Текст книги "Две судьбы, одна рана (СИ)"

Автор книги: Дария Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

– Фэй?

Но её глаза всё ещё закрыты. Только пальцы – те самые, что я держал все эти дни, – слегка шевелятся. Словно пытаются что-то ухватить. Или... найти мою руку.

Я замираю, боясь дышать.

– Её мизинец дёргается – слабо, но осознанно;

– Указательный палец слегка сгибается, царапая ногтем одеяло;

– Запястье поворачивается, будто ищет опоры.

Это крошечное движение – большее, чем я видел за все эти дни. Оно кажется чудом. Неслышным шёпотом.

– Я ещё здесь.

Я вскакиваю, спотыкаясь о скамью, и бросаюсь к двери.

– Лекарь! Сюда, быстро!

Голос хриплый, сдавленный – я почти не говорил за эти дни. В коридоре тут же раздаются шаги – старый Ли, кажется, вообще не отходил далеко, будто ждал этого момента.

Пока он подходит, я возвращаюсь к ней, беру её руку в обе свои – осторожно, но крепко, чтобы она чувствовала, что я здесь.

– Ты слышишь меня? – шепчу. – Держись, маленькая фея. Возвращайся ко мне.

Где-то в глубине души уже разгорается крошечное пламя надежды. Оно ещё слабое, дрожащее, но... оно есть.

Старый лекарь отходит от нее.

– Она скоро очнется.

Вечер. В комнате тепло – масляные лампы отбрасывают мягкие блики на стены, рисуя узоры из света и теней. Я хожу около окна, перебирая чётки – бусины скользят под пальцами, однообразное движение успокаивает. Лекарь ушёл час назад, уверенный, что кризис миновал. Но я всё ещё боюсь отвести от неё взгляд. Вдруг пропущу тот самый момент?

И вдруг – тихий звук.

– Чэнь...

Голос слабый, хриплый от долгого молчания, но это ОНА. Это ЕЁ голос. Всё внутри замирает, потом взрывается – сердце бьётся так, что, кажется, вырвется наружу. Я даже не помню, как оказался рядом, как упал на колени, прижался лбом к краю кровати.

– Ты... наконец очнулась...

Голос срывается. В горле ком. Глаза горят – я даже не замечаю, когда по щекам скатываются слёзы. Мои пальцы осторожно обвивают её руку – тёплую, живую, НАСТОЯЩУЮ.

– Я уже думал... что потеряю тебя навсегда.

Она медленно моргает. Глаза – те самые, тёмные, глубокие – смотрят на меня с трудом, будто сквозь туман. Но она ЗДЕСЬ. Она ВИДИТ меня.

Её губы шевелятся.

– Вода…

Я тут же хватаю кувшин, наливаю, подношу к её губам – руки дрожат, вода проливается на одеяло. Мне всё равно. Она пьёт маленькими глотками, морщится – но это самое прекрасное, что я видел за эти четыре дня.

За спиной шум – в дверях появляется лекарь, потом мать. Они что-то говорят, но я не слышу. Весь мир сузился до:

– Её пальцев, слабо сжимающих мою руку;

– Морщинок у глаз, которые появляются, когда она пытается улыбнуться;

– Тёплого дыхания на моей коже, когда я наклоняюсь ближе.

– Не смей... больше так пугать меня, – шепчу я, прижимая её ладонь к губам.

Она слабо сжимает мои пальцы в ответ. Этого достаточно. Пока – достаточно.

Глава 9

 Сяо Фэй

Тьма. Густая, бездонная, как чернильное море. Я бреду в ней уже... сколько? Часы? Дни? Время здесь не имеет смысла. Ноги движутся сами, будто по привычке, хотя я не вижу пути. Иногда в этой пустоте раздаётся звук – далёкий, как эхо сквозь толщу воды.

– ...эй...

Голос. Мужской. Знакомый, но имя ускользает, как рыбка между пальцами. Я останавливаюсь, прислушиваюсь. В груди – тупая боль, будто кто-то воткнул туда раскалённый гвоздь и забыл вытащить.

– Фэй...

Опять. Ближе. Тёплый, как солнечный свет на коже после долгой зимы. Кто это? Почему от этого голоса щемит под рёбрами?

Я трогаю грудь – пальцы натыкаются на что-то липкое. Кровь? Нет... просто пот. Или слезы. Или эта тьма тоже может быть влажной?

Голос звучит снова. Настойчивее. Я делаю шаг навстречу. Потом ещё один. В темноте что-то шевелится – тени? Воспоминания?

Внезапно перед глазами всплывают образы.

– Руки – большие, шершавые, но осторожные, когда поправляют одеяло;

– Глаза – тёмные, как ночь, но в них отражаются звёзды (нет, это просто слёзы);

– Шрам на щеке – неровный, будто вырезанный в спешке (иероглиф "боль", но почему?).

Чэнь.

Имя приходит внезапно, как удар. Чэнь.

Теперь я помню. Помню его смех, когда он подкидывает в воздух сливы и ловит их ртом. Помню, как его голос дрожал, когда он говорил: "Держись, маленькая фея..." Помню запах его одежды – дым, трава и что-то ещё, что принадлежит только ему.

– Чэнь! – пытаюсь крикнуть я, но губы не слушаются.

Но ноги уже движутся быстрее. Тьма редеет. Где-то впереди – свет. Слабый, как первый луч зари, но он ЕСТЬ.

Я иду.

Спотыкаюсь. Падаю. Поднимаюсь. Иду снова.

– Фэй... – снова зовёт он. Уже совсем рядом.

Я протягиваю руку – и проваливаюсь в свет.

Сначала просто пятно где-то вдали. Потом ближе. Ярче. Оно обжигает веки, и я моргаю, пытаясь привыкнуть.

Потолок. Деревянные балки. Знакомые, но почему-то чужие.

Голова тяжёлая, будто налита свинцом. Я пытаюсь пошевелиться – пальцы едва слушаются, словно чужие. Где я? Что случилось?

И тут – он.

Он ходит около окна и в руке перебирает четки. Чэнь. Мой Чэнь.

Я пытаюсь позвать его, но голос не слушается – только хриплый шёпот.

– Чэнь...

Он поворачивается так резко, что четки рвутся в его руке, но он не замечает. Его глаза – сначала широкие от неверия, потом...

– Фэй?

Его голос дрожит. Он замирает на мгновение, будто боится, что я исчезну, если он пошевелится. А потом – он уже рядом, падает на колени у постели, его руки дрожат, когда берёт мою ладонь.

– Ты... наконец очнулась...

Он прижимает мою руку к своему лбу. Его кожа горячая, влажная. Он... плачет? Нет, не может быть. Мой сильный Чэнь никогда не плачет.

Я пытаюсь говорить, но во рту – как после долгой дороги через пустыню.

– Во...ды... – выжимаю из себя.

Он тут же хватает кувшин, но руки его трясутся так, что вода проливается на одеяло. Он ругается сквозь зубы, но всё равно подносит чашку к моим губам. Вода – прохладная, чистая, лучшая на свете.

– Не смей... никогда больше... так пугать меня, – говорит он, и голос его срывается.

Я вижу его лицо вблизи – тёмные круги под глазами, осунувшиеся щёки, несвежая одежда. Сколько дней он не отходил от меня?

Медленно, будто сквозь воду, поднимаю руку и касаюсь его щеки.

Он замирает, словно боится спугнуть этот момент. Его шрам под моими пальцами – неровный, шершавый. Как много боли в этом одном прикосновении.

– Прости... – шепчу я.

Он резко качает головой, прижимает мою ладонь к губам.

– Ты жива. Это всё, что важно.

За окном падает лепесток сливы. Где-то далеко кричит петух. Мир продолжает жить. И мы – тоже.

Комната наполнена мягким светом заходящего солнца. Лучи, пробиваясь сквозь бумажные шторы, рисуют на полу золотистые узоры. Но мне не до красоты – его вопрос висит в воздухе, тяжёлый, как свинцовая гиря.

– Зачем ты это сделала?

