355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дарья Плещеева » Слепой секундант » Текст книги (страница 5)
Слепой секундант
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 21:50

Текст книги "Слепой секундант"


Автор книги: Дарья Плещеева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Это не понравилось двум странам, чей политический вес был куда как больше, чем у Швеции. Англия и Пруссия потребовали немедленного прекращения военных действий, угрожая в противном случае нападением на Данию. Тогда датское правительство поспешило заключить перемирие со Швецией. К тому времени шведский народ возмутился не на шутку и тоже кинулся записываться в ополчение. Как раз когда Андрей приобретал себе странную недвижимость под Санкт-Петербургом, должен был собраться в Стокгольме риксдаг, на котором шведский Густав хотел добиться принятия законов, дающих ему чуть ли не самодержавную власть. Значит, весной ожидалась большая война и на суше.

Когда дядька заговорил о шведской войне, Андрей ответил:

– У нас тут своя война будет. Нужно раздобыть пороха фунтов хоть десяток.

– Где ж я тебе в деревне столько возьму? – удивился тот.

– Где знаешь. И добудь из сундука все свое хозяйство – пулелейки, свинец, щипцы. Пуль понадобится не менее двух сотен… – Андрей задумался и завершил: – Для начала.

– Ты с кем, баринок мой разлюбезный, собрался воевать?

– С Фофаней. Расскажи-ка мне, Еремей Павлович, какая тут местность, куда простираются огороды, далеко ли лес и проезжая дорога. Ты даже можешь все добро из несессера по столу разложить, пусть ножницы будут дорогой, мыло – нашим домом, банка с пудрой – деревней…

– Сейчас!

Скоро дядька изобразил на столе пейзаж, а Андрей его ощупал.

– Значит, тут, – Андрей показал пальцем, – плотники, что придут чинить конюшню, пусть заодно смастерят сарай.

– На что сарай в таком месте?

– Увидишь. Узнай, где можно добыть доски. Сойдут и трухлявые.

– А чем крыть?

– Обойдется без крыши. Четыре стены и дверной проем, этого довольно.

Еремей посмотрел на питомца с великим подозрением. Питомец правильно понял его молчание.

– Ты еще не усек, Еремей Павлович, что мы объявили подлецам войну? – спросил он. – Я должен уметь защитить себя в любом положении – даже если вас с Тимошкой рядом не случится.

Спорить было бесполезно. Оставалось только выполнять приказания.

* * *

Пулелеек было две пары. Работа продвигалась неспешно. Еремей, распустив в тигле полфунта свинца, старательно заливал его в пулелейку через малое отверстие, потом ждал, чтобы шарик остыл, и откусывал торчащее горлышко. Горка пуль на тарелке росла. Андрей меж тем учился на ощупь заряжать пистолет и вслепую сворачивать тугой пыж. Одновременно он беседовал с Фофаней.

Фофаня, связанный присягой, был уныл и сперва отвечал односложно. При этом он косился на образ преподобного Феофана Исповедника, который Андрей распорядился укрепить на видном месте. Вопросы были о его ремесле. И он, естественно, пытался выглядеть чистым агнцем, которого понуждали красть зверские обстоятельства.

Андрей не испытывал к вору горячей любви. Но он хорошо помнил незнакомку и то, что она говорила о грязном эфесе.

– Послушай-ка, брат Фофаня, – сказал он. – Вот теперь речь не о тебе пойдет, так что кончай скулить и хныкать. Ты ведь знаешь, поди, всю вашу воровскую братию. Скажи – нет ли среди твоих товарищей таких промыслителей, что письма у дам с кавалерами воруют?

– На что? – удивился Фофаня.

– Скажем, девица до свадьбы кавалеру писала неосторожно. А замуж за другого собралась. Так ей говорят: выкупи письма за тысячу или за полторы, чтобы брак не разладился. Понял?

– Понял… Выгодное дельце… Или мужняя жена…

– Или жена. Ты мне тут, в деревне, сейчас не нужен. Я дам тебе денег и отпущу в столицу. А ты поспрашивай у своих. Может, чего разведаешь.

– Нет, ваша милость, никто мне так просто ничего не скажет. А вот коли у меня были бы письма на продажу…

– Понял! Постой-ка…

Мысль, которая осенила Андрея, была отнюдь не ангельской, ибо ангелы не мстят. Но чем более он думал – тем яснее становилось, что другой возможности нет: впутывать ни в чем не повинного человека в интригу с крадеными письмами он не желал, а человека виноватого на примете давно уж имел. Опять же, давать Фофане письма персоны выдуманной бессмысленно – на такой товар уж точно не будет купца…

Еремей глядел на питомца с тревогой – он понимал, что в голове у того уже имеется хитромудрое сооружение, а сейчас к сооружению пристраивается еще что-то опасное.

– Ты скажи, будто письма графини Венецкой продать желаешь, ищешь, кто бы взял за хорошие деньги.

– А в письмах что?

– Ну, что может быть в дамских письмах? – Андрей задумался. – Черт их знает, что они любовникам пишут… Придумать надобно.

– Эка удивили! – Фофаня бесстыже расхохотался. – Про графининых любовников всем известно. Старый граф на эти шашни уж рукой махнул – не рожает от них, ну и на том благодарствуем… По-модному живут, щегольски. То-то Бог накажет! – прозвучало это весьма грозно.

У Фофани были свои сложные отношения с Господом – возможно, он даже имел в голове некую таблицу, по коей кража менее рубля оценивалась в десять земных поклонов, до двух рублей – в пятнадцать и так далее. А чтобы искупить приобретение экипажа ценой в тридцать тысяч рублей и любовников, в нем разъезжающих, Фофаня, пожалуй, назначил бы графине Венецкой вечное сухоядение и пятьдесят тысяч земных поклонов, злорадствуя, что за всю оставшуюся жизнь она с ними не управится.

– Погоди! Придумал! – воскликнул Андрей. – Но тут требуется узнать, когда она с графом венчалась. Узнай, Фофаня. И тогда предлагай письма, которые она писала о младенце, рожденном ею до брака. Вот это, пожалуй, будет справедливо.

Очень не хотелось браться за грязный эфес. Но иного способа поквитаться за Гришу и Акиньшина Андрей не видел. Сперва следовало найти истинного врага.

– А не я ли тот младенчик? – вдруг спросил Фофаня и прищурился. – Я-то подкидыш. Может, впрямь графского рода? То-то меня все к золоту и алмазам тянет, наглядеться не могу.

– Тому дитяти лет чуток побольше, чем Машиному жениху. Двадцать три, двадцать четыре… Нет, Фофаня, хоть тебя и не вижу, а по голосу тебе все сорок. Дядя Еремей!

Дядька очень удивился, услышав просьбу: определить на глазок, сколько Фофане лет.

– Да что я, в зубы ему смотреть буду, как мерину?!

– Ну и посмотришь! – прикрикнул на него Андрей. – Ну? Фофаня, отворяй рот!

– Восемьдесят, – заглянув, четко доложил Еремей.

– Да ты что? – завопил Фофаня. – Какое восемьдесят? Ты, старый черт, чего на меня поклеп возводишь?

– Зубов у тебя почитай что нет. Добрые люди позаботились? – ехидно спросил Еремей.

– Сейчас и ты последних лишишься!

– Будет вам! – властно сказал Андрей. – Не вышло из тебя купидона. Так вот – ступай к своим товарищам и объяви, что у тебя есть письма на продажу.

– Спросят, отколе письма взялись, а я? – задал разумный вопрос Фофаня.

– Скажешь – унес-де шкатулку или укладку, а там двойное дно, и письма лежали… Спросят, как догадался, что письма графинины? Так, шкатулку ты унес у отставного офицера, о котором шла молва, что в молодые годы был графининым любовником, и сам он этим похвалялся. А поскольку никто уже не вспомнит, с кем она путалась четверть века назад, смело называй его Ивановым или Петровым… Повтори, что я сказал.

– Письма, – ответил Фофаня, – которые графиня Венецкая отцу своего дитяти пишет. Спрашивает, к доброй ли кормилице определили да каково растет. И каким именем окрестили. И еще – сколько денег на содержание посылает.

– Царь небесный… – прошептал Еремей. Он подозревал в воре сочинительские дарования, но не столь стремительные.

– Ого! Да у тебя талант! – обрадовался Андрей. – Ты комедии писать не пробовал?

– Так я их и видел-то всего-то раза два, да в галерее ничего разобрать не мог. Внизу публика так шумела – я через три слова четвертое слышал.

– Справишься с поручением – куплю тебе билет в партер, – пообещал Андрей. – Принарядим тебя, букли загнем – и пойдешь, как приличный кавалер.

– Кавалер-то кавалер – а на что я похож?! – трагически вопросил Фофаня. – Хуже нищего на паперти!

– Дай ему, дяденька, два рубля на все про все, – велел Андрей. – Пропьет – ему же хуже. Купи, Фофаня, валяные сапоги, шапчонку, тулупчик старый. Тимоша довезет тебя до Сенного рынка, а там, я знаю, как раз ношеное краденое недорого купить можно. Трех дней тебе на все хватит?

– Может, и хватит.

– Ну так собирайся в дорогу. Кроме розыска покупателя, загляни в Измайловский полк – поищи Афанасия, денщика покойного господина Акиньшина. Коли найдешь – условься с ним, чтобы сюда с тобой приехал. Да знай – преподобный Феофан тебя с небес повсюду углядит.

* * *

Сарай без крыши поставили по указаниям Андрея в таком месте, что никто бы не подобрался незаметно. Пока с ним возились – стемнело и вернулся с Сенного рынка и Тимошка. Он привез провиант. Про Фофаню рассказал, что тот у рынка выскочил из возка и сгинул.

– Ох, обманет, – проворчал Еремей.

– Сие было бы некстати, – отвечал занятый пистолетами питомец.

Внутри сарая по стенам Тимошка натянул веревки, наподобие сети, и подвесил всякую дребедень – пустые бутылки, железки, старые пуговицы. Человек посторонний, увидев убранство сарая, решил бы, что пора запирать хозяина в бешеный дом. Посередке поставили стол – доски на козлах, на стол положили заряженные пистолеты. Некоторое время потратили на то, чтобы заставить веревочную механику работать безупречно.

Наконец Андрей взялся за дело. Он стоял у стола с пистолетами, а под столом сидел Тимошка, заведующий веревочными концами. Тимошка дергал их поочередно, и то на одной, то на другой стене, то вверху, то внизу звякало либо стукало. Андрей, схватив пистолет, резко поворачивался и палил на звук.

Сперва успехи были весьма скромные – если не считать достижением, что за три часа Андрей сделал девяносто выстрелов и перемазался в пороховой копоти хуже арапа. Еремей, придя убедиться, что питомец не оглох, с некоторым злорадством доложил, что этак весь свинец пропадет за три-четыре дня. Мол, если отлить пули из десяти фунтов свинца, расстрелять их, потом собрать и расплавить заново, то непонятным образом свинца окажется примерно девять фунтов.

– Что же делать? – спросил Андрей. – Пуль-то мне много надобно…

– Блажь это, – проворчал дядька.

– Не блажь. Добьюсь того, что стану попадать с десяти шагов в игральную карту.

– На все воля Божья, – не желая ссориться, сказал Еремей. С одной стороны, он радовался, что питомец не сидит окаменевший, а разговаривает и хоть каким-то делом занимается, а с другой – предвидел немалые хлопоты и опасности.

Он ушел из сарая, провожаемый громом новых выстрелов. Сидя у печки и возясь с пулями, дядька вспомнил диковинное предание – правда или нет, не ведал и сам рассказчик. Вроде бы при царе Петре солдаты, не имея достаточно боеприпаса, наловчились делать глиняные нули и обжигать их в кострах. В конце концов, пули нужны были Андрею не для смертоубийства, а обжечь их можно и в печке.

Еремей уговорился с мальчишками, дал двадцать копеек, и на следующий день те привезли на санках гору мерзлой глины. По их рожицам было понятно: взрослые объяснили им, что барин, купивший дом огородника, спятил. Сколько-то времени ушло на пробы, на изготовление форм, и через два дня, когда свинец действительно оказался на исходе, поскольку не все пули удавалось отыскать, Еремей предложил питомцу первую горсть обожженных глиняных пуль.

– Пропадут, так не жалко, – сказал он. – Да и вряд ли прошибут доску.

– Другой бы беды не случилось. Свинец – мягкий, пистолетному дулу не вредит, а эти ствол изнутри царапать будут. Хотя – ну их к черту, эти турецкие пистолеты. Мы потом аглицкие купим, а их продадим. Таких красавцев всякий дурак возьмет, они же чуть не алмазами усыпаны…

– И то верно, – согласился Еремей. – Эти для учебы пригодятся. А потом вертопрахам – на стенку вешать.

В Англии недавно стали изготавливать пистолеты, предназначенные для поединков, потому что чудаки-англичане ввели в моду огнестрельную дуэль. Это оружие имело, кроме прочих, три внешние приметы: во-первых, оно почти не украшалось, а во-вторых, его окрашивали в синий цвет. Считалось, что синий не дает отблесков, а как было на самом деле – русские знатоки еще не разобрались. В-третьих – оружейники рассчитали такой угол меж стволом и рукоятью, при котором пистолет был как бы естественным продолжением руки. Так что оружие имело непривычные взору очертания, а стволы были достаточно длинны, иные до семи вершков, и легки. Английский пистолет стоил не меньше инкрустированного турецкого, потому что изготавливался с ювелирной точностью – с идеально отшлифованным изнутри стволом, с безупречно пригнанными деталями. И – красивая шалость чудаков-англичан! – полка и запальный канат покрывались золотом во избежание ржавчины.

Андрей упрямо оттачивал умение стрелять на звук, хотя плохо обожженные пули, бывало, крошились прямо в стволе. Смысл жизни был найден – каждый день торчать в холодном сарае и палить навскидку, добиваясь того состояния души и тела, когда мысль отсутствует вовсе, а слух и рука оказываются связаны меж собой загадочными узами.

Кроме того, он додумался учить стрельбе Тимошку. Парень до той поры пистолеты видел только в барских руках и не знал, какая такая бывает отдача. Но дело у него пошло.

За время этих занятий дважды появлялся Фофаня. В первый раз он доложил, что про покупателя семейных тайн никто из знакомцев не знает. Во второй – что нашелся некий человек, который, сказывали, для кого-то ищет этот сомнительный товар, а Афанасий пропал неведомо куда. Кроме того, Фофаня, как приказывали, побывал у доктора Граве, и тот велел звать своего диковинного пациента – приехал-де к нему швейцарец, большой знаток по глазной части.

– Делаем передышку, пока ты совсем не оглох, баринок разлюбезный, – сказал Еремей и затеял баню.

В парной дядьку охватила острая жалость: сам Еремей был мужчина крепкий, осанистый и полагал себя, даже в свои годы, соблазнительным красавцем, а питомец рядом с ним гляделся худощавым подростком. Теперь, раздевшись, тот был как-то особенно жалок. Тощий, слепой, и голова полна завиральных идей…

* * *

Утром поехали к Граве.

Швейцарский врач господин Верже остановился у Граве. Был он из семейства тех французских гугенотов, которые покинули отечество после отмены Нантского эдикта[3]3
  Нантский эдикт – закон, даровавший в 1598 г. французским протестантам-гугенотам вероисповедные права.


[Закрыть]
. Берже одинаково бойко говорил и по-французски, и по-немецки, хотя его немецкий отличался от того наречия, которым пользовался Граве, и был вызван, чтобы за хорошие деньги принять участие в двух консилиумах. Заодно он желал разведать, каковы условия в Санкт-Петербурге, – может статься, здесь не только ездят по улицам на медведях, но и зарабатывают хорошие деньги. Он состоял в переписке с Граве, и потому они считали друг друга добрыми приятелями.

Когда Габриэль Берже приехал в Санкт-Петербург и увидел Иеронима-Амедея Граве, оба невольно расхохотались и вспомнили испанский роман о Дон Кихоте: Граве был высок, худ, с вытянутым лицом, а Берже не доставал ему до плеча и имел почтенное брюшко. Но, при круглой ласковой физиономии, при румяных щечках, швейцарец обладал хваткой английского бульдога: когда начинал терзать пациента вопросами, то раскапывал всю его подноготную, включая пикантные подробности. Он считался хорошим физиогномистом – мог ставить диагноз, внимательно изучив лицо пациента, состояние кожи, оттенок глазного белка и прочие тонкости.

Андрея ввели в кабинет, и Берже, уже знакомый с его случаем по письму Граве, потребовал позвать Еремея. Дядька был подвергнут допросу, переводить на немецкий попросили Андрея. Еремей, запуганный докторами, рассказал такое, что питомец покраснел, – до того дня дядька скрывал от него правду. Соломин слушал и понимал, что дядька поступил правильно: рассказав раньше времени все подробности, он только вверг бы питомца в тоску. А не зная их, Андрей довольно скоро, как он теперь понял, встал на ноги.

Посовещавшись, доктора опять стали обследовать пациента. Андрей оказался не совсем слеп – это обнадеживало. Если бы, находясь в совершенно темной комнате, он встал лицом к окну и это окно внезапно распахнулось в солнечный летний полдень, то он бы разглядел пятно, по форме схожее с прямоугольником.

Во время обследования вошел слуга Граве, Эрнест, поманил хозяина в сторонку, они посовещались, и Эрнест вышел.

– Зрение вернется, – решил швейцарец, – но этому молодому человеку нужно побольше лежать. Я бы объяснил это так – сравнил глаз с растением, имеющим корни, коими оно приникает к питательной почве мозга. Когда корни оборваны – нужно дать им возможность вырасти заново.

Получив деньги за визит, доктора любезно продолжили беседу, и опять вмешался Эрнест – чего-то ему нужно было от Граве. Тот вышел с ним в другую комнату, где пробыл около минуты. Потом оба вернулись, Эрнест поспешно ушел, а Граве еще прочитал Еремею целое поучение о том, как холить и беречь барина. Андрей переводил поучение на русский язык, выбрасывая явно невозможные советы, как-то: не давать барину беспокоиться…

Затем они заговорили о хворобе господина Куликова, причем Граве толковал об ужасах его слепоты даже с восторгом – случай и впрямь был заковыристый. Одним из двух консилиумов, на который призвали Берже, как раз и должен был состояться в доме господина Куликова. Швейцарец спросил, не слишком ли далеко тот дом и возможно ли туда добраться менее чем за месяц. Он явно был наслышан о сибирских просторах.

– Господин Куликов снимает квартиру в столице, в Миллионной улице, – ответил Граве, – но больше живет в усадьбе, почти что на морском берегу, где-то не доезжая Стрельны. Усадьба, как он сказывал, невелика, но мой пациент, получивши знатное наследство, строит себе неподалеку целый дворец. Уже третий год строит – он, разбогатев, сразу ко мне адресовался, потому и знаю.

Андрей насупился – туда, к Стрельне, ездил он с Катенькой – гулять на берегу, целоваться под соснами…

Выйдя на улицу, Еремей обнаружил, что коней сторожит незнакомый парнишка.

– Ваш возок, дядя? – спросил парнишка. – Велено сказать, чтобы ждали.

– Куда ж кучер подевался?

– Побежал за угол, а мне дал копейку на пироги, чтобы я возок сторожил.

Человек может побежать за угол по самой естественной причине, поэтому Еремей, усадив питомца в возок, отпустил парнишку и встал, придерживая вороного Шварца под уздцы. Ждал он с четверть часа и забеспокоился – что могло стрястись с Тимошкой?

Кучер вернулся с таким видом, будто за ним гнался сам нечистый:

– Упустил…

– Кого упустил?

– Да сам не знаю, кого! Я у него пашпорта не спрашивал! – и Тимошка, нарушая всякую субординацию, полез к барину в возок, однако не весь, а только верхней половиной тулова. – Барин добрый, помните ли – вы со мной записочку господину Акиньшину посылали? Царствие ему небесное! Ту, что я не отдал?

– Было такое.

– А не отдал – потому, покойника дома не случилось, оставлять побоялся, гам какие-то молодцы за его домом следили, в окошки заглядывали.

– И что?

– Я одного тут только что повстречал!

Тимошка, ожидая барина, не дремал на передке возка, а глазел по сторонам. Если бы он сказал правду, то правда была бы такова: он залюбовался высокой статной барыней, что зашла в дом, где жил доктор Граве. Поэтому и заметил, как вслед за дамой проскочил человек в коротком тулупчике и в шапке горшком, какие носят финские мужики. Потом этот человек вышел, а вслед за ним – некий господин в ночном колпаке и в фартуке. Они быстро обменялись словами, и господин вернулся в дом, а человек в тулупчике перебежал на другую сторону улицы.

Наблюдая за его маневрами, Тимошка сообразил, где видел это лицо: в Измайловском полку, в пятой мушкетерской роте, у акиньшинского дома. Кучер думал, как бы сообщить о встрече своему барину, но ничего не мог придумать. Тем временем господин в фартуке снова выскочил. Тот, в тулупчике, подошел и после краткой беседы получил небольшой пакет. Затем господин в фартуке быстро вернулся в дом, а детина в тулупчике пошел прочь.

Тимошка понял, что выбора у него нет. Как раз мимо шел парнишка, таща за собой санки с дровами. Тимошка дал ему копейку, велел держать коней и побежал за детиной, но благополучно его упустил.

– Но что за господин в фартуке? Уж не тот ли старый черт, что служит доктору? Он же в колпаке ходит! – догадался дядька.

– Стало быть, между врагом нашим и доктором Граве есть некая связь? – Андрей задумался. – Я вижу в этом логику. Доктор бывает в разных семействах и знает многие тайны. Что мешает ему продавать эти тайны за хорошие деньги? А тогда наш мусью Аноним, зная, где искать, непременно найдет доказательства – или сам их изготовит. Деньги… было бы их чуть поболее… Да и нас так мало… Граве…

– Сразу он мне не понравился. Одна слава, что хороший доктор, – заявил Еремей.

– Может, и так… – Андрей вспомнил, как ему советовала обратиться к Граве незнакомка в мужском наряде, сопровождавшая Машу Беклешову.

Протянулась ниточка между злоключениями Маши и доктором. Что она означала, какие чудеса вылезут, ежели за нее потянуть, – Андрей не понимал.

– Куда прикажете везти? – жалобно спросил Тимошка.

– В полк, – подумав, сказал Андрей. – Поищем следов Афанасия. Нас так мало, так мало…

Да, сам себе возразил он, нас мало, но у нас есть преимущество: мусью Аноним и в страшном сне бы не увидел, что ему объявил войну слепой человек, имеющий троих подчиненных: старого дядьку, молодого кучера и незадачливого вора.

Трое – и тот, кто направляет их. Им нужно найти ту невесту, которую хотел запугать мусью Аноним; им нужно выследить мусью Анонима через фальшивые письма графини Венецкой; им нужно установить слежку за подозрительным доктором Граве; им нужно восстановить Машину репутацию! С одной стороны – невозможно, с другой – в человеческих силах.

* * *

Не доезжая слободы Измайловского полка, Еремей покинул возок, велев ждать его в укромном переулке, уткнувшемся в Фонтанку, и пошел на разведку.

У него было множество старых приятелей, таких же дядек, ушедших на службу с питомцами, освоивших ремесло денщика, и в Троицкой церкви его знали все псаломщики, дьяконы и даже просвирни. Идя от одного к другому, Еремей набрел на человека, рассказавшего, что после смерти Акиньшина видел Афанасия с одноглазым мужиком у Гостиного двора, и мужик был явно из гостинодворских – стоял на углу с Афанасием в длинном русском кафтане и с непокрытой головой, как будто выскочил на минутку.

Поехали к Гостиному двору, Еремей снова оставил барина в возке и пустился расспрашивать сидельцев в лавках. Прошел он вдоль всей Суконной линии, свернул в Большую Суровскую и ее прошагал, задавая вопросы купцам с сидельцами, но лишь в Малой Суровской набрел на одноглазого мужика, втаскивавшего в лавку корзину с крымским вином.

Едва услышав имя Афанасия, мужик поставил корзину, поманил за собой Еремея, втолкнул его в каморку за лавкой, уставленную пыльными мешками, неожиданно повалил и сел ему на грудь с удивительной ловкостью. В горло Еремею уткнулся нож.

– Говори живо, на что тебе Афанасий? – спросил одноглазый. – Пикнешь – тут тебе и карачун.

Еремей, не привыкший к такому обхождению, онемел.

– Ну? Иль ты говорить разучился? Кто ты таков? Кто тебя за Афанасием послал? Дедка? Ну? Точно – Дедка. А шиш ему! Коли помнишь какую молитовку – молись, сволочь.

Еремей открыл было рот – и в рот тут же въехала грязная меховая рукавица. Одноглазый дважды свистнул.

Оказалось, в недрах Гостиного двора имеется целое царство, над которым власть государыни не распространяется. Выскочил из-за мешков человек, вдвоем вздернули Еремея на ноги, накинули мешок на голову. И потащили, пропихивая между штабелями каких-то загадочных товаров, по узким ущельям, и еще под зад коленом поддавали.

Еремей ничего не понимал и сперва влекся, куда гнали, а потом на него злоба напала. Он, крепкий мужик, в теле, хорошо выкормленный, испугался непонятно кого. Ножа у горла более не было, а кабы и был – неужто Еремей так не сожмет злодееву руку, что кровь из-под ногтей брызнет?

Он резко развернулся и ударил незнамо куда. Человек, пихавший Еремея сзади, уклонился, и кулак попал в мешок, крайний в ряду второго яруса. Мешок слетел со своего места, Еремеев кулак потащил хозяина за собой, и Еремей, споткнувшись, оперся о мешочную стену. Тут-то и началось…

Полминуты спустя под мягкими мешками с курагой, черносливом и прочим южным добром барахтались все трое: Еремей, одноглазый мужик и его помощник. Барахтались они молча – и это Еремея обнадежило: стало быть, кого-то эти налетчики тут боятся, коли голоса не подают! Слышался лишь кое-как сдерживаемый чих.

Наконец Еремей избавился от надетого на голову грязного мешка и обнаружил себя в полных потемках. Куда ползти – он не понимал, двинулся наугад, уперся в стенку. Это было уже кое-что – перемещаясь вдоль стенки, можно найти хоть какую дверь.

Сразу ему этот маневр не удался – пустого пространства стены было ровно на аршин, а потом до потолка воздвигались ящики. А падающий на голову ящик гораздо хуже мешка, и Еремей замер, а потом крошечными шажками, ощупывая ящичную стену, стал передвигаться неведомо куда.

И тут его злодеи заговорили:

– Гаврила, он тут где-то, уйти не мог, – сказал незримый одноглазый мужик.

– Может, башкой треснулся и без памяти лежит? – предположил Гаврила. – Вот что, брат Анисим, надобно Афоньку предупредить, что до него эти сукины сыны и тут добрались. И как ухитрились?

– Нишкни!

– Эй, люди добрые, – заговорил Еремей. – Не нужен мне ваш Афоня! Вы только скажите ему, что его капитан Соломин ищет! И все тут! Одно это!

– Будет брехать-то, – отозвался одноглазый Анисим. – Нет никакого капитана Соломина.

– Ан есть! Ты одно это Афанасию Петровичу скажи! Это одно!

– Враки и брехня.

– А посылал за ним Соломин своего Еремея!

– Чужим именем назваться легко!

Этот безнадежный разговор продолжался еще несколько минут – но одного Еремей все же добился: ему сказали, куда поворачивать, чтобы вновь оказаться в лавке Малой Суровской линии.

Идти было невозможно, он не видел в потемках, как ставить ноги меж обрушенных мешков. Но, то молясь, то ругаясь, как-то выполз. Что докладывать питомцу – он не знал. Вроде и есть тут где-то Афанасий, а как на деле – так нету. Сильно удрученный, Еремей пошел к возку.

– Крепко же его напугали, – сказал, услышав про дядькино похождение, Андрей. – Но хорошо, что он из столицы не удрал. Вот что – постой-ка тут на видном месте, у возка. Пусть разглядят хорошенько и Афанасию тебя словесно изобразят.

– Постоять-то нетрудно, баринок разлюбезный…

– Сбитенщика подзови. Я бы горячего выпил.

Андрей пил крепкий сбитень, в который явно переложили перца, и слушал Невский проспект.

– Вя-а-а-а!.. – донеслось издалека. Это припозднившийся мясник-разносчик где-то чуть ли не на Садовой выкликал: «Го-вя-аадина!»

– Сельди голански!

– Голубушка моя! Сестрица!

– Тетерерябчики!

– Кум, кум, стой, кум!

– …а я ей говорю – дура ты, дурища…

– Пади-пади! – это пронеслись богатые санки с голосистым кучером.

– Пирожки горячие! С пылу горячие!

– Ги-и-ись! – опять санки, не иначе – запряженные знатным рысаком, и сидит в них молоденький гвардеец, собирает восхищенные взгляды мещаночек.

Мимо пролетали голоса, звонкие женские, басовитые мужские, выхваляли свой немудреный товар разносчики, вдруг завопила баба – у нее вытащили из укромного места кошель, захохотали мальчишки. Звучал мир недоступный и прекрасный, веселый и безалаберный, мир в предвкушении Масленицы.

* * *

Четверть часа спустя к Еремею подбежал мальчик – из тех, кого держат при лавках для исполнения мелких поручений.

– Ты, что ли, дядька Еремей? – спросил он. – Тебе сказано барина своего отвести в меховую лавку Порошина, во-он туда, там спросишь. Полушку-то дай за известие!

– Дай ему, – велел Андрей. – И веди меня в меховую лавку. Может, там хоть что-то прояснится.

Сиделец в порошинской лавке был предупрежден. Велев Еремею стоять у входа, высматривать подозрительные рожи, а двум молодцам, служившим в лавке, всех отгонять, он повел Андрея в заднюю комнату, где на вешалах висели всевозможные сибирские меха.

– Батюшка мой, Андрей Ильич! – услышал Андрей. – Слава Богу! Уж не ведал, где вашу милость искать! А меня тут добрые люди приютили, я им помогаю, мне за то ночлег дают и кормят. Я сам себе сказал: мне-то что, я старенек, и коли меня на тот свет отправят – может, и лучше, чтобы десять лет не хворать. Да как помирать, коли я господину Соломину секрет не передал?

– Афанасий, голубчик мой! – перебивая его, заговорил Андрей. – Как хорошо, что ты нашел, где спрятаться! Теперь ничего не бойся – я тебя с собой заберу!

– Да с вашей милостью – на край света! – отвечал Афанасий. – Барина моего нет, кому я нужен? А мне бы к дому прибиться…

– Что ж ты к господам Коростелевым не пошел?

– А то и не пошел – там-то бы меня сразу изловили. А тут кум мой, Анисим, к купцу Арутюнову нанялся и меня спрятал. Я бы тут и жил, купецкое добро сторожил, да холодно – в Гостином дворе печи ставить и огонь разводить не велено. Тут ведь все – из камня да из железа, чтобы пожар не повредил. Смолоду я бы надел тулуп да и ходил у лавок, а стар стал, зябну, и ноги – как лед…

– Так ты скажи куму, что я тебя заберу. А то он, вишь, моего Еремея чуть на тот свет не спровадил, – сказал Андрей.

– За меня боялся. И он, и Гаврила, племянник его, и Кондрат, и Павлушка – все меня берегли.

– То бишь ты со всем Гостиным двором поладил? – спросил Андрей.

– Как не поладить? Ребята добрые!

– Это славно… – задумчиво произнес Андрей.

Он не просил у Бога: «Господи, пошли мне роту молодцов, на которых можно положиться». Он лишь говорил: «Господи, как же нас мало». И эти слова неожиданно стали осуществившейся молитвой.

– А знают ли они, эти добрые ребята, отчего ты должен скрываться?

Афанасий замялся.

– Садись в возок, – велел ему Андрей. – А ты, дяденька, к Тимошке. И прокатимся вокруг Гостиного закоулками.

В возке Афанасий признался: знал он больше, чем говорил ему Акиньшин, но сведения в голове беспорядочные, одно понятно – барин преследовал злодеев. И как-то это все увязано с тем жульем, что на Сенном рынке промышляет: тамошние мазурики крепко перепугали Афанасия, насилу ушел и более из Гостиного двора не показывался.

– И для вашей милости письмо оставлено, барин успел написать. А хранится у отца Данилы, в Казанском храме. И знак отцу Даниле – поклон от кумы Авдотьи. Тогда он спросит, мол, как ее младшенький? А в ответ уже можно про письмо.

– Хитро, – удивился Андрей. – Так едем, что ли, к Казанскому?

– Нет, батюшка мой, ты сперва меня выпусти, я ребяткам растолкую, что покидаю их…

– Ты им другое растолкуй. Коли кто хочет мне послужить, я тому человеку рад и заплачу хорошо… Дядя Афанасий, а не трудится ли кто из твоих ребяток в оружейной лавке? Ведь есть такая в Гостином дворе?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю