создает иную реальность и иные правила, которые могут показаться безумными в мирное время. Война оказывает сильнейшее воздействие на человеческую психику, запускает в действие реакцию «дерись или беги» и высвобождает различные биохимические вещества[322]322
  Как насчет адреналинчика, к примеру?


[Закрыть]. Все это помогает человеку выжить в опасной ситуации. Подобные условия и такое давление не способствуют размышлению и созерцанию. Именно поэтому нужно отличать действия, которые осуществляются при «горячей крови», и те решения, которые принимаются «хладнокровно». Но боевое безумие в пылу сражения серьезно отличается от безумия, которое порой проявляется на уровне принятия решений. Командующие – наполеоны, роммели, цезари или гранты – не охвачены боевым безумием. Они принимают непростые решения, но изо всех сил стараются не принимать решений безумных. Им часто приходится делать выбор, который в аналогичных обстоятельствах приняли бы мы сами. Во время войны рациональные решения принимаются для совсем нерациональных ситуаций.

По нашим стандартам мирного времени этику тотальной войны трудно оправдать и легко осудить. Но очень трудно представить, каково это – жить в последние годы Второй мировой войны. Те, кто принимал решения, часто сталкивались с ужасным выбором. Вторая мировая война стала самой тяжелой в человеческой истории, причинившей всему миру невообразимые страдания.

На какие экстремальные действия вы готовы были бы пойти, если бы понимали, что можете закончить эту войну в самом начале? Если бы британцы или французы имели одну атомную бомбу, поддержали ли бы вы их решение сбросить ее на Берлин, после того как Германия вторглась в Польшу? Это решение стоило бы жизни миллионам немцев, в том числе множеству женщин, детей, стариков и больных. Был бы уничтожен культурный центр, имеющий огромное историческое значение. Но война закончилась бы в первый же день. Было бы спасено гораздо больше жизней, чем те, что были принесены в жертву этой бомбе. А ведь потери Второй мировой войны были колоссальны: тридцать миллионов человек погибло на одном лишь Восточном фронте, шесть миллионов погибло в холокосте. Какой шаг был бы правильным?

Ни у кого не было возможности принять подобное решение, потому что бомба была успешно испытана лишь в 1945 году. Это был самый тяжелый год Второй мировой войны. Ядерное оружие могло бы ускорить ее завершение. Человеком, который принял решение об использовании атомной бомбы (единственный в истории человечества), стал президент Трумэн. И это решение ему пришлось принимать в самом начале своего президентства. Он был вице-президентом Франклина Рузвельта и пробыл на своем посту всего три месяца, когда президент неожиданно скончался. Только тогда Трумэн узнал о существовании атомной бомбы[323]323
  Трумэн был третьим вице-президентом Рузвельта, и его приглашали далеко не на все совещания.


[Закрыть]. И тогда ад разверзся у ног нового президента.

Вот что он записал в дневнике 25 июля 1945 года после встречи со Сталиным и Черчиллем в Потсдаме. К этому времени он был президентом США всего два месяца:

«Мы разработали самое ужасное оружие в истории человечества. Наверное, это тот самый огонь всепожирающий, предсказанный еще в долине Евфрата после Ноя и его легендарного ковчега. То есть мы «думаем», что нашли способ инициировать расщепление атома. Эксперимент в пустыне Нью-Мексико был, мягко говоря, поразительным. Тринадцать фунтов взрывчатки полностью уничтожили стальную башню высотой шестьдесят футов, создали воронку шесть футов глубиной и тысяча двести футов в диаметре, отбросили остатки стальной башни на полмили и поразили людей, находившихся в десяти тысячах ярдов от места взрыва.

Взрыв был виден более чем за двести миль и слышен за сорок миль и даже дальше. Это оружие должно быть использовано против Японии до 10 августа. Я приказал военному министру, мистеру Стимсону, использовать его, если целью будут военные объекты, солдаты и моряки, а не женщины и дети. Даже если японцы – дикари, безжалостные, беспощадные и фанатичные, мы, как руководители мира для общего блага, не можем сбросить эту ужасную бомбу ни на старую, ни на новую столицу».

Мы оба согласны. Цель должна быть чисто военной. Мы предупредим японцев, предложим им сдаться и спасти жизни. Я уверен, что они на это не пойдут, но мы должны дать им шанс. Счастье для мира, что ни люди Гитлера, ни люди Сталина не создали атомной бомбы. По-моему, это самая ужасная вещь, созданная человечеством, но ее можно сделать и самой полезной».

