Текст книги "Во имя Абартона (СИ)"
Автор книги: Дарья Иорданская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Значит, первокурсники.
– Устроить им что ли зачет по истории второй войны за Оверни? – задумчиво проговорила Мэб, рассматривая замок и слегка поврежденное заклинание. Паника и горечь ушли из ее тона, что Реджинальда порадовало.
– Кому? Мы же не знаем, кто пытался вломиться.
– Всем, – отрезала Мэб. – Вы же не думаете, что история войн за Оверни можетбыть для кого-то лишней?
– Честное слово, леди Мэб, я плохо помню эти события, – со смехом повинился Реджинальд, снимая заклинание.
– Это вы зря, – хмыкнула Мэб, окончательно становясь самой собой. – Вам я тоже устрою зачет по первому курсу.
Мэб Дерован в путах и цепях оказалась и вполовину не такой привлекательной картиной, как она же в профессорской мантии на голое тело, с учительской указкой, которую поглаживают тонкие белые пальцы. Реджинальд сглотнул. Не сразу он понял, что Мэб говорит что-то и, кажется, уже не первый раз.
– Доброй ночи, профессор Эншо!
– А! Да, доброй ночи, профессор Дерован.
Мэб покачала головой.
– Нам нужно разобраться со всем, пока мы окончательно не сошли с ума, Реджинальд.
Реджинальд проводил ее, поднимающуюся по лестнице, взглядом. Он не был уверен, что это конкретное сумасшествие можно прекратить. Он вообще уже не был уверен, что в его личном наваждении виновато зелье.
Глава двадцать первая, в которой вершится колдовство
Всю ночь Мэб снилось что-то странное, эротическое пополам с кошмарным. В памяти подробностей не осталось, помнилось лишь ощущение вязкой патоки, в которой она тонула. Казалось, на коже остались следы, и машинально Мэб языком тронула запястье и очень удивилась в первое мгновение, ощутив не сладость, а соль. Ночь была душной, жаркой, она вспотела, сорочка прилипла к телу и, должно быть, в этом было все дело. Мэб поднялась с постели, стянула сорочку, швырнула в корзину для белья, почти переполненную – нужно вызвать прачку – и подошла к зеркалу. Бледна, измождена, измучена. И синяки по всему телу, малопривлекательные на вид, оставленные чужими жадными пальцами. Краска прилила к щекам, когда Мэб, бросил взгляд на исцарапанные колени, вспомнила вчерашнее свое поведение. Что это было? Нет ничего дурного и неестественного в том, чтобы самой проявлять инициативу, но – вчера она практически изнасиловала Реджинальда Эншо в купе поезда.
Можно ли изнасиловать того, кто находится под действием зелья страсти? Ну а почему нет? – сама себе ответила Мэб. Согласие ведь дает не человек, за него говорят чары.
И как теперь смотреть Реджинальду в глаза?
Было бы проще, если бы все между ними оставалось по-прежнему, но Мэб по ряду причин не могла больше смотреть на него, как на назойливого, раздражающего, ректором навязанного соседа и компаньона. С ним было интересно. И легко. И, находясь рядом, Мэб невольно заражалась спокойной уверенностью Эншо, начинало казаться, что ситуацию можно легко исправить. Эта уверенность была ценна, Мэб вовсе не хотела ее лишаться.
Наскоро смыв с себя остатки сна и неприятное ощущение липкой патоки, Мэб оделась, заколола волосы, постоянно норовящие упасть на глаза, и медленно спустилась вниз. На первом этаже пахло кофе. Негромко играла музыка, какая-то причудливая джаз-импровизация, Мэб в этом совсем не разбиралась. Осторожно, сама и не зная, почему старается не привлекать лишнее внимание, Мэб заглянула на кухню.
На круглом обеденном столе разложены были стандартные медальоны, отлитые из олова. Судя по слабому сиянию над ними, Реджинальд начал уже работу над амулетами. Чуть поодаль на подоконнике громоздились всевозможные книги, справочники, пухлые тетради с выпадающими страницами, словно это не кухня, а рабочий кабинет. Поверх них навалены были самопишущие перья, готовые амулеты, пучки трав, небольшие приборы, нитки, бусины и полоски металла – все то, что составляет рабочий инструментарий артефактора. Сам Реджинальд, удивительно домашний – в тонком жемчужно-сером джемпере, с растрепанными волосами, с – удивительно, но и эта деталь смотрелась по-домашнему уютно – рабочими окулярами, сдвинутыми на лоб, крутился возле кухонного стола, на котором возвышалась странная конструкция из стеклянных колб, чаш и трубок. Руки, обнаженные до локтя, порхали над аппаратом, подкручивая, поворачивая, сдвигая на сотую долю дюйма, и все это словно в такт джазовой импровизации.
Мэб сглотнула образовавшийся в горле ком.
Реджинальд улыбнулся, и по губам его на мгновение скользнула приветливая, совершенно мальчишеская улыбка.
– Леди Мэб, доброе утро.
– Кофе, – грубо прохрипела Мэб. – И во что вы превратили кухню?!
А ведь она хотела извиниться за вчерашнее! Реджинальда, впрочем, тон ее ничуть не задел. Он аккуратно сдвинул в сторону амулеты, наполнил чашку кофе и, отдав ее Мэб, вернулся к своей странной конструкции. К горьковатому аромату кофе прибавился резкий, но достаточно приятный запах жидкости для травления.
– Что это? – стараясь взять любезный тон спросила Мэб.
– Это? – Реджинальд сквозь окуляры изучил замысловатую конструкцию. – Прибор Маршана для определения состава зелий. Если я нигде не ошибся, через полчаса это будет усовершенствованный прибор Маршана.
Мэб склонила голову, изучая конструкцию. Прибор был, вне всякого сомнения, революционный: как она не силилась, не могла понять, что здесь к чему.
– Приведенное в газообразное состояние зелье проходит через эти три трубки и оседает на стенках чаши, – пояснил Реджинальд, продолжая рассматривать плоды своих рук с немалым сомнением. Он, кажется, и сам не был уверен, что все собрано правильно и будет работать как нужно. – После некоторых усовершенствований оно будет определять состав с очень высокой точностью. Если вы не будете говорить мне под руку.
Мэб промолчала.
Ей нравилось наблюдать за артефакторами за работой. Сама она, пусть и отличалась усидчивостью, но несколько иного рода. Она не смогла бы раз за разом терпеть неудачи из-за неверно проведенной линии и начинать все заново. Люди, способные переделывать огромную работу, а не бросать все после первой же ошибки, вызывали у нее восхищение. К тому же в артефакторах, и Реджинальд Эншо тому отличный пример, была особенная грация. То, как он двигался, плавно, не делая ни одного лишнего жеста, точно экономя силы, как легко и естественно смотрелся в крошечной кухоньке несмотря на свой рост, не могло не восхищать Мэб. По правде, трудно было оторвать от него взгляд.
– Готово!
Мэб моргнула, сбрасывая наваждение, и сделала глоток остывшего уже кофе.
– И что, это будет работать?
– Еще минут тридцать пять, и мы проверим, – Реджинальд наполнил свою чашку и сел. Снова их разделял стол, но такой маленький, что колени невольно соприкасались. Мэб не стала отодвигаться.
– Извините меня, – все же сказала она. – За вчерашнее. Не знаю, что на меня нашло.
– Я знаю, леди Мэб. Это все – зелье. Вам не за что извиняться.
У Реджинальда была прекрасная улыбка, мягкая, ей хотелось поверить, но Мэб не могла. В действительности она ведь знала, что так разозлило ее, что переполнило ее гневом, переплавившимся в такую же злую страсть. Это была ревность, и, оглядываясь назад, Мэб не была уже настолько уверена, что все дело в зелье.
– Поможете с именными артефактами? – предложил Реджинальд, легко меняя тему на саму безопасную. – Нужно, чтобы кто-то подержал экран.
Мэб кивнула.
* * *
Из всех магических дисциплин артефакторика была самой безопасной. Даже у средней руки мастера ничего не взрывалось, не начинало пузыриться или источать клубы ядовитого дыма, как это частенько случалось у фармацевтов. Единственная угроза – выброс магической силы – могла навредить только почти готовому изделию, нарушить тонкую настройку артефакта. Это делало артефакторов, возможно, самыми обидчивыми магами из всех, несколько склонными перекладывать ответственность за свои неудачи на чужие плечи. Однако, сам Реджинальд всегда гордился своей выдержкой и считал, что ничто не может отвлечь его от любимой работы.
Оказалось – может, очень даже может.
Мэб Дерован стояла в дверях на максимально возможном расстоянии от стола, подняв руки на уровень груди, ладони ее окутывало голубоватое свечение магического экрана. Взгляд был опущен в пол, ресницы трепетали, и то и дело женщина прикусывала губу. С недавних пор ее рот буквально притягивал все внимание Реджинальда, отвлекая неимоверно. Каковы ее губы на вкус? Как целуется эта странная противоречивая женщина, которая задирает нос, ездит на трамвае и не любит посещать пышную столицу? Отзовется ли она на поцелуи?
– Как мы будем следить за студентами?
Реджинальд сбился с мысли и, наверное, это было только к лучшему. А еще он поймал себя на том, что находит рациональность Мэб Дерован необычайно сексуальной. Стоило ли малодушно списывать эти мысли на действие зелья? Реджинальд все меньше был убежден в том, что, сняв чары, сможет избавиться от наваждений. И все меньше ему хотелось от них избавляться. Не особенно пугала даже мысль, что, когда связь будет разорвана, Мэб Дерован развернется и уйдет, навсегда оставив его в одиночестве. Этим в любом случае кончится.
– Реджинальд! – резкий окрик заставил его вздрогнуть и едва не выронить амулет, над настройкой которого он как раз работал.
– Простите. Задумался… – Реджинальд отложил амулет, потер переносицу и усилием заставил себя вернуться к реальности. Не время мечтать, тем более о несбыточном. А не то этак можно дойти до безумных идей: пригласить Мэб на бал, к примеру. – У меня было несколько вариантов. Полагаю, самый удобный – воспользоваться картой Университета.
– А потом она послужит отличным доказательством против нас на разбирательстве в комиссии по этике, – Мэб покачала головой. – Лучше взять что-то маленькое, незаметное и не такое очевидное. Часы, или, скажем, компас…
Реджинальд хмыкнул.
– Здесь сотня амулетов, леди Мэб. Нам потребуется зачаровать по меньшей мере циферблат на часовой башне!
– Но нам ведь не нужно следить за всеми. Я уберу пока щит? – Мэб тряхнула руками, сбрасывая искрящееся поле, подошла и спиной прислонилась к холодильнику. Сегодня она не воспользовалась духами, и от кожи свежо пахло лавандовым мылом. – Лили Шоу сказала, что ее любовнику девятнадцать, и не думаю, что она это сочинила. Сколько у нас студентов, подходящих по возрасту?
– Двадцать шесть. Я могу… – Реджинальд потер переносицу. – Да, по тринадцать меток на циферблат. Вы возьмете половину, и я. Несите свои часы, с этого и начнем.
– Минутку, – Мэб выскользнула из кухни, скрипнули ступеньки.
Реджинальд перевел дух. Оставаться с ней в одном небольшом помещении было нелегко. Реджинальд не переставал завидовать: Мэб, кажется, ничего не ощущала, а вчерашняя вспышка эмоций выпила все. Она была спокойна, уверена в себе, едва ли не безразлична. Хотелось бы и ему ничего не чувствовать.
– Вот, – Мэб, сбежав вниз, выложила на стол небольшой футляр. – Держите.
Внутри бархатом оклеенной коробочки лежал украшенный жемчугом шатлен: небольшие, искусно, с большим вкусом отделанные часы и несколько декоративных подвесок. Такая вещица, по-аристократически строгая, стоила немало, и прикасаться к ней было страшно.
– У вас… – Реджинальд кашлянул, – у вас не найдется чего-нибудь попроще?
– Если я явлюсь на бал с часами «попроще», меня вряд ли поймут, – фыркнула Мэб. – Вы сможете снять чары?
Реджинальд неуверенно пожал плечами. Это бывало обычно куда сложнее, чем наложение зачарования, и требовало более сложных, кропотливых расчетов.
– Не важно, – отмахнулась Мэб. – Это в конце концов подарок дорогой тетушки, никогда он мне не нравился. Зачаровывайте.
Реджинальд осторожно вытащил шатлен из коробочки и поднес к глазам. Вещь была искусной работы, из серебра лучшего качества. Часы шли с идеальной точностью, хотя в них не было вложено ни единого грана магии. Совершенная вещь, прикасаться к которой было кощунством.
– Я не…
– Бросьте, Реджинальд, – Мэб положила руку ему на плечо, что дело не упрощало. – Это всего-навсего часы. Ну, антикварные часы, но в этом нет ровным счетом ничего особенного.
– Для вас, леди Мэб, – Реджинальд отстранился после некоторой внутренней борьбы. – Знаете, я иногда забываю, какая между нами пропасть.
Мэб нахмурилась, высокий лоб прорезали морщины. Воздух сгустился, и в нем появилась какая-то горечь. Реджинальд понял, что каким-то образом задел женщину.
– Колдуйте, Эншо, – сухо сказала она, разворачиваясь на каблуках. – Схожу в город, возьму нам что-нибудь поесть, а вы пока и без меня справитесь.
Дверь за ней закрылась с гневным стуком, и Реджинальд выругался, хотя и не понимал, что сказал такого. Почти любой разговор с Мэб был прогулкой по тонкому, натянутому над пропастью канату. Один неверный шаг, и они оба летели в эту пропасть, а на дне – острые колья. Оставалось утешаться лишь тем, что скоро все разрешится, связь будет разорвана, и можно будет лишь обмениваться дежурными кивками на общих собраниях. Мысль эта удручала, но Реджинальд старался с ней свыкнуться.
Усилием воли он выкинул Мэб Дерован из головы, осторожно поместил ее шатлен в магическое поле: всякий артефакт сперва нужно зарядить нейтральной силой, после чего сходил наверх и принес осколок флакона. Обработанный реактивами, он был помещен в первую колбу. За считанные мгновения ее заволокло неприятного цвета зеленым дымом, ядовитым даже на вид. В одном старые методики определения зелий не врали: чем оно гаже на цвет, вкус и запах, тем опаснее. Словно бы сама Мать-Природа на пару с Господом озаботились такой защитой. Так ядовитые грибы и растения имеют яркую окраску.
Реджинальд посмотрел на этот зловещий дым, потом пробормотал короткую молитву – он не был религиозен, но сейчас это казалось вполне уместным – и вернулся к амулетам для студентов. Без поддерживаемого Мэб экрана приходилось действовать с большой осторожностью, но не возвращать же ее было. А очень скоро Реджинальд привычно погрузился в любимое дело и позабыл обо всех неприятностях.
Глава двадцать вторая, в которой Мэб пугается
Можно было бесконечно досадовать на себя и на Реджинальда Эншо – вина была тут поровну – но им никак не удавалось поговорить мирно. Либо в дело вступала наколдованная похоть, либо какие-то откровенно надуманные проблемы. Сейчас, к примеру, Мэб вспылила на пустом месте.
Реджинальд упомянул пропасть, и она была, тут уж никуда не деться. И умом Мэб понимала, как выглядит ее поступок со стороны. Вот тебе мой безумно дорогой шатлен, весь в жемчугах. Делай с ним что хочешь. Умом Мэб понимала, что ее отношение к этой изящной вещице оскорбительно для всякого человека, которому приходится в поте лица зарабатывать на часы попроще. Но это понимание пришло много позже обиды, когда она уже отошла на приличное расстояние от дома. Появилась даже мысль вернуться и объяснить, что часы эти – подарок тетушки, сделанный с одним расчетом: задеть. Подарок, о котором Мэб уже спустя полминуты знала все: его цену; то, как тяжело было получить его на аукционе; то, как отчаянно бился за него лорд Барус, но драгоценная тетушка ничего не пожалела для любимой племянницы. А вот племянница со своей стороны…. Подарок, который лишь служил поводом для обмена: шатлен на несколько старинных артефактов из коллекции отца, с которыми Мэб ни за что не хотела расставаться. И тогда бы не рассталась, если бы не вмешалась мама. Словно несмышленых детей в песочнице она развела Мэб с тетушкой и заставила обменяться игрушками и совочками.
Мэб не умела ценить подарки, сделанные без искреннего желания порадовать, без необходимости для дарителя или одариваемого. Как историк магии она знала, что такие подарки – по сути взятка, красиво оформленная – не приносят добра никому.
От мыслей о подарке тетушки Мэб перешла к дару кузины Анемоны. Шкатулку-сундук она до сих пор так и не разобрала, даже не представляла, что там может храниться, но книгу помнила. Извиняться глупо, но всегда можно подкупить человека. Сама эта мысль была, конечно, глупой, но отказываться от идеи Мэб не стала. В конце концов, почему бы не отдать Реджинальду «Зеркало», если уж сам ректор на этом настаивал. Во всем университете не было второго артефактора такого уровня, и всем прочим коллегам Эншо книга едва ли принесла бы ощутимую пользу.
Приняв это решение – языке, впрочем, осталась неприятная горечь, ведь это была не больше, чем попытка подкупа – Мэб сменила направление и западной аллеей быстро пошла к музейному зданию. В нескольких шагах от дверей она замедлила шаги.
Замок был даже не вскрыт, грубо, с мясом вырван, дерево пошло трещинами, ощетинилось острыми щепами. Мэб коснулась ручки, натертой за две сотни лет прикосновениями тысяч рук, а потом сделала шаг назад и послала легкое поисковое заклинание. Если в здании кто-то есть, он даже щекотки не почувствует. Ответом ей был тихий, горький, очень узнаваемый плач.
– Лили!
Раздумывать дальше Мэб не стала. Рванув на себя дверь, она вбежала в холл и сразу же наткнулась на Лили Шоу, сидящую посреди ужасающего разгрома. Повсюду были осколки – от витрин, от ламп, от некоторых стеклянных артефактов, редких, ценных, и потому только выставленных здесь, в экспозиции. Вперемешку со стеклом пол усыпали куски дерева, обрывки бумаги, книжные страницы, вырванные с мясом, лоскутки холста. Портрет одного из основателей Университета – лорда Бэлсоума был разодран в клочья и, могла поклясться Мэб, когтями. Если в музее не бесчинствовала обезумевшая хищная птица, что едва ли, можно было сказать с уверенностью, что беспорядок учинили маги. Чтобы успокоиться, Мэб перебрала в памяти все заклинания, дающий подобный эффект, потом еще раз бросила «следилку» и убедившись, что кроме них с Лили в здании никого нет, сделала несколько шагов. Под ногами хрустело стекло.
– Лили, милая, – тихо позвала Мэб. – Дорогая, поднимись, пожалуйста.
Девушка подняла на Мэб заплаканное, все в красных пятнах лицо, а потом вдруг подскочила и бросилась женщине на шею. Ее худенькое тело сотряслось в беззвучных рыданиях.
– Полно, полно, милая, – Мэб неловко погладила девушку по спине. Никогда у нее не получалось утешать студенток, и нельзя было не позавидовать умению Реджинальда. – Вот что, дорогая. Давай мы уйдем отсюда. Пойдем ко мне, мы с профессором Эншо напоим тебя чаем, с ромашкой, как тебе такая идея?
Лили лишь зарыдала еще громче. Скрипнула дверь, за спиной Мэб послышалось удивленное аханье, а потом голос, хранящий знакомые насмешливые нотки, спросил:
– У вас все в порядке, профессор Дерован?
Мэб обернулась и мрачно посмотрела на Миро. За спиной его маячили еще трое или четверо студентов Королевского Колледжа. Пришли взглянуть на плоды рук своих? Но зачем им учинять такое в музее?
– Приведите ректора. И начальника университетской полиции, – распорядилась Мэб. – И принесите стул.
Студенты немедленно бросились исполнять ее приказ: Миро вытащил из бокового коридора табурет, на котором должен был сидеть музейный смотритель – на памяти Мэб никого не было на этой должности – а кто-то из его однокурсников побежал в сторону профессорской. Мэб усадила Лили, осторожно присела на корточки и постаралась заглянуть в покрасневшие глаза.
– Что тут произошло?
– Это не я! – пролепетала испуганная девушка.
– Я не обвиняю тебя.
Миро фыркнул. Мэб поднялась и обернулась через плечо. Юнец стоял, скрестив руки на груди, и с вызывающим видом оглядывал разгромленную залу. Мог он устроить это?
Студенты Королевского Колледжа славились своими злыми, бессмысленными, подчас опасными шутками. Для них не существовало запретов и преград, правил и соображений здравого смысла. За те годы, что сама Мэб училась здесь, всякое случалось. Иные проказы были безобидны, иные – опасны. За спинами этих юнцов колыхались могучие тени: отцы, деды, дяди; знатные лорды, занимающие посты в правительстве и кресла в Парламенте. Им ничего не грозило ни за соблазнение юной девушки, еще не достигнувшей совершеннолетия, ни за разгром музея.
– Что вы на меня так смотрите? – мрачно поинтересовался Миро. В голосе его прорезалась наглость, которой прежде Мэб не слышала. Он прогуливал лекции, списывал на тестах и контрольных, но всегда уважал ее. Они были равны. Дерованы были даже знатнее и уж точно древнее, и это заставляло уважать профессора, если уж ее статус не имел значения. Так откуда эта наглость? – Вам наскучил увалень-Эншо? Решили попробовать кого помоложе?
Сплетня резанула. Мэб дернулась, но быстро пришла в себя. Миро терпеть не может Реджинальда – как и любого другого профессора, заставляющего сдавать экзамены и не прощающего хвосты и прогулы. Он просто сочинил пикантную и с его точки зрения оскорбительную историю. И нельзя ни словом, ни жестом, ни взглядом ее подтверждать.
– Принесите воды, Миро, – со всей возможной холодностью потребовала Мэб. – Нам нужно привести мисс Шоу в чувство.
Продолжая улыбаться все так же паскудно, Миро удалился вглубь музейного хранилища, и вернулся уже спустя несколько минут, без стакана с водой, зато мрачный и почти испуганный.
– Там… Там…
Мэб собиралась пойти и посмотреть, что же так испугало Миро, но Лили Шоу вцепилась ей в руку. Девочка не поднимала взгляд, избегала даже вскользь смотреть на Миро и прочих студентов Королевского Колледжа, продолжающих толпиться в дверях. Значило ли это, что среди них ее соблазнитель?
Еще спустя минуту в зал вбежали Кэрью, на ходу поправляющий форму – начальник университетской полиции был, увы, тот еще неряха и бездельник – и комично пыхтящий на бегу ректор. Последний, казалось, вкатился в залу и замер как вкопанный. С губ его слетело ругательство, мгновенно вызвавшее смешки. Ректор обвел толпу студентов мрачным взглядом, и всех этих великолепных, наглых юнцов, задирающих нос даже перед Мэб Дерован, как ветром сдуло.
– Что случилось?
Мэб покачала головой.
– Не знаю, ректор. Я только что пришла и застала все в таком виде. Думаю, мы можем узнать подробности у мисс Шоу, когда она придет в себя. Кэрью, будьте любезны, взгляните, что в остальных комнатах. На Миро это произвело явное впечатление.
Ректор приблизился и с подозрением посмотрел на Лили.
– Что мисс Шоу здесь делает?
– Мисс Лили Шоу – моя ассистентка, – Мэб положила руку на плечо съежившейся на стуле девушки.
– Не помню, чтобы… – ректор осекся. – Воля ваша, Мэб. Итак, барышня, что здесь произошло?
Лили заговорила не сразу. Мэб самой пришлось выйти и принести ей воды – в остальных комнатах царил такой же разгром. Выпив половину стакана, девушка наконец-то справилась с собой, и все равно, голос ее звучал тихо и неуверенно, тои дело срываясь на писк.
Она пришла с утра пораньше, чтобы начать описывать накануне отложенные амулеты. Все работы у мисс Шоу были сданы, она не испытывала особенных трудностей на экзаменах, а работа в музее ей нравилась. Девушка даже подумывала, что… тут Лили осеклась, перевела дух и продолжила, строго по существу. Она пришла около девяти и обнаружила, что замок взломан, а все вещи разбросаны по полу. Застала в точности тот же разгром, что и все остальные. Она хотела уже выйти и позвать на помощь, но тут что-то темное, огромное и в то же время будто бы невидимое налетело, напугав и уронив девушку на пол. И тут, не успела она прийти в себя, появилась леди Дерован.
Рассказ Лили не произвел благоприятного впечатления ни на ректора, ни на Кэрью. Оба они отчего-то решили, что девушка лжет и пытается прикрыть либо свою ошибку, либо шалость, либо кого-то из приятелей. Но, Мэб это знала хорошо, у Лили не было приятелей. Она была застенчива, нелюдима, и это отталкивало людей. Она и за соблазнителя своего уцепилась, кажется, лишь потому, что это был первый человек, потративший достаточно времени, чтобы преломить это смущение. Ни ректор, ни Кэрью не знали Лили Шоу так, как успела изучить ее Мэб, они давили, повышали голос, и не прошло и пяти минут, как девушка разрыдалась. Добиться от нее чего-либо было теперь невозможно.
– Ректор, пожалуйста! – Мэб обняла Лили за плечи. – Прекратите. Вы же видите, она напугана. И она ни в чем не виновата. Здесь применяли магию, боевую – это по меньшей мере. Не следует ли присмотреться к тем, кто ей владеет?
Вон Грев нахмурился, но промолчал. Не стал он спорить и когда Мэб сказала, что проводит Лили Шоу в общежитие.
Идти было недалеко, и все же Мэб не оставляла попытки разговорить девушку, вытянуть из нее хоть что-нибудь. Был ли среди тех студентов, что пришли сегодня, ее обидчик? Не Миро ли это? Что она видела в музее, в красках и деталях? Лили лишь еще ниже опускала голову, голос ее звучал еще тише, и Мэб окончательно убедилась, что ничего не добьется. Девушка была смертельно напугана, и сразу всем: сегодняшним происшествием, проклятьем, ректором, Кэрью, черт бы их побрал, и даже самой Мэб, которой пришлось прекратить расспросы.
Оставив Лили на попечение подруг по общежитию, взяв с них обещание напоить девушку успокоительным чаем и присмотреть, Мэб вернулась в музей. Там уже было полно полицейских, они расхаживали по комнатам, топтали осколки и обрывки, не заботясь о том, что на полу еще может сыскаться что-то целое. Впрочем, уже нет. Мэб выругалась вполголоса. В кабинете беспорядок был еще больший, книги были сброшены с полок и порваны, на столе царил ужасающий беспорядок: все было поломано, порвано и сверх того – залито чернилами. В комнате стоял тот ужасный удушливый запах сирени, что всегда отличает дешевые чернила, выдаваемые университетом. Шкатулка – подарок кузины Анемоны – была разбита на части, все ее содержимое, которое Мод не успела толком изучить, разбросано по комнате. Под окном валялась половина «Серебряного зеркала», а вторая оказалась под шкафом. Кто мог разорвать на две части такую старую, сделанную добротно, на славу книгу? Мэб поежилась.
– Какая жалость, – сокрушенно покачал головой ректор. – Такой ценный экземпляр. Уверен, профессор Эншо очень огорчится.
– Реджинальд, я полагаю, способен эту книгу прочитать и в таком виде, – пожала плечами Мэб. – И склеить тоже. Я передам ему.
Вон Грев нахмурился, и на мгновение Мэб показалось, сейчас он запретит. Хотя, с чего бы? Шкатулка была подарком Анемоны Университету, пусть она и ожидала благодарность лично от ректора. Впрочем, тут сошел бы, пожалуй, любой мужчина не старше пятидесяти, хорошего происхождения и холостой. Еще пара лет, и кузина с радостью примет благодарность даже от Эншо.
При этой мысли привычно кольнула ревность, но слабая, сама по себе – шутливая. Что за мысли в самом деле! Мэб осторожно сложила две половинки книги и завернула в бумагу.
– Боюсь, музей придется пока закрыть, – сказал ректор, оглядываясь по сторонам. – До окончания расследования.
– Что ж, у меня будет больше времени на составление экзаменационных вопросов в этом году, – кривовато улыбнулась Мэб. – И я сделаю это в своем кабинете дома. Давненько я там не работала, честное слово. А там, между прочим, не пахнет пылью, как здесь.
– Вы с профессором Эншо решили свои… – ректор кашлянул, – кхм, территориальные вопросы?
Мэб вскинула брови. Она подозревала, что в тайне вон Грев наслаждается, наблюдая за их с Реджинальдом войной, но до сего момента и не подозревала, что он так хорошо обо всем осведомлен. У них и в самом деле были «территориальные», как сказал ректор, вопросы. Они делили дом, иногда буквально, физически, оттого гостиная и библиотека выглядели откровенно нелепо. Казалось бы, такой пустяк, но Мэб встревожилась. Что еще знает ректор?
– Да, вполне, – сказала она, наконец. – Прошу меня простить, ректор, я пойду. Не буду мешать Кэрью и его ребятам.
Покидая музейное здание, Мэб прошлась по комнатам и пришла к неутешительному выводу: если в чем она и может помешать университетской полиции, так это бездельничать. В то, что они найдут злоумышленника, она сомневалась. Она сомневалась даже в том, что люди Кэрью будут его искать.
Глава двадцать третья, в которой виден результат
За час с небольшим Реджинальд почти закончил с самыми сложными и ценными амулетами – именными. У него не было ни крови, ни волос студентов, так что полагаться приходилось на собственные ощущения. Если бы в кухню зашел сейчас старый профессор Лири, то одобрительно похлопал бы по плечу, назвал «идиотическим гением», было у него для талантливых любимцев такое ласковое прозвище, а потом, скорее всего, сдал комиссии по этике. То, что делал Реджинальд, этике полностью противоречило, и оставалось только утешать себя, что именные амулеты помогут вычислить преступника, защитить Абартон и сделать все это тихо, избегая скандалы. Комиссия по этике любила скандалы еще меньше, чем профессоров-нарушителей. Реджинальд как раз закончил зачаровывать свои наручные часы, когда пришло странное чувство тревоги. Словно холодок пробежал по коже, заставляя мельчайшие волоски встать дыбом. Ледяная рука сжала сердце, и стало вдруг тоскливо и страшно. Что-то темное мелькнуло в углах кухни. Реджинальд моргнул, прогоняя наваждение, сделал несколько вдохов и выдохов, размеренных, как учили на занятиях лечебной гимнастикой еще в студенческие годы, но так до конца и не смог избавиться от этого неприятного чувства.
Скрипнула входная дверь. До сей поры она открывалась бесшумно, а тут вдруг решила скрипнуть, испытывая терпение Реджинальда. Он обернулся.
Леди Мэб была бледна и темна лицом, лоб ее прорезала глубокая морщина. В растрепанных волосах запуталась паутина. Платье ее также было в пыли и паутине, а к груди женщина прижимала небольшой, чернилами испятнанный сверток. Снова сердце сжала та же ледяная рука и, едва ли понимая, что же делает, Реджинальд шагнул – кухня была совсем крошечной, а теперь, кажется, стала еще меньше, и обнял Мэб за шею.
– Простите, – сказала она, протягивая сверток.
Под пальцами были мягкие волосы, и в то же время Реджинальд словно бы коснулся мелких осколков стекла, грубых щепок, мятой бумаги. Словно ощутил то, что совсем недавно чувствовала сама Мэб. Связь. Проклятое зелье.
Мэб была почти на две головы ниже его ростом, ей пришлось чуть откинуться назад, облизнув губы. Невероятных усилий Реджинальду стоило отступить, вместо того, чтобы прижать ее еще крепче, обхватить растрепанную голову обеими руками, припасть к искусанным, влажным губам.
Он сделал шаг назад и наткнулся на стол. Зазвенели амулеты.
– Что?… – хрипло спросил Реджинальд, смаргивая наваждение.
– Вот, – Мэб протянула сверток. – Нужно было отдать его раньше.
Реджинальд машинально развернул бумагу, противно хрустящую. Внутри оказался бесценный том – «Серебряное зеркало» – порванный пополам чьей-то безжалостной, грубой рукой.
– Извините, – еще раз сказала Мэб. – Я не думала… Кто-то взломал музей.
