Текст книги "Две судьбы, одна рана (СИ)"

Автор книги: Дария Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 6

Его пальцы – не касание. Эхо касания. Как рябь на воде от упавшей сливовой косточки. Я чувствую их за миг до пробуждения – на запястье, где когда-то была веревочная метка от сводни. Я не открываю глаз. Дышу глубже. Принимаю его касание. И оно тает, оставляя тепло, а не ожог.

Наставница утром, глядя, как я разминаю руки без прежней дрожи, хмыкает.

– Ветерок? Хм. А я слышала, демоны носят бури в карманах. Видно, твой... обеднел.

Но вечером, когда она случайно застаёт его у пруда – он стоит по колено в воде. Руки опущены. Пальцы движутся медленно, с гипнотической точностью. А на поверхности воды...

Танцуют вихри.

Не просто рябь. Сложные узоры: сливовые ветви, иероглиф «Терпение», силуэт девушки, что не вздрагивает.

Наставница молчит. Потом бросает в воду камень. Узоры рвутся.

– Выдуватель ветров. Дерево уже цветёт, а ты всё балуешься с лужами!

А он...

На следующий день его "ветерок" крепчает. Теперь это не рябь, а ощутимое дуновение вдоль моей оголённой ключицы, когда я сплю. Я ворочаюсь. Губы шепчут.

–Нет... – но это не крик страха. Это... протест против щекотки?

Он замирает. А потом...

Ветерок смещается. На виски. Выдувая из них тяжёлые сны о борделе. Я вдруг глубоко вздыхаю во сне и расслабляюсь. Впервые за годы.

Утро.

Я просыпаюсь – и подхожу к своей сливе. Трогаю кару. И чувствую шероховатый рубец. Свежий. Как будто кто-то вырезал ножом прямо на стволе.

«Вчера ты сказала «Нет». Я услышал. Это была победа.»

Вечером он приходит «ветерком» снова. Но теперь я...

...подставляю спину потоку воздуха.

...вдыхаю его запах (дым, железо, сливы).

...и не просыпаюсь от паники, когда его пальцы-эхо скользнут по моим волосам, будто разгоняя кошмары.

Наставница ставит передо мной чашку горького чая.

– Говорят, демоны питаются страхом. Видно, твой... голодает. Скоро начнёт сосать соки из дерева.

А он...

В ту же ночь его "ветер" превращается в нечто новое. Я сплю. И чувствую – по щеке скользит холодное. Мокрое. Я вскрикиваю во сне – но это не крик ужаса. Это возмущение! Я открываю глаза – и вижу.

На подоконнике лежит идеальная слива. Роса на её бархатной коже ещё не высохла. А на моей щеке... холодная капля.

И никого. Только ветер качает ветки моего дерева за окном.

Утром я подхожу к сливе во дворе.

На нижней ветке – свежий срез. Кто-то срезал лучший плод. И принёс мне. Ветром.

Я трогаю щеку. Там, где была роса. И вдруг...

...смеюсь. Тихо. Невероятно. Впервые за вечность.

Где-то за стеной, в лесу, он падает спиной на землю. Рука – на свежем шраме. Его грудь сотрясает не рыдание. Это... глухой смех. Смех победы. Смех голодного демона, который только что накормил свою богиню первой сливой свободы от страха.

А наставница бросает в его сторону через забор гнилой плод.

– Дурак! Теперь она захочет свежих каждый день! Где я тебе столько слив возьму?!

Я чувствую, как страх уходит. Я жду его прикосновений, хочу почувствовать его ладонь на своей щеке, но он осторожничает. Дурачок, я жду, жду, когда ты прикоснешься по-настоящему, а не во сне и не ветром.

Он стоял за сливой, услышав мои мысли – споткнулся о корень. Слишком явно. Слишком по-человечески. Наставница, копающая грядки, фыркнула.

– Ну всё. Кончилась тишина. Теперь он будет топтаться тут, как медведь в посудной лавке.

И он... топтался. Целый день. Невидимый. Но земля дрожала от его шагов у калитки. Ветви сливы нервно покачивались, сбрасывая недозрелые плоды. А когда луна взошла – он застыл на пороге моей комнаты. Не дух. Плоть. Кость. Дрожь в пальцах, спрятанных за спиной.

Он.

– Я.… боюсь. – голос – грубый натёртый камень. – Не твоего страха. Своего. Что моё прикосновение... отбросит тебя назад. В тот бордель. В ту грязь.

Он делает шаг. Только один. Руки – всё ещё за спиной. Но она видит тень их судороги на стене.

– Я тренировался... – горькая усмешка – ...на ветре. На росе. На тенях. Рассчитывал силу. Угол. Скорость. Как дурак.

Ещё шаг. Теперь лунный свет падает на его шрам. Тот, что он выжег себе на лице ради её боли. Он влажный. От пота? Или...

– Но настоящее... оно не ветер. Оно... – он вдруг выдёргивает руку из-за спины – резко! – и она вздрагивает! ...вот.

Его ладонь замерла в воздухе. В сантиметре от её щеки. Дрожит, как живое существо в ловушке.

– Видишь? Я не контролирую это. Может... сжаться в кулак. Или... – пальцы непроизвольно растопыриваются, будто хотят охватить весь её овал лица ...раздавить её жадностью. После стольких лет голода.

Она не отступает. Она наклоняет голову. Щекой – к его дрожащим пальцам. Не касаясь. Дразня миллиметром пустоты.

Я.

– Дурачок... – мой голод... сильнее.

Его пальцы вздрагивают – и касаются. Сначала тыльной стороной. Шершаво. Неуклюже. Как слепой щенок тычется носом в мать. Потом... кончиками. По краю скулы. Тепло. Не ожидал? Он задерживает дыхание.

Он.

– Больно? – шёпотом, будто боится сдуть её.

Она прижимается щекой к моей ладони полностью. Закрывая глаза. Его пальцы... пахнут землёй, соком сливы и страхом, который я только что признал.

Я.

– Больно. – пауза – ...так хорошо, что больно.

Его ладонь сжимается. Нежно. Но в этом движении – голод веков. Он притягивает мой лоб к своим губам. Не к щеке. К шраму.

Наставница орёт из огорода.

– Хватит липнуть к стене! Иди поливай дерево! Иначе сливы осыпятся от твоих дурацких вибраций!

Он не отрывается от моего лба. Его смех вибрирует через шрам прямо в мои кости.

– Слышишь? Сливы требуют заботы.

Но его руки... его руки не отпускают. Лишь крепче прижимают к шраму-исповеди. А где-то в темноте падает первый настоящий плод. Твёрдый. Звонкий. Как точка в конце долгой прописной буквы «Жди».

Чуть позже. Тёплый полдень. Солнце пробивается сквозь листву сливы, рисуя кружевные тени на земле. Я стою под деревом, чувствуя, как лёгкий ветерок играет складками моего простого ханьфу. Сегодня... сегодня я хочу танцевать.

Я медленно поднимаю руки, как когда-то делала во дворцовых садах. Пальцы дрожат не от страха, а от странного волнения. Ноги сами начинают движение – неуверенно, будто вспоминая давно забытые движения.

Лепестки падают мне на плечи, как снежинки. Один застревает в волосах. Я смеюсь – тихо, почти неслышно, но этого достаточно.

– Неуклюже, – шепчу себе, но продолжаю. Кружусь медленно, чувствуя, как ткань одежды обвивается вокруг ног. Земля под босыми ступнями тёплая, неровная.

Где-то за спиной слышится шорох. Я знаю, кто это. Не оборачиваюсь. Пусть смотрит. Пусть видит, как я постепенно возвращаю себе то, что когда-то потеряла.

– Ты... танцуешь. – его голос тихий, полный изумления. Он стоит в трёх шагах, застывший, с корзиной свежих слив в руках.

Я останавливаюсь, запыхавшаяся. Щёки горят – от движения или от его взгляда?

– Пытаюсь, – выдыхаю я, смахивая пот со лба. Когда-то умела.

Он осторожно ставит корзину на землю. Его глаза – тёмные, внимательные – следят за каждым моим движением.

– Продолжай, – говорит он так тихо, что я едва слышу. – Пожалуйста.

Я снова начинаю двигаться. Теперь медленнее, осознаннее. Руки тянутся к небу, потом опускаются, как крылья птицы. Он сидит на корточках у дерева, не сводя с меня глаз.

Наставница появляется неожиданно, как всегда.

– Что за представление? Сливы сама собирать не хочешь, зато пляшешь, как придворная танцовщица!

Но в её голосе нет привычной грубости. Даже кажется, я слышу в нём... одобрение?

Он поднимает одну из слив, крутит в пальцах.

– Ты красивая. Когда танцуешь.