Официальная версия заключалась в том, что обе атомные бомбы, сброшенные на Японию, были сброшены на военные объекты, а погибшие гражданские лица – это неизбежные сопутствующие потери. Но как можно сбросить бомбу, зная, что она убьет пятьдесят, а то и сто тысяч гражданских лиц, и считать это допустимым уровнем сопутствующих потерь? С современной точки зрения, после десятилетий относительного мира (не забывайте, все относительно), подобное решение кажется весьма сомнительным в моральном плане. Но контекст решает все. К 1945 году мир вел кровопролитную тотальную войну уже шесть лет. Множеству очень интеллигентных и даже чутких людей во всем мире решение Трумэна казалось вполне правильным. И отчасти потому, что представление об этом решении отличалось от того, как оно было выполнено.

В ночь с 9 на 10 марта 1945 года, за несколько месяцев до атомной бомбардировки, более трехсот американских самолетов совершили налет на Токио, закидав город зажигательными бомбами. Любой, кто читал отчеты об этой бомбардировке, поймет, почему атомная бомба казалась отличной от обычных бомб. Никто не думал, что ситуация на земле будет хуже, чем после удара по Токио. Поэтому атомную бомбу считали всего лишь более экономичным способом достичь той же цели. Токио был одним из самых плотно населенных городов мира. Хотя в городе было немало военных целей, но более ста тысяч человек, преимущественно гражданских лиц, попросту сгорели. Жар был настолько силен, что оконные стекла плавились и растекались по улицам.

В книге «Бомбы, города и гражданские лица» (Bombs, Cities, and Civilians, 1993) Конрад Крейн пишет:

«Тысячи людей пострадали в бомбоубежищах и парках. Охваченные паникой толпы затаптывали тех, кто падал на улицах. Все стремились к воде, чтобы укрыться от пламени. Самое ужасное произошло, когда один из бомбардировщиков сбросил семь тонн зажигательных бомб на мост Кокотои, где было полно людей. Сотни людей превратились в пылающие факелы. Они кидались в воду и с шипением скрывались под поверхностью. Кто-то писал, что падающие тела напоминали гусениц коконопрядов, сжигаемых на деревьях.

Пилоты-стрелки с ужасом смотрели, как сотни людей сгорают в напалме, пылающем на поверхности реки Сумида. Доктор, который стал свидетелем бойни, позже говорил, что невозможно было понять, что плывет по реке: обгоревшие руки и ноги или куски дерева. Экипажам самолетов приходилось бороться с раскаленными восходящими воздушными потоками, которые уничтожили не меньше десяти бомбардировщиков. Пилоты сидели в кислородных масках – так ужасен был запах горящей плоти».

Такие бомбардировки происходили по всей Японии. К концу войны более шестидесяти японских городов были сожжены дотла. Налеты с зажигательными бомбами были настолько ужасны, что некоторые представители высшего командования военно-воздушными силами говорили, что главное достоинство атомной бомбы – это прекращение подобных налетов.

Чтобы ответить на вопрос, как люди могли со спокойным сердцем отдать приказ о ядерной бомбардировке городов, нужно понять, почему им казалось этичным бомбить гражданских лиц любыми другими бомбами. Чтобы понять, как изменились правила войны, нам нужно рассмотреть войны в исторической перспективе. Если раньше гражданские могли укрыться в домах, то теперь их дома становились основной целью уничтожения.

Когда закончилась Первая мировая война, началось создание систем вооружения, которые могли сыграть важную роль в следующей мировой войне. Люди начали осознавать потенциал подводных лодок. В то время это было противоречивым оружием, потому что лодки топили гражданские и торговые корабли с гражданскими лицами на борту. Сознательные атаки на гражданские корабли были если не исключением, то сурово осуждаемым по этическим стандартам того времени действием. Но ничто так не изменило традиционную военную мораль, как широкое распространение самолетов, которые в 1918 году еще только начинали появляться.

Люди накопили тысячелетний опыт использования наземных армий и вооружения. Новые технологии в сухопутной войне появлялись постоянно: у греков, римлян, китайцев, османов. Столь же долгая история у морских сражений. Мы отлично понимаем их основы, физику и тактику ведения боя. Но к началу Второй мировой войны самолетам не было еще и пятидесяти лет[324]324
  Больше, если учесть цеппелины. Но если говорить только о самолетах, то братья Райт совершили первый полет в Китти Хок (Северная Каролина) в 1903 году.


[Закрыть].