Его голос тихий, но каждое слово отдаётся в груди болезненным уколом. Я опускаю взгляд, прячусь за занавесом собственных ресниц. Как объяснить то, что и сама до конца не понимаю?

Мои пальцы бессознательно теребят край одеяла.

Он ждёт ответа. Сидит рядом, не касаясь меня, но его присутствие ощущается каждой клеткой моего тела. Его дыхание ровное, слишком ровное – значит, сдерживает эмоции.

– Я… – начинаю я, но голос предательски дрожит.

Как рассказать о том, что в тот момент смерть казалась чище, чем очередное осквернение? Что я предпочла бы разбиться о балку, чем снова почувствовать грязные руки на себе? Что мысль о том, как Чэнь будет смотреть на меня после, была невыносимее любой боли?

–Я не могла... позволить... ему снова...

Слова застревают в горле комом. Вместо них – только тихий прерывистый вздох. Глаза наполняются влагой, но я стискиваю зубы – не сейчас. Не перед ним.

Он медленно выдыхает. Его рука осторожно накрывает мою – тёплая, шершавая, живая.

– Ты могла позвать меня. Довериться мне.

В его голосе нет упрёка. Только боль. И это хуже любого гнева.

Я поднимаю на него глаза.

Его лицо так близко – те самые тёмные глаза, в которых теперь столько вопросов. Морщинки у висков, которых раньше не было. Бледные губы, плотно сжатые, будто сдерживают поток слов.

– Я.… боялась, – признаюсь шёпотом. – Боялась, что после... ты будешь смотреть на меня и видеть только это. Только... грязь.

Его пальцы внезапно сжимают мои так крепко, что становится больно.

– Дурочка, – он качает головой, и вдруг его голос становится хриплым. – Я вижу только тебя. Всегда.

Тишина в комнате стала почти осязаемой – тёплой, чуть звенящей, как натянутая струна. Солнечный свет уже сменился мягким золотом заката, окрашивая всё в тёплые тона. Я лежу, прислушиваясь к собственному дыханию, к стуку сердца, которое, кажется, бьётся громче обычного.

Он сидит рядом, его пальцы всё ещё переплетены с моими, но взгляд устремлён куда-то вдаль – может, в окно, где медленно гаснет день.

Я смотрю на его профиль – резкий, словно высеченный из камня, но сейчас такой уязвимый. Тени под глазами стали глубже, губы плотно сжаты. Он устал. За эти дни – больше, чем за все годы до этого.

И вдруг я понимаю: он мне нужен.

Не просто рядом, не просто держащим мою руку – а здесь, со мной, без этой осторожной дистанции, которую он сам же и создал, будто боясь причинить боль.

Я решаюсь. Стучу ладошкой по краю кровати – лёгкий, почти детский звук, но в тишине комнаты он кажется громким.

Он оборачивается, брови чуть приподняты.

– Фэй? – его голос низкий, чуть хрипловатый от долгого молчания.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него – на его тёмные глаза, в которых столько вопросов, столько невысказанных слов. Моя рука дрожит, когда я слабо оттягиваю край одеяла – приглашение, просьбу, мольбу.

Он замирает.

Я вижу, как его горло двигается, когда он сглатывает. Вижу, как его пальцы слегка сжимаются, потом разжимаются. Он боится. Боится сделать что-то не так. Боится, что я снова отстранюсь.

– Можно? – он произносит это так тихо, что я едва различаю.

Вместо ответа я снова стучу по кровати. Немного сильнее. Немного увереннее.

Он медленно, будто боясь спугнуть этот момент, поднимается и осторожно устраивается рядом.

Кровать скрипит под его весом. Он ложится не вплотную – оставляет немного места, между нами, но его тепло уже достигает меня, как солнечный свет сквозь облака.

Я поворачиваюсь к нему, уткнувшись лицом в его плечо.

Его одежда пахнет дымом, травами и чем-то ещё – чем-то, что принадлежит только ему. Что-то родное. Что-то безопасное.

Его рука осторожно обнимает меня, пальцы в моих волосах – лёгкие, будто боясь сделать больно.

– Всё хорошо, – шепчу я ему в грудь. – Всё хорошо теперь.

Он не отвечает. Просто прижимает меня чуть крепче, и я чувствую, как его сердце бьётся под тонкой тканью – быстро, неровно, но уже спокойнее.

Я так и уснула у него под боком.

Глава 10

Сознание возвращается медленно, как прилив, накрывающий берег. Сначала я чувствую тепло – крепкие руки, все еще обнимающие меня даже во сне. Потом запахи – ладан, лекарственные травы и что-то домашнее, уютное, вероятно, с кухни. Наконец открываю глаза, и солнечный свет, пробивающийся сквозь бумажные шторы, заставляет моргнуть.

Передо мной стоят две женщины.

Наставница – ее я узнаю сразу по характерной позе: руки на бедрах, брови домиком, выражение лица, смешавшее беспокойство и облегчение. А рядом...

Незнакомая дама.

Высокая, прямая, в темно-синем ханьфу с вышитыми журавлями. Волосы, уложенные в строгую прическу, лишь слегка тронуты сединой. Но главное – глаза. Такие знакомые. Такие... как у него.

Я замираю, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

Чэнь все еще спит, его дыхание ровное, рука тяжело лежит на моей талии. Шевельнуться невозможно, да и не хочется – но и лежать так перед ними неловко.

Наставница первая нарушает молчание.

– Ну что, очнулась наконец, сорванца? – голос грубоватый, но в уголках глаз – тепло.

Незнакомая женщина – нет, мать Чэня, это точно должна быть она – смотрит на меня изучающе. Ее взгляд скользит по моему лицу, потом к ее сыну, затем снова ко мне. В ее глазах я читаю целую историю: тревогу, любопытство, и.… понимание?)

– Так вот она какая, – наконец говорит она. Голос мягкий, но в нем сталь. – Та, ради которой мой сын не спал четверо суток.

Я чувствую, как краснею. Хочу что-то сказать, но слова застревают в горле. Вместо этого невольно прижимаюсь ближе к Чэню, будто ища защиты.

Мать Чэня вдруг улыбается – и в этот момент она становится поразительно похожа на сына.

– Не бойся, девочка. Я просто хотела посмотреть на ту, кого мой упрямец выбрал в спутницы.

Ее рука, теплая и мягкая, неожиданно касается моего лба – проверяет температуру, как делала бы любая мать.

– Ты еще слаба. Я принесла бульон с женьшенем – нужно восстанавливать силы.

Наставница фыркает, но в ее глазах читается одобрение. Они переглядываются – и между этими двумя женщинами будто проходит какое-то молчаливое соглашение.

В этот момент Чэнь наконец просыпается.

Его рука сначала непроизвольно сжимается на моей талии, потом он резко садится, увидев мать.

– Матушка?! Как ты...

– Молчи, сынок, – она поднимает руку. – Я пришла позаботиться о твоей девушке, раз уж ты сам явно не справляешься.

Ее тон шутливый, но в глазах – та самая материнская забота, от которой у меня неожиданно сжимается сердце. Моя мама всегда болела и не могла проявить полной материнской заботы. Но, кажется, теперь у меня есть шанс узнать, каково это.

Тёплый бульонный пар струится над фарфоровой пиалой, рисуя в воздухе замысловатые узоры. Чэнь сидит на краю кровати, держа чашу с неожиданной для его грубых рук аккуратностью. Его пальцы, обычно такие уверенные с мечом, сейчас слегка дрожат, когда черпает деревянной ложкой.

– Открой рот, – говорит он, и в его голосе странная смесь приказа и мольбы.

Я послушно подчиняюсь. Бульон – золотистый, с тонким ароматом женьшеня – обжигает губы, но это приятное тепло. Оно разливается по телу, будто возвращая к жизни каждую клеточку.

Из-за спины Чэня доносится сдержанный смешок.

Его мать и Наставница стоят у двери, наблюдая за этой сценой. В глазах обеих – странное сочетание умиления и едва сдерживаемого веселья. Наставница даже прикрывает рот рукавом, но плечи её предательски подрагивают.

– Ну наконец-то наш воин научился чему-то полезному, – не выдерживает мать Чэня. Голос её звенит, как фарфоровый колокольчик, но в нём слышится стальная нотка.

Чэнь краснеет до корней волос, но продолжает своё дело с преувеличенной серьёзностью. Его уши стали такого цвета, что, кажется, вот-вот задымятся.

Когда последняя ложка опустошена, в комнате повисает неловкая тишина.

И тут я понимаю – я даже не представилась. Как же так? Она стоит передо мной, эта величественная женщина, а я...

Я пытаюсь приподняться на подушках, но Чэнь тут же прижимает меня обратно:

– Не двигайся!

Его мать подходит ближе. Вблизи она выглядит ещё более впечатляюще – в складках её синего ханьфу играет свет, а в волосах поблёскивает нефритовая шпилька.

– Госпожа... – начинаю я, но голос звучит хрипло. – Я... я Фэй.

Это всё, что мне удаётся выдавить из себя. Внезапно я чувствую себя маленькой девочкой, пойманной на шалости.

Но её лицо смягчается. Она наклоняется и поправляет моё одеяло с материнской заботливостью.

–Я знаю, дитя. Мой сын не переставал повторять твоё имя все эти дни.

Её пальцы, удивительно мягкие для женщины её положения, на мгновение касаются моей щеки.

– Добро пожаловать в семью, Фэй.

Наставница фыркает в углу, но в её глазах я вижу что-то похожее на... гордость?

– Ну вот и познакомились, – бурчит она. – Теперь, дорогуша, можешь официально мучить моего ученика.

Чэнь издаёт звук, средний между кашлем и стоном. Его мать смеётся – лёгкий, серебристый смех, который странно сочетается с её царственной внешностью.

А я просто закрываю глаза, чувствуя, как что-то тёплое и светлое заполняет грудь.

Возможно, это бульон. А возможно – нечто большее.

И я вдруг понимаю, что резануло мой слух в ее фразе.

– Наставница, а когда он стал вашим учеником?

Наставница, услышав мой вопрос, застывает на мгновение, её пальцы замирают над чашкой с чаем. Аромат жасмина смешивается с запахом старых книг и лекарственных трав.

– Хм... – она отставляет чашку, и фарфор тихо звякает о лаковый поднос. – Это было... лет семь назад?

Её взгляд становится рассеянным, будто пробирается сквозь пелену времени. Чэнь замер у окна, его поза внезапно напряглась – видно, что и ему интересен ответ.

Мать Чэня мягко усаживается на рядом, поправляя складки своего синего ханьфу. В её глазах – тёплая усмешка.

– О, я прекрасно помню тот день, – говорит она, беря веер с изображением журавлей. – Мой сын тогда едва меч держать умел, но упрямства хватало на троих.

Лёгкий шелест веера смешивается с пением птиц за окном. Наставница хмыкает, потирая переносицу – видно, воспоминания даются ей нелегко.

– Притащился ко мне в дождь, – начинает она, и в голосе появляются нотки чего-то похожего на нежность. – Весь в грязи, с разбитыми костяшками, но глаза... глаза горели, как угли.

Она делает паузу, её взгляд скользит по фигуре Чэня, оценивая, каким он стал. В углу рта появляется что-то вроде улыбки.

–Сказал, что хочет научиться защищать тех, кто слабее. А когда я рассмеялась ему в лицо... – Наставница внезапно встаёт и демонстративно потирает бедро. – ...этот щенок вцепился мне в ногу, как голодный пёс!

Мать Чэня закрывает лицо веером, но по дрожащим плечам видно – она смеётся. Сам Чэнь стоит, покраснев до корней волос, его пальцы нервно барабанят по рукояти меча.

– Наставница! – его голос звучит неестественно высоко. – Я... я не...

– Молчи, – обрывает его старуха, но в глазах – неподдельная гордость. – Лучшего ученика у меня не было. Упрямый, как осёл, но... – она бросает на меня взгляд, – ...сердце всегда было на месте.

В комнате повисает тёплая тишина. Где-то за окном падает спелая слива. Чэнь отворачивается к окну, но я вижу, как его плечи расслабляются, а пальцы разжимаются.

Мать Чэня вдруг протягивает мне пиалу с чаем – её глаза блестят.

– Вот такой он был, твой защитник. С самого начала.

Комната внезапно становится слишком тесной. Тёплый воздух, наполненный ароматами чая и лечебных трав, теперь кажется удушающим. Я сжимаю край одеяла, ощущая, как грубая ткань впивается в пальцы.

– Так он... всегда был вашим учеником? – мой голос звучит неестественно тонко, будто принадлежит не мне.

Наставница перестаёт ухмыляться. Её глаза, обычно такие колючие, становятся неожиданно мягкими. Она отставляет чашку, и фарфор глухо стукает о деревянный столик.

–Маленькая дурочка... – начинает она, но я перебиваю, даже не осознавая дерзости.

– Вы всё это время называли его демоном! Смеялись над тем, как он... как он...

Голос срывается. В горле встаёт ком. Воспоминания всплывают обрывками – её шутки, её прозвища, её снисходительные взгляды, когда Чэнь приходил за мной.

Чэнь делает шаг вперёд, его лицо напряжено.

– Фэй, это не...

Но Наставница поднимает руку, останавливая его.

Она встаёт с характерным хрустом в коленях и подходит ко мне. Её движения неожиданно осторожны, будто она боится спугнуть раненую птицу.

– Ты права, – говорит она неожиданно мягко. – Я действительно дразнила его. Но...

Её морщинистая рука нерешительно касается моей – шершавая, тёплая, знакомя.

– ...разве ты никогда не даёшь прозвища тем, кто тебе дорог?

Я замираю. В комнате становится так тихо, что слышно, как за окном падают лепестки сливы. Где-то в глубине души понимаю – она права. Сколько раз я сама называла Чэня "тупым медведем", когда он слишком усердно меня опекал?

Мать Чэня тихо смеётся за своей чашкой.

– В нашей семье это называется "любовным языком". Чем больше прозвищ, тем сильнее привязанность.

Чэнь стоит, скрестив руки, и смотрит в пол. Его уши покраснели, как спелые персики. Вдруг я замечает то, что раньше упускала – как его плечи расслабляются в присутствии Наставницы. Как он без слов понимает её жесты. Как она... смотрит на него, будто на озорного сына.

Наставница вздыхает и поправляет мою подушку с неожиданной нежностью.

– Если бы ты знала, сколько раз этот "демон" таскал на мою крышу подарки для тебя – травы, книги, безделушки. Боялся, что ты не примешь их прямо из его рук.

Сердце вдруг сжимается. Я вспоминаю таинственные посылки, появлявшиеся у моей двери. Красивые камешки. Засушенные цветы. Книги с отметками на особенно интересных страницах...

– Но почему... – начинаю я, но голос снова предательски дрожит.

Наставница качает головой, её глаза становятся серьёзными

–Ты не была готова. Ни узнать правду, ни принять его заботу. А теперь... – она бросает взгляд на Чэня, – ...кажется, наконец готова.

Я смотрю на Чэня – на его смущённую улыбку, на руки, которые так бережно держали меня все эти дни. И вдруг понимаю – она права. Всё это время правда была прямо передо мной. Я просто боялась увидеть её.

– Значит... – мои пальцы сами находят его руку, – ...у меня теперь есть не только защитник, но и... семья?

Наставница фыркает и поворачивается к двери, но не успевает скрыть дрожь в голосе.

–Ну вот, теперь и мне придётся быть с вами помягче. Старость не радость...

Но когда она выходит, я замечаю, как её плечи расправляются, будто с них свалился тяжёлый груз. А мать Чэня тихо плачет в свой изысканный платок, и слёзы её блестят, как утренняя роса. Она выходит в след за наставницей.

Дверь мягко закрывается за гостями, оставляя нас в теплой тишине. Солнечные лучи теперь падают прямо на кровать, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Чэнь тяжело опускается на край постели, кровать прогибается под его весом, заставляя меня невольно съехать к нему ближе.

– Ты останешься жить у меня, – говорит он, и в его голосе та твердая нота, которую обычно используют для объявления приказов на поле боя. – И Наставница тоже.

Я отодвигаюсь на подушках, чувствуя, как жар разливается по щекам. Его близость, его запах – дым и что-то пряное – внезапно становятся слишком ощутимыми.

– Чэнь... – мой голос звучит тоньше, чем хотелось бы. – Я не могу жить у тебя. Это же... неприлично.

Он хмурится, его брови смыкаются в одну сплошную линию. Большая рука сжимает край одеяла, костяшки белеют от напряжения.

– После всего, что было, ты беспокоишься о приличиях? – он произносит это тихо, но каждое слово будто раскаленный гвоздь вбивается в сознание.

Я опускаю взгляд на свои руки, бледные на фоне темного одеяла. На запястье – едва заметный шрам от старых оков. Да, после всего... Но именно поэтому.

– Ты – наследник знатного рода. А я... – голос предательски дрожит. – Я дочь пьяницы.

В комнате повисает тяжелое молчание. Где-то за окном падает спелая слива – глухой удар о землю, будто поставленная точка.

Чэнь внезапно берет мою руку, разворачивает ладонью вверх и прижимает к ней свои губы. Его дыхание обжигает кожу.

– Тогда выходи за меня, – он говорит это так просто, будто предлагает прогуляться в сад. – И будешь не Фэй дочерью пьяницы, а госпожой Чэнь.

Мир будто переворачивается с ног на голову. В ушах звенит, в груди – целая стая бабочек. Я открываю рот, закрываю. Снова открываю.

– Ты... это... мы же... – слова путаются, мысли разбегаются. – Ты не мог начать с цветов? Или... или стихов?

Его лицо вдруг озаряется той самой улыбкой – редкой, искренней, из-за которой щемит под ребрами. Он наклоняется ближе, и теперь я вижу золотые искорки в его темных глазах.

– Цветы будут. И стихи. И всё, что захочешь. Но ответь сначала.

Его пальцы переплетаются с моими, ладонь к ладони – шершавая и нежная, сильная и уязвимая. В этом прикосновении – целая история. И, кажется, начало новой.

– Да, – шепчу я, и это слово, такое маленькое, вдруг меняет всё.

За дверью раздается громкий кашель Наставницы и приглушенное хихиканье его матери. Чэнь закатывает глаза, но не отпускает мою руку.

– Придется привыкать, – бормочет он. – Теперь они всегда будут подслушивать.

Воздух пахнет жасминовым чаем и едва уловимым ароматом его кожи – тёплым, древесным, с нотками чего-то пряного.

Он наклоняется ко мне медленно, словно боясь спугнуть этот момент.

Его дыхание касается моей щеки – горячее, неровное. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается чуть быстрее обычного. Он нервничает. Мой бесстрашный Чэнь... нервничает.

– Я люблю тебя, – шепчет он, и его губы едва касаются моего уха.

Слова, такие простые, такие огромные. Они обжигают сильнее, чем любое прикосновение. По коже бегут мурашки, спускаются по шее, растворяются где-то в районе живота. Сердце бьётся так громко, что, кажется, он должен его слышать.

Я закрываю глаза, вдыхаю его запах, чувствую под пальцами ткань его одежды – грубую, простую, такую знакомую.

В голове пульсирует только одна мысль: он сказал это. Вслух. Не "ты мне дорога", не "я о тебе забочусь". А именно это – простое, чистое, настоящее.

Когда открываю глаза, он всё ещё близко. Его тёмные глаза смотрят на меня с таким ожиданием, с такой уязвимостью, что в груди что-то сжимается.

Он боится. Боится, что я не отвечу. Боится, что испугаюсь. Боится, что...

– Я тоже люблю тебя, – говорю я, и мои губы сами тянутся к его щеке.

Его кожа под моими губами – тёплая, чуть шершавая от недавней щетины. Он замирает, будто боится, что это сон. Потом его руки обнимают меня осторожно, как что-то хрупкое и бесконечно ценное.

Где-то за дверью слышится возмущённое фырканье Наставницы и сдержанный смех его матери.

Но сейчас это неважно. Сейчас существует только он – его дыхание, его сердцебиение, его руки, которые больше никогда не отпустят.