Я замираю. Эти простые слова падают мне в грудь, как те самые лепестки – лёгкие, но оставляющие след.

– Я... забыла, каково это, – признаюсь я, опускаясь на траву рядом с ним. – Чувствовать своё тело без страха.

Он молча протягивает мне сливу. Самую спелую, тёплую от солнца. Наши пальцы соприкасаются на мгновение – и ни один из нас не отдергивает руку.

– Я научусь снова, – говорю я, откусывая кусочек сладкой мякоти. – Танцевать. Жить. Быть... тобой тронутой.

Он не отвечает. Только смотрит на меня – и в его глазах я вижу обещание. Осторожное. Терпеливое. Настоящее.

А над нами слива роняет лепестки, будто благословляя этот новый танец – медленный, неуверенный, но наш.

Глава 7

Вечер. Солнце клонится к горам, окрашивая двор монастыря в золотистые тона. Я стою у ворот, поправляю складки своего тренировочного ханьфу – оно уже выцвело от многочисленных стирок, но всё ещё прочное. Наставница ждёт у колодца, её тень длинная и острая, как всегда.

Ли Чэнь стоит передо мной, заслонив собой закат. Его шрам на щеке сегодня особенно заметен – багровый, неровный, как дорога, по которой он пришёл ко мне. Я поднимаю руку, но не касаюсь – только указываю на ворота.

– Иди домой.

Он морщится, как будто я предложила ему выпить яду. Его пальцы непроизвольно тянутся к шраму – привычный жест, который разрывает мне сердце.

– Мои родители... – начинает он, но я перебиваю.

– Знаю. Твой отец каждый вечер выходит к воротам поместья с фонарём. Твоя мать оставляет ужин на очаге. Они ждут. – я видела это в его снах – те редкие моменты, когда он позволял себе спать.

Наставница фыркает у колодца.– Демон с родителями! Смешно. Ну иди уже, демон. Твоя девочка завтра снова будет бить меня шестом, а ты тут только мешаешь.

Ли Чэнь не смеётся. Его глаза тёмные, глубокие, как всегда, когда он пытается что-то скрыть.

– Я вернусь завтра, – говорит он твёрдо. Не обещание. Факт.

Я киваю, сжимая рукав ханьфу так, что пальцы немеют. В голове снова всплывает тот день – его ногти, впивающиеся в собственную кожу, кровь, стекающая по шее...

– Я никогда... – голос предательски дрожит. – Я никогда не прощу себе твой шрам.

Он замирает. Потом делает шаг вперёд – так близко, что я чувствую тепло его дыхания. Но не касается. Никогда не касается первым.

– Это не шрам, – шепчет он. – Это письмо. Которое я вырезал на своей коже, чтобы ты наконец прочитала.

Наставница бросает в нашу сторону камень – не сильно, просто чтобы привлечь внимание.

– Эй! Если не уйдёшь сейчас, завтра приду к твоим родителям сама! Расскажу, как их сын целыми днями торчит у монастырских стен!

Ли Чэнь вздыхает, но поворачивается к выходу. На прощание только смотрит на меня – и в этом взгляде целая история. Обещание. Боль. Что-то ещё, что я пока не могу назвать.

Я стою у ворот, пока его фигура не растворяется в вечерних сумерках. Наставница подходит сзади, ставит рядом кружку с горьким чаем.

– Он вернётся, – бросает она и уходит, оставляя меня наедине с закатом, чаем и мыслями, которые крутятся, как осенние листья.

Где-то вдали загорается огонёк – возможно, это его отец вышел с фонарём. Я подношу кружку к губам. Чай горький. Как и должно быть.

Глухая ночь. Я просыпаюсь с криком, который застревает в горле. Простыня мокрая от пота, пальцы судорожно впиваются в матрас. В комнате пахнет травами, которые Наставница развесила у окна для сна, но мне чудится другой запах – дешёвые духи, пот...

Я сажусь, обхватывая колени. Лунный свет пробивается сквозь ставни, рисуя на полу полосы – как решётка на окне той комнаты. В горле ком. Сердце бьётся так, будто хочет вырваться из клетки рёбер.

Где-то во дворе скрипит дерево – ветер раскачивает нашу сливу. Я вслушиваюсь в этот звук, пытаясь зацепиться за реальность. Раз-два. Раз-два. Как шаги того человека по коридору...

– Нет... – шепчу я, впиваясь ногтями в собственные руки. Боль помогает. Она – якорь.

