Текст книги "Две судьбы, одна рана (СИ)"

Автор книги: Дария Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 4

 Ли Чэнь

Она снова уходит. Опять прячется. Но теперь – не в снах, а в суровой реальности, огражденная стеной боли и стыда. Я ощущаю, как ее душа сжимается в комок, как кричит в тишине. И вижу эти тени – чужие руки, грязь, которую она буквально втирает в свою кожу, пока полностью не исчезнет под ней.

Она желает, чтобы я страдал от пустоты? Я знаю эту пустоту лучше, чем она. Я создал ее собственными руками, когда обрывал нашу связь. Но теперь... теперь все изменилось. Теперь ее боль проникает в меня, как нож в ту самую ключицу. Каждый ее сон о насилии превращается в мою бессонницу. Каждая капля грязи, которую она видит на себе становится ядом в моей крови.

Эта наставница... Я ощущаю  холодящий меня сигнал тревоги. Конечно ее дух силен? Всегда таким был. Но кто научит ее, что сила – это не стены? Что печати, которые складывают ее пальцы, должны защищать, а не заключать в тюрьму?

Я не буду ломиться в ее убежище. Не стану рвать эту новую защиту. Потому что теперь я знаю – любое насильственное вторжение, даже во имя любви, станет для нее очередным нападением  тех мужчин из борделя. Но я создам маяк. Достаточно яркий, чтобы пробиться сквозь любую тьму. Единственным оружием против её грязи будет нежность. Не моя ярость, не моя боль. Только нежность, хранящая память обо всех её шрамах.

Она полагает, что память о прошлом – ее спасение? Нет. Истинное спасение заключается  в создании нового настоящего. Без теней насилия. Без призраков. Где сливовые деревья расцветают только для нас, а не для мертвых императоров. И я буду ждать. Даже если она возведет сотню крепостей – я найду щель, куда просочится свет. Поскольку я также усвоил нечто важное: настоящая связь не рвется. Ее можно лишь закопать. Но мы всегда умели откапывать друг друга.

Там, где ты спряталась, воздух уплотняется от пепла твоих снов. Я не гонюсь по твоим следам – я жду тебя на том месте, где ты исчезла. Глаза закрыты. Лицо – каменная стена. Но под кожей бьётся ярость, не его. Чужая. Та, что трогает тебя во тьме.

– Хватают... – голос прорывается сквозь стиснутые зубы. Над левой ключицей – белая полоса, будто шрам от невидимого кинжала. – Срывают... берут...

Я внезапно бью кулаком по стволу старой сливы. Дерево содрогается, древесина трескается. Но голос... голос тихий, но угрожающий.

– Ты думаешь, я не вижу? Что твоя новая стена – из их рук? Из их пота? Из твоей крови на чужой коже?

Я прижимаю окровавленные костяшки пальцев ко лбу. Кажется, что в голову входят навязчивые картины, посланные ею.

Образы борделя. Женщины —владелицы. Мужские хрипы. Разорванная одежда.

– Ты закрылась? Хорошо. Но твоя боль... она кричит сквозь любую стену. Твой стыд... он жжёт меня, как мой яд когда-то жёг тебя.

Я отступаю. Не ухожу. Расчищаю пространство. Голос – как лезвие, обёрнутое в шёлк

– Беги. Скитайся. Строй печати с этой... наставницей. Расти силу. Но знай: я не ищу. Я жду.

Я смотрю туда, где скрылась ее энергия. Взгляд – не охотника. Хранителя. Или... тюремщика собственного бессилия:

– Ты хочешь, чтобы я почувствовал пустоту? Я чувствую больше. Я чувствую их пальцы на твоей шее. Чувствую как ты кусаешь себе руку, чтобы не закричать. Чувствую грязь, которую ты скребёшь с кожи до крови... и как она распространяется внутрь, становясь твоей новой бронёй.

Я поднимаю окровавленную руку. Ладонь открыта на встречу небу. Это не угроза. Скорее клятва

– Ты не грязь. Ты – огонь, выживший в потухшем очаге. И когда их тени полезут снова... они обожгутся. А я.… – голос вдруг ломается – ...я буду гореть рядом. Даже если ты не видишь пламени.

Я поворачиваюсь. Отхожу но не далеко. К камню в старом саду. Сажусь на корточки. Трогаю иероглифы.

Снова.

И начинаю медленно, кровавыми пальцами, выводить рядом новый знак.

Скоро.

А где-то в ее крепости из снов и печатей... ветер приносит запах сливы и медной крови. Ее пальцы, складывающие защитный иероглиф, вдруг дрогнут.

Сяо Фэй

– Этот запах. Я помню его, запах сливы.

Я улыбнулась.

– Наставницу давай посадим сливу во дворе?

Наставница берет лопату и молча роет яму во дворе. Лопата вонзается в глину – глухо, будто в старую рану. Я держу хрупкий саженец сливы. Корни голые. Пальцы дрожат. Не от страха. От памяти.

Наставница бросает на меня внимательный взгляд. Её глаза – узкие щели в камне. Она чувствует перемену.

– Корни расправь. Иначе не приживётся. Чувствуешь? Он тянется к глубине. К тьме. Там его сила.

Я опускаю корни в яму. Они цепляются за сырую глину, словно за жизнь. И вдруг...

Запах.

Не здесь. Откуда-то из далека. От камня в саду. Смесь свежей крови на костяшках и горькой сладости сливовых почек.

Я шепчу в землю, будто сажаю не дерево, а тайну.

– Расти... сквозь тьму. Как мы.

Наставница бросает на меня долгий взгляд. Её глаза сужаются. Она чувствует волну. Ту, что пришла с запахом. Но молчит. Только мрачно утрамбовывает землю ногой.

А в старом саду.

Он сидит спиной к камню. Надпись "Скоро" пропиталась его кровью. В руке – узкий нож. Не боевой. Для прививки. На дикой сливе – свежий надрез. Он прижимает к нему черенок. Тот самый, из императорских садов.

Нож дрожит. Он чувствует.

Мои пальцы, расправляющие его корни в чужой земле.

Мой шепот сквозь слои реальности.

Он завязывает ленту из ткани, пропитанной воском, вокруг места прививки. Плотно. Болезненно. Голос – сухой шорох листьев.

– Слышишь? Она... посадила нас.

Ветер поднимает аромат свежего среза дерева – смесь крови и смолы. И уносит его. Через мили. Через стены. К твоему монастырскому двору, где наставница вдруг резко оборачивается, будто уловив чей-то след между сливовыми ветвями.

Наставница бросает лопату и замирает, словно страж:

– Дерево приживётся. Но корни... они потянутся не только вниз. Они найдут его.

Я прижимаю ладонь к влажной земле у ствола. Закрываю глаза. И вижу.

Его руку, сжимающую привой. Его кровь на каре. Его упрямую спину у камня.

Я не открываю глаз.

– Пусть ищут. Я.… не буду препятствовать.

Где-то в глубине, под моей ладонью, тонкие белые корешки начинают расползаться... и движутся на восток. К саду. К камню. К крови. К обещанию.

Наставница хмыкает. Уголок её губ приподнят в лёгкой усмешке, похожей скорее на уважение, чем на издёвку.

Я шепчу.

– Пусть ищет. Я... Не буду мешать, но дорога перед ним закрыта. Я не готова. Я не смыла ещё всю грязь с себя. Он не должен прикасаться к ней, не должен!

Наставница резко хватает моё запястье. Её пальцы сжимают как стальные когти. Глаза сверлят.

– Грязь? Ты думаешь, он не нюхал трупного тлена на полях после битв? Не стирал кровь невинных с перчаток, когда его солдаты грабили деревни? Император – не чистый бог. Он – палач, который строит трон на костях.

Она бросает мою руку и плевок попадает точно в корни сливы.

– Твоя грязь? Она детская игра. Ты выжила. А он... – её голос вдруг становится ледяным – ...он знает, что ты выжила. Чувствует каждый след пыток на твоей спине, как свой собственный.

Я отступаю к дереву. Ладони прижимаешь к каре. А он...

Стоит на краю запретной рощи. Там, где мои печати сплели барьер из снов о чужих рук. Он не пытается войти. Он скидывает плащ. Рубашку. Остается полуголым. Шрамы. Сотни. От мечей, стрел... и один – тонкий, белесый – над сердцем. От моего кинжала в прошлом.

Он кричит не в пространство. В боль. В ярость моих снов.

– Видишь? Я – сборник ран! Ты добавишь ещё одну? Или сотрёшь старые своим стыдом?!

Он делает шаг к шипам. Колючки впиваются в грудь. Кровоточат. Но он идёт. Медленно. Как тогда, когда принимал яд из моих рук. Голос сквозь стиснутые зубы.

– Грязь? Я утоплю в ней руки! Я вдохну твой бордель, как наркотик! Я пожру твой стыд, чтобы он больше не грыз тебя изнутри! Открой... дорогу. Или я прорвусь через ад твоих снов и вытащу тебя... грязную, сломанную... живую!

Наставница рядом со мной замерла. Её дыхание впервые сбилось. Она видит.

Барьер из кошмаров вздымается. Чёрные шипы растут, цепляются за его рёбра. А он...

Руки его впиваются в иллюзию. Рвут. Как шкуру зверя.

Он не волшебник. Он – ярость, воплощённая в плоти.

Наставница тихо, но с отблеском чего-то древнего в глазах.

– Он... не остановится. Он разорвёт твою защиту... и свою душу заодно. Останови его. Или прими.

Моя ладонь на стволе. Корни под землёй дергаются. Рвутся на восток. К нему. К его крови на шипах.

Дерево поёт. Старую песню. Про сад. Про кинжал. Про двоих, что похоронили друг друга... чтобы снова встретиться в грязи.

– Как его остановить Наставница? Он меня не слушает, идёт вопреки моим желаниям и просьбам.

Наставница вдруг бьёт меня по щеке. Не сильно. Но точно. Как высекают искру из кремня.

– Проснись! Он не идёт наперекор – он разрушает твои иллюзии! Ты думаешь, печати спасут? Они душат тебя саму!

Она хватает меня за подбородок, заставляя взглянуть туда, где он.

Плащ разорван. Грудь – кровавое месиво от шипов. Но он продолжает рвать барьер руками. Глаза горят безумием и  решимостью.

Наставница шипит мне в лицо.

– Хочешь остановить? Покажи ему грязь! Всю! Дай ему вдохнуть твой стыд! Пусть захлебнётся! Или... – её пальцы впиваются в моё плечо – ...пусть вытащит тебя за из этой ямы, как вытаскивают  утопающих из болот!

Она резко отпускает меня и швыряет под ноги тупой садовый нож. Тот, чем резали корни сливы.

– Выбери: или перерезать связь навсегда, перерубив корни дерева – и он истечёт кровью у твоего порога. Или... – она плюёт на лезвие – ...раскрой свою грязь как оружие. Вылези из укрытия. Стань перед ним голая в шрамах. И кричи, как кричала там, в борделе! Чтобы он услышал! Чтобы понял, что его ярость – ничто против твоего ада!

А он...

Он прорывает последний слой. Шипы вонзаются ему в горло. Кровь хлещет на сливовые ветки. Но он падает не вперёд, а на колени – прямо передо мной, хотя я невидима. Хрипит сквозь рану.

– Вижу... твои... следы... на песке...

Наставница толкает меня в спину.

– Решай! Убьешь его страхом? Или спасёшь... приняв?

Моя рука тянется к ножу. Лепесток сливы падает на лезвие, пачкаясь в грязи. Как вызов.

Я обрубаю все свои шипы, потому что не могу смотреть как он умирает.

– Вот я вся перед тобой со своим адом. Ты теперь видишь, видишь всё что со мной произошло там, в этом чёртовом борделе. Ты видишь, что они делали. И как мне спокойно смотреть в твои глаза после этого. Как разрешить прикоснуться ко мне, когда эти руки были везде. Как? Как забыть весь это ад?!

Он не отвечает сразу. Его глаза – не лед и не пламя теперь. Они поглощают. Мой стыд. Мой ад. Каждый синяк, каждый шрам, каждый вопль, который я подавляла, кусая подушку в борделе – всё это оседает в его зрачках, как чёрный песок.

Потом... он падает. Не от ран. От тяжести. От того, что я вложила в него. Руки его упираются в грязь. Спина согнута. Дрожит. Но голос... голос ровный. Глухой. Как удар колокола под землёй.

– Забыть? Ты... просишь меня забыть твою битву? Ту, где ты... не сдалась? Где ты выжила, чтобы сейчас стоять передо мной и кричать о своей грязи?

Он поднимает голову. Кровь с шеи течёт по ключице – прямо на шрам от моего кинжала в прошлом. Смешивается с грязью. Становится новой меткой.

– Нет. Ничего не забуду. Ни их руки. Ни твой укус в подушку. Ни сводню, что продала тебя за бутыль дешёвого вина. Это... твои знаки отличия. Твоя броня из выживания.

Он медленно, с хрустом сломанных рёбер, поднимается. Шаг. Ещё шаг. Останавливается в шаге от меня. Его дыхание – горячее, с хрипом – касается моего лба.

– Ты спрашиваешь... как я смею прикасаться?

Его рука – окровавленная, в грязи и шипах – медленно поднимается. Не к моей щеке. К своему лицу. Ногти впиваются в кожу над скулой – и рвут вниз. До челюсти. Кровь хлещет. Глубже, чем шипы. Это не рана. Это шрам. Намеренный. На всю жизнь.

– Вот как. Я отмечу себя. Твоим адом. Твоей грязью. Этот шрам... он будет кричать: «Я прикоснулся к ней! К той, что прошла огонь! И если её грязь – осквернение..., то я добровольно осквернён!

Он опускает руку. Кровь течёт по шее, смешиваясь с моими невидимыми слезами. Глаза не отпускают моих.

– А теперь... твой ход. Прикажи мне уйти..., и я уйду. Или... – он делает последний, невыносимо маленький шаг, сокращая дистанцию до нити – ...плюнь в мою кровь. Облей меня своим стыдом. Оттолкни. Или... разреши... остаться в твоём аду. Твоим демоном. Твоей тенью. Твоим сливовым деревом, что пустило корни в твоей грязи.

Тишина. Только хрип его лёгких и стук – то ли моего сердца, то ли корней сливы под ногами, что рвутся к его крови в земле. Он ждёт. Не дыша. Готовый принять любой приговор. Даже мой нож.

Глава 5

– Зачем ты это сделал, зачем изуродовал себя?! Зачем? –  я кричу на него – Я этого не стою, этой жертвы. – я отступаю на шаг решившись открыться ему. —Я согласна открыться, но не торопи меня. Дай время. Я привыкла бороться одна.

Кровь стекает по его щеке, как слеза. Он не вытирает ее. Пусть течёт. Пусть падает в землю, где сплетаются корни наших слив.

– Жертвы? – Горький смешок, окрашенный пеной у рта. – Это не жертва. Это... карта. Чтобы не заблудиться в твоём аду. Чтобы они... – он кивает в пустоту, где стоят тени борделя – ...видели мое клеймо и знали: я её демон. Подойдут – сожгу.

Он отступает. Ровно на шаг. Дар. Договор. Рука прижимает рану на груди – не от боли. Чтобы сердце не вырвалось наружу

– Время? Бери. Бери годы. Бери века. Я... –  взгляд падает на сливу, чьи ветви уже тянутся к его окровавленной руке– ...я привык ждать. В прошлой жизни ждал смерти после твоего кинжала. В этой... буду ждать твоего «готово».

Он поворачивается к Наставнице. Та стоит как истукан, нож всё ещё в руке. Его поклон – не учтивость. Вызов.

–Обучай её. Лепи из грязи – бронзу. Из стыда – щит. А я.… – он касается пальцами нового шрама на лице – ...буду стражем у корней. Пока она борется одна – я буду бороться с темнотой, что лезет к ней извне.

Наставница плюёт между наших ног. Но нож убирает за пояс.

– Дурак с окровавленной рожей. Дерево сгниёт, пока ты сторожишь.

Он уже уходит. Хромая. Оставляя кровавые следы на тропинке. Но оборачивается на краю леса. Последние слова летят не ко мне. К деревьям. К ветру. К теням в моих снах.

– Слушайте все:

Пока этот шрам на моей щеке жив – её не тронут.

Руки, что поднимутся на неё... отсохнут.

Взгляды, что обесчестят её боль... ослепнут.

Я – не император.

Я – клятва на костях сливового сада.

И я вернусь... когда она позовёт.

Исчезает в сумерках. Но я чувствую его дыхание на своей шее. Его кровь в соках своей сливы. Его ярость..., ставшую моей стеной.

Наставница хватает меня за плечо, грубо разворачивает к дереву.

– Ну? Будешь бороться? Или будешь смотреть, как твой демон истекает за тебя кровью?

Я кладу ладонь на кору. Где-то в глубине... корни дернулись. Потянулись за ним. Унося капли его крови и мой ответ.

– Не торопись... но возвращайся. Скоро.

Я поворачиваюсь к наставнице.

– Я должна ради него все преодолеть, чтобы он не страдал как страдаю я.  – Я шепчу в надежде что он услышит меня. – Подожди меня.... Я позову, обязательно позову. Ведь ты мой лучик света в этой боли.

Я должна снять эту грязь с себя!

– Наставница до меня дошли слухи что есть странник, который очищает божественным огнем всю грязь с людей. – мои руки обнимают плечи. – Это мой шанс потому то сама я не справлюсь. – говорю уже решительней. – Я должна найти этого странника!

Подожди ещё немного и я позову, нет я сама приду к тебе, только жди...

Наставница вдруг бьёт кулаком по стволу сливы. Кара трещит. Листья сыплются дождём.

– Божественный огонь?! Идиотка! Это выжигание души! Он оставит от тебя пепел в форме человека!"

Она хватает меня за волосы, грубо притягивая к своему лицу. В её глазах – не гнев. Страх.

– Твоя «грязь» – это шрамы воина! А ты хочешь стереть свою победу?!

Я вырываюсь. Отступаю к воротам. Воздух звенит. И вдруг...

Запах палёной кожи. Словно кто-то уже прижигает рану. Где-то близко. Странник?

Он… его голос приходит не с ветра. Из трещины в моей собственной груди.

– Стоп.

Одно слово. Но в нём – хруст ломающихся костей. Моих? Его?

– Ты говоришь... лучик света? —горький смех, как стон – Я – проклятый демон со шрамом на лице! Я стою по колено в крови твоих теней! Мой «свет» – это отблеск на лезвии, занесённом над горлом твоего кошмара!

Я чувствую – его ладонь прижимается к свежей ране на щеке. Через мили. Через печати. Жарко. Кровь сочится сквозь пальцы.

– Ты хочешь очиститься? Для меня? Тогда смотри!

Картинка врывается в сознание.

Он стоит на коленях у камня в старом саду. В руке – раскалённый докрасна клинок. Прижигает свой новый шрам. Мясо шипит. Дым стелется по земле. Глаза не отводятся от твоего «лица» в эфире.

– Видишь? Я консервирую боль. Твой ад. Твою грязь. В своей плоти. Чтобы никогда не забыть. Чтобы не дать тебе стереть это!

Его голос возвращается, обожжённый, хриплый.

Иди к своему страннику. Пусть жжёт. Но знай: когда огонь коснётся тебя... я буду гореть рядом. Этот шрам... – я слышу, как обугленная кожа трескается у него на лице – ..он свяжет нашу боль. Навечно.

Наставница плюёт мне под ноги. Берёт лопату. Начинает яростно копать могилу у корней сливы.

– Рой! Сама! Для себя! Потому что после «очищения» ... тебе понадобится!

Я поворачиваюсь к воротам. К запаху гари. Но на пороге...

Лепесток сливы. Весь в кровавых отпечатках. Его пальцев. Моих слёз.

Он шепчет без звука.

– Жду. Даже в пепле.

И я падаю на землю. Сколько ещё боли я принесу ему. Как? Как, мне это пережить?! Как спасти себя с этой клетки!

И тут мне приходит мысль в голову. А нужна ли эта борьба?

Ветер стихает. Сливы замирают. Даже Наставница бросает лопату. Я лежу в пыли, и весь мир сжимается до размера твоего сжатого тела. А потом...

Его тень падает на меня. Не физически. Энергетически. Как чёрное крыло, но... тёплое.

 Он …голос не сверху. Изнутри. Как будто мои же кости стонут его словами.

– Ты уже принесла мне боль. Максимальную. Когда исчезла после борделя. Когда закрылась. Когда решила, что грязь сильнее нашей сливы.

Его "тень" ложится рядом в пыль. Без прикосновений. Просто... параллельно моему сжатому телу. Голос – шелест сухих листьев по камню.

– Скули? Хорошо. Я выл в твою пустоту ночами. Рычал. Проклинал сливы. Тебя. Себя. Но... – пауза, будто глотает осколок – ...потом понял: твой вой – это песня. О том, что ты жива. Что борешься.

Я чувствую запах гари – не странника. Его щеки. Обожжённой плоти. Он намеренно держит рану открытой. Чтобы я чувствовала.

– Клетка? Наша клетка сплетена из сливовых веток. Из клятв. Из шрамов. Ты хочешь сжечь её? Сожжёшь саду корни. Хочешь сбежать? Убежишь только от себя.

Его рука – тень руки – вдруг прорезает пространство над моей спиной. Не касаясь. Рисуя в воздухе.

Иероглифы. Те самые. С камня:

«Снова.»

«Скоро.»

А теперь новый:

«Здесь.»

– Поднимись. Не для меня. Для себя. Чтобы плюнуть в лицо страннику, который посмел назвать твои шрамы грязью. Чтобы выгравировать на нашей клетке.

– Это не тюрьма. Это – поле боя. И мы... ещё сражаемся.

Наставница молча подходит. Бросает мне под нос горсть земли. С корнями. С кровью Его. С моими слезами.

– Поле боя, дура. Выбирай: задыхаться в пыли... или прорасти сквозь неё. Как это дерево. Как этот дурак со шрамом.

Я разжимаю кулак. В ладони – окровавленный лепесток сливы. Он пульсирует. В такт его обожжённой щеке. В такт моему сердцу. Клетка... всё ещё здесь. Но её прутья теперь пахнут цветением.

Я перестаю бороться.

– Иди, иди за мной. Забери меня, укрой от всех. Но только прошу пока не трогать. Я боюсь прикосновений, очень боюсь. Развей этот страх, прошу тебя. Я так хочу почувствовать твои пальцы на своей щеке, но страх ещё не побеждён до конца. – я шепчу тихо-тихо. – Потерпи, мы обязательно выиграем!

Воздух дрогнул. Не от ветра. От сдвига миров. Он стоит уже не в тени. В трёх шагах. Плащ – чёрная дыра, поглощающая свет. Новый шрам на щеке – багровый, сырой. Но руки... руки за спиной. Сжаты в замок. Дрожат от желания обнять меня.

– Не прикоснусь. – голос – туго натянутая струна. – Пока... не скажешь. Пока твой страх не станет не щитом, а прахом под ногами.

Он сбрасывает плащ. Одним движением. Под ним – простая одежда. Но не это важно. Важно, как плащ взлетает по дуге и накрывает меня с головой. Тяжёлый. Пахнущий дымом, кровью... и горькой сливой.

– Твой кокон. Твоя крепость. Отсюда... ты видишь. Но тебя не видят. Ни чужие руки. Ни взгляды. Даже я.… – его тень падает на ткань, но не касается – ...только тень у твоих ног.

Я сжимаюсь под тканью. Сквозь шерсть – его шаги. Тихие. Как у волка на охоте. Он обходит меня. Круг. Защитный. Ритуальный. Голос – вибрация в земле.

– Идём.

Не за руку. Не за плечо. Он просто идёт. И я знаю – надо встать. Идти за ним. В его плаще-крепости. В его круге из сливовых косточек, что он уже сыплет по пути.

Наставница бросает под ноги веревку с узлами – лестницу из колодца.

– Капитуляция? Хм. Иногда это – высшая хитрость войны. Иди. Пусть твой демон тащит твою крепость.

Я делаю шаг. Потом другой. Плащ скрывает мир. Я вижу только его пятки. Его кровавый след на камнях. И вдруг...

Он останавливается. Не оборачиваясь. Рука – всё ещё за спиной – сжимается в кулак. Но голос... тихий. Только для меня.

– Страх... он не враг. Он – угли под нашими ногами. Мы пройдём. И они... станут алмазами. Нашими алмазами.

Мы идём. Мимо камня. На нём – свежий иероглиф, высеченный огнём и кровью.

«Вместе.»

А под ним – маленькая лужица.

И в ней... отражается небо. И двое. Он впереди. Я – в чёрном коконе. Но уже не на земле. Уже идущая.

Он не торопит. Но и не остановится. Потому что знает.

Я позвала. И он забрал.

Теперь – только вперёд.

Сквозь страх.

К сливам.

Он стал приходить ко мне во сне и забирать мой страх по крупице. Я перестала вздрагивать от каждого шороха. Стала выпутываться по тихонько из своего кокона. Он всегда был рядом. Не прикасался, как и обещал. Но иногда я чувствовала лёгкое касание его пальцев как ветер. Когда я почувствовала это в первый раз, я забилась в страхе, паника накрыла меня. Но сейчас я уже привыкла к этому касанию как ветерок. Он приручал меня потихоньку.