Развитие авиации оказало сильнейшее дестабилизирующее влияние на более мягкие законы «ограниченной войны» XIX века – по крайней мере, в войнах между европейскими державами. Массовые убийства и другие жестокости случались, но в целом государства довольно цивилизованно сражались друг с другом. Войны вели профессиональные армии, а к гражданскому населению относились хорошо. Первые воздушные средства, например воздушные шары, использовались для разведки, а не для боевых действий.

Но люди со страхом осознавали потенциальную роль авиации в будущих войнах. Страх этот нашел отражение в научной фантастике того времени. В романе Жюля Верна «Робур-Завоеватель» описывается огромный воздушный корабль, оснащенный пушкой, способной расстреливать все на земле. Герберт Уэллс в романе «Война в воздухе» описывал флот германских цеппелинов, летящих через Атлантику бомбить Нью-Йорк.

В 1899 году Николай II, последний русский царь, созвал совещание, которое получило название Гаагской конференции. Это была первая конференция, созванная с целью выработки международных законов, связанных с вооружениями. Представители более чем двадцати стран обсуждали вопрос использования самолетов. Россия предложила ввести запрет на воздушные бомбардировки. Американский делегат предложил ограничить действие запрета пятью годами, потому что за это время наука сделает значительный шаг вперед, что позволит повысить точность бомбардировки. Этот шаг он считал гуманным, поскольку такие бомбардировки могут сократить продолжительность войн. Идея о том, что авиация сокращает войны, стала одним из ключевых аргументов ее сторонников. Но в то же время это была удобная лазейка, позволявшая оправдывать любое логическое безумие: если авиация может закончить войну через день или неделю после ее начала, от каких жестокостей она избавит человечество в сравнении с долгой войной?

Те, кто предлагал подобную идею до начала Первой мировой войны, вовсе не стремились к сознательному убийству большого количества мирного населения во имя достижения этой похвальной цели. В основе ее лежали джентльменские и по современным стандартам даже оригинальные принципы. Сторонники использования авиации считали, что самолеты будут атаковать только военные укрепления и военные цели. Но разделить цели военные и гражданские оказалось очень трудно. Учитывая развитие технологий того времени, точно поразить цель было почти невозможно, а ошибки привели бы к значительным жертвам среди мирного населения. Впрочем, все эти рассуждения до начала Первой мировой войны в 1914 году оставались теоретическими.

Когда началась война, население воюющих сторон пришло в ужас: люди уже давно читали о возможном военном использовании воздушного флота. Французский авиатор в одной из публикаций писал, что грядущая война закончится через пять минут (и считал, что это хорошо), но предсказывал, что Париж, Берлин и другие города будут стерты с лица земли.

В начале войны немцы действительно пытались бомбить Париж с помощью маленького, хрупкого самолета с открытой кабиной. В самолете сидел один человек, который сбрасывал бомбы вручную, а потом разбрасывал листовки с призывом к капитуляции. Несколько человек на земле погибли, но в целом этот налет можно было назвать всего лишь приемом устрашения. (Именно так вы назвали бы подобную попытку со стороны противника; такие действия больше рассчитаны на подавление морального духа, чем на реальный ущерб.) Американский президент Вудро Вильсон сурово осудил Германию за такое, по меркам XIX века, преступление против человечества[325]325
  В 1914 году американский президент сурово осудил пару крохотных бомб, сброшенных с одинокого самолета. Это случилось за двадцать шесть лет до того, как самолеты люфтваффе во время блица круглосуточно бомбили Лондон, и за тридцать лет до уничтожения германских и японских городов. Какая же глубокая моральная пропасть разверзлась за столь короткое время! Понадобились всего две мировые войны.


[Закрыть].

Французы тоже пытались атаковать военные цели с воздуха. Они отправили пару бомбардировщиков, чтобы разбомбить военный завод. Американцам идея прицельных бомбардировок пришлась по душе, хотя никакой прицельности не было и в помине, а поражение выбранных целей было лишь счастливой случайностью.

К 1915 году война на Западном фронте замерла, и противники искали способы выйти из тупика.

Долгое время немцы держали свой флот цеппелинов на приколе и не пытались его использовать – лишь как средство сдерживания. Но к 1915 году они попытались найти более агрессивные способы его использования. В том же году немцы отправили воздушный флот в Британию для бомбежек с воздуха в стиле Герберта Уэллса. В результате погибли гражданские лица. Учитывая реакцию президента Вильсона на весьма скромные бомбежки Парижа, это был непростительный поступок, и противники Германии использовали его в своей пропаганде. А в Германии считали, что подобная бомбежка может прекратить войну[326]326
  Разумеется, они ошибались.


[Закрыть].

Но эти гигантские, наполненные легковоспламеняемым водородом дирижабли были очень уязвимы. Когда британцы придумали способ борьбы с цеппелинами, потери немцев возросли и бомбежки прекратились. Тем не менее эти нападения стали зловещим предвестником грядущих ужасов.

Позже немцы построили гигантские бомбардировщики с пропеллерами. Размах крыльев у них был почти таким же, как у «Летающей крепости» времен Второй мировой войны[327]327
  Имеется в виду Boeing B-17 Flying Fortress – первый серийный американский цельнометаллический тяжелый четырехмоторный бомбардировщик. (Прим. ред.)


[Закрыть]. Гигантские бомбардировщики летали над Британией, сбрасывая бомбы. Ущерб они причинили на удивление небольшой, но население было потрясено. Эти атаки показали, что довоенные теоретики ошибались. Вместо того чтобы потребовать от правительства прекращения войны, население, подвергшееся атакам с воздуха, продемонстрировало еще большую решимость противостоять врагу.

Но у сторонников бомбежек было веское объяснение неудач авиации в Первой мировой войне: просто технология еще не достигла нужного уровня развития[328]328
  И доктрина тоже. Но прежде чем думать, как можно использовать самолеты максимально эффективно, их нужно иметь.


[Закрыть]. Если бы авиация начала ХХ века была способна на разрушения уровня Второй мировой войны, история могла бы сложиться иначе. Если бы первые германские налеты могли стать причиной пожара, в котором в 1918 году погибло бы сорок тысяч жителей Лондона и сгорела большая часть исторического центра города, это потрясло бы людей настолько, что война действительно могла бы кончиться. Но первые жертвы стратегических бомбардировок Первой мировой войны лишь закалились в борьбе, и это помогло им выдержать воздушные налеты Второй мировой, когда пришло время.

Тем не менее к концу Первой мировой войны будущая ценность авиации стала очевидна. После войны выдвигались фантастические предложения сосредоточить авиацию исключительно в руках Лиги Наций (предшественницы ООН). Если одно из государств начало бы проявлять воинственные намерения, Лига Наций могла бы использовать авиацию и принудить разжигателя войны к капитуляции и исполнению воли мирового сообщества.

Застой на Западном фронте и ежедневное увеличение списка потерь подтверждали старую военную максиму о том, что худшее из зол – это затяжная война. Все, что могло сократить войну, спасло бы жизни. Сторонники использования авиации полагали, что самолеты смогут справиться с этой задачей.

Учитывая, что до Второй мировой войны общественное мнение полагало, что сознательная бомбежка мирного населения в городах – это военное преступление, влиятельные мыслители, такие как итальянец Джулио Дуэ, призывали использовать в следующей войне стратегии, которые по стандартам того времени граничили с военными преступлениями. Он считал, что так можно предотвратить величайшее военное преступление – еще одну долгую современную войну, подобную Первой мировой. Дуэ был одним из многих сторонников авиации, считавших, что главная задача – предотвратить долгую мясорубку, подобную только что закончившейся. Он утверждал, что авиация может решить судьбу будущей войны еще до того, как будет проведена мобилизация армии и флота. Дуэ предлагал сбросить в самом начале войны на вражеские города три типа бомб: взрывчатые, которые разнесут все вокруг; затем зажигательные, которые сожгут все, что было разрушено на первом этапе; а потом бомбы химические, с отравляющими веществами, чтобы сделать города необитаемыми, даже пожарные не смогут бороться с огнем, и города выгорят дотла.

По мнению Дуэ, так можно уничтожить все военные заводы и другие мощности вражеских городов. Кроме того, «влияние таких налетов на мораль противника решит судьбу войны в большей степени, чем материальный ущерб, ими нанесенный».

Давайте задумаемся, какое влияние идеи Дуэ оказали бы на мирное население городов, которые подверглись бы подобным бомбардировкам. Какие гражданские или военные власти смогли бы поддерживать общественный порядок, обеспечивать необходимые услуги и продолжать промышленное производство при наличии такой угрозы? И даже если какое-то подобие порядка удастся соблюсти и какие-то работы выполнять, то не будет ли достаточно появления в небе единственного вражеского самолета, чтобы повергнуть население в панику? Другими словами, постоянная угроза неминуемой смерти и разрушения сделала бы нормальную жизнь невозможной.

Дуэ предсказывал, что страна, «подвергшаяся подобным безжалостным атакам с воздуха», столкнется с «полным разрушением социальной структуры». «Охваченное ужасом, страдающее население из инстинкта самосохранения восстанет и потребует окончания войны», что будет сделано «еще до того, как армия и флот смогут провести мобилизацию».

Выдвигая предложения, которые более цивилизованным современникам могли бы показаться безумными, Дуэ не думал ни о морали, ни об осуществимости – его волновала только эффективность, способная существенно сократить продолжительность войны. Такой исход казался ему наиболее моральным.

В межвоенный период воздушные вооружения активно разрабатывались. Все понимали, что будущая война будет вестись с их помощью. В странах, переживших Первую мировую войну, военные полагали, что общество поддержит использование такого оружия, чтобы оно не было использовано противником против них.

А вот американские теоретики считали, что общественное мнение США не поддержит разработку воздушных вооружений, призванных убивать женщин и детей и разрушать города. Эти теоретики полагали, что американцы поддержат только идею прицельного воздушного вооружения, которое будет уничтожать заводы, а не людей. Как писал американский специалист в области авиации Конрад Крейн: «Доктрина прицельных бомбардировок военных заводов, а не женщин и детей, позволяла военно-воздушным силам активно участвовать в войне, не терзаясь моральными сомнениями».

Гигантские тяжелые бомбардировщики В‑17 стали самыми известными самолетами Второй мировой войны. Их производство началось в 1936 году. Они были предназначены для стратегических прицельных бомбардировок. Большое количество этих самолетов было произведено еще до того, как Соединенные Штаты в 1941 году вступили в мировую войну. На В‑17 были установлены высокоточные бомбоприцелы Нордена[329]329
  Многие полагали, что их точность преувеличена.


[Закрыть], которые должны были обеспечивать прицельную бомбежку с высоты в несколько тысяч футов. Американцы и французы полагали, что бомбежка железнодорожных путей, доков и военных заводов позволит избежать потерь среди мирного населения.

Британский теоретик Джеймс Спейт считал авиацию необходимым злом, потому что в те времена считалось, что от бомбардировщиков нет защиты. Британцы полагали, что лучшей гарантией безопасности их городов станет принцип «Если ты меня ударишь, я ударю тебя в ответ» – даже если это может привести к тому, что мы теперь называем взаимогарантированным уничтожением.

В этой идее присутствовала определенная логика. На последних этапах Первой мировой войны немцы остановили бомбардировки Британии, потому что уровень развития британской промышленности заметно повысился, и вскоре британцы могли бы сделать с германскими городами то же, что немцы сделали с британскими. После войны британцы продолжали развивать стратегическую авиацию – не для того, чтобы уничтожать города противника, но чтобы не позволить противнику сделать это с их собственными городами.

После войны Спейт выдвинул идею, которая на тот момент могла встретиться разве что в научной фантастике: он предложил предупреждать противника, чтобы тот успел эвакуировать население выбранных для бомбардировок городов.

Историк Ли Кеннетт пишет, что Спейт в качестве примера рассматривал лондонский финансовый квартал Сити. «Днем на 675 акрах, занимаемых Сити, находится более четырехсот тысяч человек. Ночью это количество сокращается до четырнадцати тысяч. Если заранее разместить эти четырнадцать тысяч в другом месте, то вражеские бомбардировщики могут нанести колоссальный материальный ущерб, разбомбив Сити, но человеческие жизни будут спасены».

Пока велись такие теоретические дискуссии, напряженность в мире продолжала нарастать. В Италии, а затем в Германии к власти пришли фашисты. Мировую напряженность усиливал радикальный большевистский Советский Союз, возникший на месте Российской империи, а также растущий уровень насилия в отношениях между Японией и Китаем. Великая депрессия также оказала серьезное влияние на весь мир. А механизм, который не позволил бы растущей напряженности перейти в мировую войну, полностью провалился.

Предложения передать всю военную авиацию под контроль Лиги Наций никогда всерьез не рассматривались. Проблемы авиации остро стояли перед этой организацией в межвоенный период. Некоторые великие державы, к примеру, использовали самолеты, чтобы контролировать коренные народы в европейских колониях. Оказалось, что самолеты для этой цели гораздо эффективнее наземных войск. Лига осуждала фашистскую Италию за применение самолетов в войне с Эфиопией и наложила на страну экономические санкции, но ничего не изменилось. Японцы откровенно игнорировали Лигу Наций, когда та попыталась вмешаться в Японо-китайскую войну. Даже Британия и Франция не прислушались к советам Лиги относительно того, как им поступать со своими колониями. Соединенные Штаты, которые были основной движущей силой созданной после войны организации, тоже забросили эту идею, когда Сенат не захотел ни подписывать договор, ни присоединяться к Лиге.