Встаю, босые ступни касаются холодного пола. Подхожу к умывальнику – вода в кувшине за ночь стала ледяной. Обливаю лицо, шею, грудь. Капли стекают по телу, смывая невидимую грязь.

– Я была в прошлом императрицей... – напоминаю себе, глядя в потрескавшееся зеркало. Отражение бледное, глаза огромные, как у затравленного зверька. – Я... я могу...

Из-за двери доносится шорох – Наставница никогда не спит, когда у меня кошмары. Она не входит. Не утешает. Просто сидит в коридоре, скрипя пером по бумаге – пишет очередной трактат о "лечении душ".

Я возвращаюсь на циновку, но не ложусь. Сижу, обхватив колени, и смотрю, как луна медленно движется по щелям ставней.

Вспоминаю его шрам. Его глаза, когда он сказал, что это "письмо". Его руки, которые теперь умеют касаться так бережно...

– Я хочу... – голос срывается. Хочу семью. Хочу детей. Хочу не вздрагивать от каждого прикосновения.

Но тело помнит другое. Пальцы сами собой тянутся к старому шраму на бедре – там, где сводня выжгла клеймо. Больше не болит. Но и не забывается.

Где-то за стеной падает слива. Звук громкий, живой. Я вдыхаю глубоко, чувствуя, как страх медленно отступает, как вода после прилива.

Утром Наставница найдёт меня спящей сидя, обнявшей подушку. Не скажет ни слова. Просто поставит рядом чашку горького чая и уйдёт, хлопнув дверью.

А пока... пока я смотрю на свои руки в лунном свете. Они больше не дрожат.

– Мы выстояли тогда... – шепчу я пустой комнате. – Выстоим и сейчас.

И где-то за много ли, он, наверное, тоже не спит, сжимая в руках ту самую сливовую ветвь, что сорвал вчера. Мы оба знаем – дорога длинная. Но мы уже на ней.

Рассвет. Роса ещё не высохла на траве, когда его тень падает на порог моей кельи. Я сижу на циновке, склонившись над чашкой чая – руки обхватывают глиняную поверхность, как будто это единственное, что удерживает меня в реальности.

Он замирает в дверях. Его глаза – всегда такие выразительные – мгновенно считывают всё: – Темные круги под моими глазами. Следы от ногтей на моих ладонях. Ту особую напряженность в плечах, которая появляется только после тех снов.

Его лицо становится каменным. Губы сжимаются в тонкую линию. Я вижу, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки – ногти впиваются в ладони, оставляя отметины в форме полумесяца.

– Чэнь... – начинаю я, но он уже разворачивается. Резко. Без слов.

Его спину видно даже через ткань ханьфу – каждую мышцу, каждую жилу, напряженную до предела. Он уходит так же тихо, как пришел, но я чувствую – в этот момент где-то в городе кто-то заплатит за мой кошмар.

Наставница появляется из-за угла, жуя сливу. Смотрит на исчезающую фигуру, потом на меня.

– Опять твой демон бежит мстить миру за твои сны?

Я опускаю глаза в чашку. Чай уже остыл. На поверхности плавает лепесток – возможно, тот самый, что упал вчера вечером, когда он сидел под сливой и смотрел на моё окно.

– Он не мстит. Он... страдает.

Наставница фыркает, садится рядом, отбирает у меня чашку и выливает содержимое за порог.

– Холодный чай – холодные мысли. Вставай, девочка. Сегодня будем учиться драться с тенью.

Я знаю, что она права. Знаю, что это должна делать и я. Но когда поднимаюсь, мои глаза снова непроизвольно ищут вдали его фигуру. Его уже не видно. Только пыль на дороге медленно оседает, будто провожая его.

А где-то в городе, в тёмном переулке у "Золотых фонарей", старый сводня вдруг вздрагивает, почуяв необъяснимый холод. Он ещё не знает, что сегодня к нему придёт не клиент, а возмездие с лицом молодого мужчины и шрамом, похожим на иероглиф "боль".

Сумерки. Солнце уже скрылось за горами, но жара все еще висит в воздухе, тяжелая и душная. Я сижу у окна, обхватив колени, и смотрю на дорогу – ту самую, по которой он ушел утром. Мои пальцы нервно перебирают край подушки – я жду. Всегда жду.

Когда он появляется на пороге, я сразу вижу – что-то не так.

Он стоит в дверном проеме, залитый золотистым светом масляной лампы. Его одежда в пыли, волосы растрепаны, а на руках – царапины. Но не это приковывает мое внимание. Его глаза... в них столько боли, что мне хочется закричать.

Я встаю. Медленно. Будто боюсь спугнуть его.

Он замирает, как дикий зверь, почуявший опасность. Его грудь тяжело вздымается, пальцы сжимаются и разжимаются – он не знает, можно ли подойти ближе. Боится ли я его теперь? Боюсь ли прикосновений?

Но я уже иду к нему.

Мои босые ступни бесшумно ступают по деревянному полу. Я поднимаю руку – медленно, чтобы он успел отстраниться, если захочет. Но он не двигается. Только смотрит. Дышит. Ждет.

Я касаюсь его щеки.

Его кожа горячая от дневного зноя, шершавая от ветра и дороги. Под моими пальцами – его шрам, тот самый, который он вырезал себе, чтобы я поняла. Чтобы я увидела.

– Ты вернулся... – мой голос тихий, почти шепот.

Он не отвечает. Только закрывает глаза, как будто мое прикосновение – это единственное, что удерживает его от падения.

Я наклоняюсь и целую его.

Легко. Коротко. Просто касание губ к его губам. Но для нас это – больше, чем поцелуй. Это обещание. Это клятва.

Он вздрагивает. Застывает.

Его руки поднимаются, будто хочет обнять меня, но останавливаются в воздухе. Он все еще боится. Боится, что я отпряну. Боится, что его прикосновение напомнит мне о других. О них.

– Я не убегу... – говорю я, прижимая его ладонь к своей щеке. – Я больше не боюсь.

Он вдыхает резко, будто его ударили. Его пальцы дрожат, но он не отнимает руку. Наоборот – осторожно, будто я хрустальная, обхватывает мое лицо.

– Ты... уверена? – его голос хриплый, сломанный.

Я отвечаю не словами. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как его сердце бьется под тонкой тканью ханьфу. Оно стучит так громко, будто хочет вырваться.

Наставница хлопает дверью в соседней комнате, громко ворча.

– Если вы сейчас не поужинаете, я выброшу всю еду свиньям!

Мы не разрываем объятия. Только смеемся – тихо, неуверенно, но вместе.

А за окном падает последняя слива. Тяжелая. Сочная. Как наше новое начало.

Когда он снова собирается уйти, я цепляюсь за его рукав.

– Подожди.

Он оборачивается, и я вижу в его глазах вопрос.

– Что-то не так? Ты передумала? Я напугал тебя?

Я поднимаюсь на цыпочки и целую его ещё раз.

– Я не хрустальная ваза. Я не разобьюсь от твоих прикосновений.

Его глаза расширяются. Он замирает, будто боится, что если пошевелится – я исчезну.

– Я знаю, что раньше пряталась. Отталкивала тебя. Боялась, что ты выпачкаешься в моей грязи... Но я больше так не буду.

Мои пальцы сжимают его ладонь. Твёрдо. Я больше не дрожу.

– Я не буду слабой. И твои руки я ни с кем не спутаю.

Он смотрит на меня. Молчит. А потом вдруг прижимает к груди так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Его губы касаются моих волос, и я слышу, как он шепчет.

– Ты... никогда не была слабой.

И в этот момент я понимаю – он прав. Потому что слабые не выживают. А я – жива. И он – со мной.

А на дворе уже ночь. И где-то далеко воет волк. Но нам больше не страшно.

Он уходит. Его шаги тихие, почти неслышные, но я всё равно чувствую, как пол слегка прогибается под его тяжестью. Он не оборачивается – не потому, что не хочет, а потому что если сейчас посмотрит мне в глаза, то не сможет уйти. А уйти он должен. Потому что за стенами этой комнаты его ждёт мир, который до сих пор пытается нас разлучить. И он не позволит этому случиться.

Я стою на пороге, обхватив косяк пальцами. Дерево шершавое под подушечками, чуть влажное от утренней росы.

– Вернись завтра утром, – говорю я, и мой голос не дрожит.

Он замирает. Всего на мгновение. Плечи напрягаются, спина выпрямляется. Он не отвечает, но я знаю – он услышал. Он всегда слышит.

И вот он уходит.

Его силуэт растворяется в темноте, и я вдруг понимаю, что не боюсь. Раньше каждый его уход был как маленькая смерть – я задерживала дыхание, пока он не возвращался. А теперь... теперь я знаю, что он вернётся. Потому что мы больше не прячемся. Потому что мы выбрали друг друга.

Наставница кашляет за моей спиной.

– Чай остывает.

Я поворачиваюсь и вижу, как она ставит на стол вторую чашку. Для него. Она знает, что он вернётся. Она всегда знала.

Я подхожу к столу, опускаюсь на циновку и беру свою чашку. Чай ещё тёплый.

– Завтра будет хороший день, – говорю я.

Наставница хмыкает, но в уголках её глаз собираются морщинки – она улыбается.

– Наконец-то ты это поняла.

И я понимаю. Потому что впервые за долгое время я чувствую не страх, а уверенность. Не тяжесть, а лёгкость. Не пустоту, а тихую, тёплую радость.

А за окном просыпается утро. И где-то там, в тумане, шаги моего демона уже ведут его обратно – ко мне.

Глава 8

Наставница ушла на рынок, оставив меня одну. В доме тихо – только скрип старых половиц под ногами да шелест бумажных оконных перегородок от лёгкого ветерка. Я раскладываю травы для сушки, напевая под нос ту самую мелодию, что Чэнь насвистывал вчера вечером. Скоро он придёт. Скоро мы будем пить чай, и я напомню ему, что больше не вздрагиваю, когда он неожиданно касается моей спины.

Раздаётся стук в ворота.

Резкий, нетерпеливый. Не похоже на мягкий перестук бамбука, которым стучит Чэнь. Но я всё равно бегу открывать – потому что теперь я не боюсь. Потому что теперь мир стал безопасным.

Я распахиваю ворота – и застываю.

Передо мной стоит он. Один из тех, чьи лица до сих пор приходят в кошмарах. Его запах – дешёвая парфюмерия, смешанная с потом и немытым телом – ударяет в нос, и желудок сжимается спазмом. Он ухмыляется, обнажая кривые жёлтые зубы.

– Ну вот ты и попалась, птичка. Далеко же ты спряталась – еле нашёл.

Его голос – скрипучий, как несмазанные колёса. Я отшатываюсь, но спина упирается в косяк. Ноги ватные. Сердце бьётся так, что, кажется, рвётся наружу.

Он хватает меня за волосы.

Боль. Резкая, жгучая. Я кричу, но звук застревает в горле. Он тащит меня через двор, мои босые ноги цепляются за камни, оставляя на коже красные полосы. Сарай. Запах сена, пыли и чего-то затхлого. Солома впивается в кожу, когда он швыряет меня на пол.

– Сама разденешься, или тебе помочь, птичка моя?

Его пальцы скользят по моему поясу, и я вдруг понимаю – сейчас он снова сделает меня грязной. Снова заставит чувствовать себя сломанной. И Чэнь... Чэнь будет смотреть на меня теми глазами. Глазами, в которых будет боль. И я не вынесу этого.

Лучше смерть. Лучше пустота, чем снова это.

Я толкаю его изо всех сил.

Он не ожидает этого – спотыкается, ругается. Я вскакиваю. В глазах темнеет, но я вижу балку – толстую, грубую, такую твёрдую.

В голове пробегает последняя мысль.

– Прости меня, Чэнь.

Удар. Острая вспышка боли – и мир гаснет.

Ли Чэнь

 Я иду к Сяо Фэй привычной дорогой, насвистывая ту самую мелодию, что она любит. В руках – ветка цветущей сливы, которую сорвал на рассвете. Сегодня утро кажется особенно тихим, даже птицы не поют. И почему-то сжимается сердце.

Подходя к воротам, замечаю неладное.

– Ворота распахнуты (она никогда не оставляет их открытыми);

– На земле кровавые пятна (ещё свежие, тёмно-алые);

– Тишина (слишком гнетущая, мёртвая).

Из сарая доносится приглушённый стон – и тут же резкий удар. Кровь стынет в жилах. Ноги несут сами, меч уже в руке, хотя я не помню, когда успел его выхватить.

Захожу в сарай. Пахнет сеном, пылью и.… медью. Кровью. Сяо Фэй падает на солому, бледная как смерть. А над ней – он. Тот самый тип, от одного взгляда на которого скручивает желудок.

– Како-о-ой... рукой... ты её трогал?

Голос звучит чужим, низким, звериным. Мужчина бледнеет, прячет правую руку за спину – и этого достаточно.

Меч взлетает.

Тёплая кровь брызгает на стены. Крики. Проклятья. Но я уже не слышу. Вижу только, как его отрубленная кисть судорожно дёргается на грязном полу.

– Если ещё раз подойдёшь к ней – следующей будет голова. И передай своим шакалам.

Он валится на колени, хрипит, но мне уже всё равно. Всё существо сосредоточено на хрупкой фигурке в соломе.

Поднимаю её – так легко, будто она из пуха. Лицо бледное, на виске багровый след. Дышит? Дышит. Слабый, но ровный пульс.

– Держись, маленькая фея... Держись...

Несу её к себе, прижимая к груди. Она холодная. Почему она такая холодная?

На повороте сталкиваюсь с наставницей. Корзина падает, рассыпаются овощи, разбивается кувшин с молоком. Белая лужа растекается по пыльной дороге.

– Что... что с ней?!

Не отвечаю. Если открою рот – зарычу. Если остановлюсь – убью кого-нибудь ещё.

Прохожу мимо. Она бежит следом, цепляется за рукав.

– Чэнь! Говори же!

– Один из тех.… нашёл её.

Этого достаточно. Её лицо становится каменным. Подбирает упавший нож для трав – теперь это оружие.

– Беги к лекарю. Я позабочусь... о следах.

Последнее, что вижу – как она разворачивается и идёт обратно к сараю. Твёрдыми шагами. С ножом в руке.

А у меня на руках – весь мой мир. И он такой хрупкий...

Я врываюсь во двор поместья, подошвы сапог гулко бьют по каменным плитам. В горле пересохло от бега, но кричу так, что, кажется, слышно во дворце.

– ЛЕКАРЯ! СРОЧНО!

Голос рвётся, срывается на хрип. В глазах темнеет от ужаса – её дыхание становится всё тише, а лицо белее...

Отец вылетает на порог. Его обычно невозмутимое лицо искажается ужасом, когда он видит мои руки, испачканные её кровью, её бледное, как бумага, лицо. Алый след на виске, такой яркий на фоне белой кожи.

– Быстро в гостевые покои! – хрипит отец, уже распахивая двери.

Я бегу за ним, прижимая её к груди. Она такая лёгкая... Словно жизнь уже наполовину ушла из этого хрупкого тела.

В покоях пахнет сухими травами,  деревом. Чуть затхлым воздухом закрытых помещений.

Аккуратно кладу её на кровать. Руки дрожат – боюсь сделать больно. Глаза не отрываю от её груди, слежу за каждым слабым подъёмом.

– Где же этот проклятый лекарь?! – рычу сквозь зубы.

Отец кладёт руку мне на плечо, но я сбрасываю её – сейчас не до утешений. Каждая секунда тянется как час.

Мысли мечутся.

"Если она... Нет, даже думать не могу об этом. Она должна выжить. ДОЛЖНА."

В дверях наконец появляется лекарь – старый Ли, ещё заспанный, но уже с коробкой снадобий. Его глаза сразу становятся серьёзными, когда он видит пациентку.

– Все вон! – командует он. – Мешать не надо.

Я цепенею. Как я могу уйти? А если...

Отец крепко хватает меня за руку.

– Сын, пойдём. Ты только мешаешь.

Позволяю вывести себя в коридор. Ноги подкашиваются. Спиной скольжу по стене, оседая на пол.

В ушах звенит. В горле ком. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки – так, что ногти впиваются в ладони.

Где-то вдали слышны голоса слуг, звон посуды – обычная жизнь. А моя жизнь сейчас борется за существование за этой дверью…

– Она... сильная, – шепчет отец, садясь рядом. – Выкарабкается.

Я только мотаю головой. Не могу говорить. Если открою рот – зарыдаю, как ребёнок.

А за дверью – тишина. Страшная, мучительная тишина...

Время тянется, сколько прошло? Час, два?

Выходит лекарь.

– Я сделал все что мог. Теперь ждём, когда она очнется.

Я захожу в комнату, она лежит белая.

Опускаюсь рядом с кроватью на колени, беру её руку в свою и прижимаюсь лбом к еёруке.

Время потеряло смысл. Солнечные лучи медленно проползают по полу, от окна к кровати, но я их не замечаю. Только её руку в своей – холодную, тонкую, с синими прожилками под прозрачной кожей. Я сижу на коленях, спину сводит от неудобной позы, но пошевелиться боюсь. Вдруг она проснётся, а меня не будет рядом?

Лекарь ушёл, оставив в комнате запахи, горьковатый аромат лечебных отваров. Металлический привкус крови на бинтах. Тяжёлый дух ладана – мама велела его зажечь, чтобы отогнать злых духов.

Её дыхание поверхностное, едва заметное. Грудь под тонким одеялом почти не шевелится. Я прижимаюсь лбом к её пальцам, целую каждую фалангу, шепчу бессвязные слова – обещания, мольбы, проклятия тем, кто довёл её до этого.

За спиной раздаётся шёпот.

– Это та самая девушка? Та, которую ты видел во сне? – спрашивает мать. Голос у неё тихий, но в нём дрожит что-то, от чего сжимается сердце.

Я не отвечаю. Не могу. Да и что сказать? Что да, это она – та самая, что являлась мне в снах ещё до нашей встречи? Что я знал её лицо, ещё не зная имени? Что когда впервые увидел её в реальности, мир перевернулся?

Отец вздыхает, шаги его мягко шаркают по полу.

– Сын... Она сильная. Не переживай.

Но его голос звучит неуверенно. Он тоже видит: её лицо – как у фарфоровой куклы, слишком бледное, почти неживое. Только слабый румянец на щеках выдаёт, что жизнь ещё теплится в этом хрупком теле.

Мать подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.

– Ты должен поесть. Хотя бы немного.

Я качаю головой. Даже мысль о еде вызывает тошноту. Всё, что мне нужно, – здесь, на этой кровати, между жизнью и смертью.

Тихо. Так тихо, что слышно, как за окном падают лепестки сливы. Как где-то вдали кричит петух. Как её дыхание – лёгкое, едва уловимое.

Я сжимаю её руку крепче.

– Проснись, маленькая фея... Проснись...

А в ответ – только тишина. И бесконечное ожидание.

Комната погружена в полусумрак. Где-то за окном уже сменился день, но я не заметил. Моё время теперь измеряется только подъёмами её груди – редкими, хрупкими, но всё же живыми. Я сижу на низкой скамье у кровати, локти упёрты в колени, пальцы сплетены так крепко, что суставы побелели.

Целитель сказал ждать.

Но как можно просто ждать, когда твой мир балансирует на грани?

Я беру её руку – такую знакомую, такую родную.

– Её ладонь – обычно тёплая, живая – сейчас холодная, как речной камень на рассвете;

– Пальцы – те самые, что так уверенно держали кисть для каллиграфии – безвольно раскинулись;

– Запястье с тонким шрамом (остаток тех дней) – теперь кажется хрупким, как стебель тростника.

– Я здесь... – мой голос звучит хрипло, чужим. – Рядом. Ты в безопасности.

Говорю это столько раз, что слова теряют смысл. Но вдруг она услышит? Вдруг мои слова достанут её из той бездны, куда она ушла?

На столике у кровати:

– Остывший отвар – тёмный, с горьковатым запахом;

– Чистые бинты – сложенные аккуратной стопкой;

– Медная чаша с водой – в ней плавает лепесток сливы (я положил его утром – она любит их запах).

Мама приходила трижды – уговаривала поесть, поспать. Отец стоял в дверях, молчал, потом уходил. Даже старый лекарь, обычно такой суровый, вздыхал, поправляя повязку на её голове.

Я прижимаю её ладонь к своему лбу.

– Не оставляй меня, моя Фэй...

Шёпотом. Как молитву. Как заклинание.

Где-то в глубине сознания всплывают воспоминания:

– Её смех – лёгкий, как звон фарфора;

– Как она хмурится, когда сосредоточена;

– Её глаза – тёмные, глубокие, в них можно утонуть.

А сейчас эти глаза закрыты. И я не знаю, увижу ли их снова.

За окном наступает вечер. Тени становятся длиннее.

Я не двигаюсь. Не могу. Потому что, если отойду – вдруг она испугается, когда проснётся? Вдруг подумает, что я бросил её?

– Я никуда не уйду, – обещаю я её бледным губам. – Никогда.

И жду. Просто жду. Потому что больше мне ничего не остаётся.

Четвёртый день. Я не спал – лишь проваливался в короткие, беспокойные забытья, где сны смешивались с реальностью. Голова тяжёлая, будто налитая свинцом, шея одеревенела от неудобной позы – я сидел, склонившись на край её кровати, лицом к её бледным пальцам.

И вдруг – глубокий вдох.

Не тот поверхностный, едва уловимый, каким она дышала все эти дни. А настоящий, полный, будто её лёгкие наконец расправились. Я резко поднимаю голову, сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди.