Текст книги "Две судьбы, одна рана (СИ)"

Автор книги: Дария Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Дария Полянская
Две жизни, одна рана

Пролог

 Спустя пару сотен лет на свет родились двое детей, предназначенных друг другу судьбой.

Они снились друг другу с детства. Они чувствовали друг друга, хоть и были на разных концах земли.

Их сны были полны теней прошлого: бескрайние сливовые сады, где ветер шепчет знакомые имена; две одинокие тени под луной – он с мечом, она с веером; кровь на руках, что не отмыть, клятвы, что разорваны, но не забыты.

Он – мальчик с холодными глазами, но горящим сердцем. Каждую ночь просыпается в слезах, не понимая, почему так больно потерять того, кого он никогда не знал.

Она – девочка, что рисует в тетради знакомый шрам на чьем-то плече. Её пальцы сами складываются в жесты древних защитных печатей, которым её никто не учил.

А потом – встреча.

Глава 1

 Сяо Фэй

На перекрёстке миров – там, где тени прошлого становятся плотнее, а воздух дрожит, как натянутая струна.

Он идёт, не поднимая глаз, сжимая в руках старую книгу – трактат о забытых войнах, страницы которой пахнут дымом и сливовыми цветами. Его шаги медленны, будто он бессознательно оттягивает момент, боится его. Боится узнать.

Я стою у лотка с фруктами, выбираю сливы. Те самые, что снились мне с детства: тёмно-фиолетовые, почти чёрные, с лёгким налётом, как иней на древних могилах. Мои пальцы скользят по кожуре, и вдруг – холод по спине.

Он проходит мимо.

Книга выпадает у него из рук.

Раздаётся глухой стук о плиты, страницы раскрываются на той самой иллюстрации: два меча, скрещённые над разбитым веером.

Я  оборачиваюсь.

Наши взгляды сталкиваются – и мир раскололся.

Он не дышит. Всё в нём кричит, цепенеет, рвётся наружу. Он узнал эти глаза. Он терял их.

– Ты... – мой голос трескается, как лёд под тяжестью невысказанного.

Я не шевелюсь. Только пальцы сжимают сливу так, что сок проступает сквозь кожуру, капает на землю – красный, как тогда.

– ...помнишь?

Мой шёпот обжёг. В нём – тысяча оттенков: боль, ярость, надежда, страх. Изнанка той клятвы, что мы дали друг другу до крови, до предательства, до смерти.

И вдруг ветер вздымает лепестки с ближайшего дерева, и они кружатся в безумном танце, осыпая нас. Лепестки сливы падали, словно память о дереве, под которым мы умирали в прошлой жизни.

Он резко разворачивается и уходит.

Словно нож в живот – так я ощущаю этот рывок, этот уход.

Лепестки замирают в воздухе, будто время остановилось.

Я не зову его. Не бегу за ним. Только сок сливы стекает по моим пальцам, липкий и тёплый, как кровь из старой раны.

А он шагает быстро, почти бежит, но его плечи напряжены, будто он ждёт, что я позову его. Что скажу то самое слово, которое вернёт всё.

Но я молчу.

Ветер стихает. Лепестки падают на землю, как пепел.

Где-то в старом саду два ствола древних слив отдаляются друг от друга.

Я больше не чувствую его.

Раньше, даже когда мир вокруг рассыпался в прах – отец с пустыми бутылками вместо глаз, мать с кашлем, разрывающим грудь, – у меня было это. Тёплое, как дыхание на шее во сне, его присутствие.

Теперь наступила тишина.

Первые дни. Я просыпалась по среди ночи, хватаясь за грудь – там, где раньше тянулась невидимая нить.

Пустота. Как будто вырвали лёгкое, а я забыла, как дышать без него. Проверяю – вдруг ошиблась? Вдруг он просто спит глубже? Но нет. Темно.

Теперь я ненавижу сливы.

Беру в руки – и швыряю обратно в ящик. Торговец ругается, а я смеюсь – потому что иначе закричу.

– Он выбрал забыть. Значит, я была… ничем?

На работе мою посуду, скребу ножом по засохшей каше – злее, чем нужно. Тарелка разбивается в раковине. Хозяйка орёт, а я смотрю на окровавленный палец и думаю, что раньше он бы это почувствовал.

Теперь мне снится только одно, темнота.

Я бегу по сливовому саду, но деревья гнилые, а под ногами – не лепестки, а пепел. Кричу его имя Ли Чэнь – голос пропадает, как в вакуме. Проснулась с одной мыслью: «Значит, я ему больше не нужна.»

Однажды разбиваю кувшин с вином об стену. Осколки – как те обломки веера из сна. Хозяйка грозит выгнать, но мне всё равно. Пусть. Всё равно теперь некому ждать меня по ту сторону сна.

Перед рассветом я забираюсь на крышу таверны. Смотрю на горизонт – вдруг ветер принесёт хоть намёк на него? Но небо молчит. Закрываю глаза – и впервые за годы молюсь, чтобы больше не просыпаться.

Потому что мир без него – как таверна после закрытия: грязные полы, запах прокисшего вина и никого, кто бы заметил, что я исчезла.

В последние дни в доме стоял запах болезни – затхлый, сладковатый, как перезрелые фрукты. Тряпки, которые я мочу в тазу с уксусом, чтобы сбить жар. Вода быстро становится мутной, как мои слезы. Скрип кровати, когда мама задыхается по ночам. Я сижу рядом, сжимаю её горячие пальцы, и думаю: «Если бы он всё ещё чувствовал меня… Может, мне было бы легче?».

На работе руки в воде по локоть, кожа сморщенная, трескается от холода. Ноги ноют после двенадцати часов на кухне. Запахи: кислое вино, жирный дым от жаровни, прокисшие тряпки. Хозяйка считает каждую монету, придирается.

– Ты что, слепая? Эта тарелка ещё грязная!

Но я молчу, потому что знаю – если скажу хоть слово, меня вышвырнут на улицу.

Прихожу домой, дома только мама. Отец приходит поздно, шатаясь, с пустыми глазами. Рычит, когда не находит еды.

– Где деньги, стерва? Ты всё проела?

Я прячу несколько монет в дыру под половицей, но однажды он находит. Бьёт меня по лицу так, что звенит в ушах.

Я пыталась сдержать слезы, но они высохли вместе с надеждой.

Позже, утром, подойдя к постели матери, обнаружила её холодное лицо. Мать ушла навсегда.

Отец вошёл в комнату, бросил равнодушный взгляд на покойницу и пробормотал.

– Наконец-то замолчала.

Вскоре пришли двое мужчин. Руки в грязи, пальцы украшены дешёвыми кольцами. Осматривают меня оценивающим взглядом.

– Хоть и худая, но личико ничего. Выучим манерам

Отец берёт мешок монет, даже не посмотрел в мою сторону.

Я не сопротивлялась. Больше нечего было терять.

Всё оставшееся время сидела на полу, прижимая коленки руками. Легкий ветерок тихо постукивал оконной створкой, вызывая детские страхи перед темнотой. А за окном – сливовое дерево. Одно.

Раньше ты снился мне под такими же ветвями… А теперь даже не чувствуешь, что я пропадаю.

Взгляд упал на единственное, что сохранилось от матери – кусочек ткани старого платья.

Настало утро, и меня увели

Никто не пришел спасать меня.

Даже он.

Мне удалось сбежать с этого ада через полгода. На рассвете, когда стражники заснули, опьянев от выпивки. Почти у самой двери мне преградил путь один из сводников – здоровый детина с сальными волосами и кривой ухмылкой.

–Куда это ты, мышка? – хрипло прошептал он, протягивая жирные пальцы.

Сердце бешено заколотилось в груди. Озираясь в поисках выхода, я заметила на тумбочке тяжелую бронзовую статуэтку. Без раздумий схватила ее и что есть силы ударила сводника по виску.

Свалившись, он потерял сознание, даже не издав звука. Капельки крови забрызгали мои руки, но я продолжала двигаться к окну.

Холодный ветер ошпарил лицо, когда я вывалилась наружу.

Бежала. Босиком по грязным переулкам, спотыкаясь о камни. Позади уже раздавались крики, лай собак, топот погони.

Решившись, бросилась в реку. Ледяная вода сковала грудную клетку железными объятиями, зубы отчаянно лязгали, но я упорно гребла вперёд.

Высунулась на другом берегу, дрожащая, мокрая, в рваном промокшем платье. Однако осталось свободной.

Теперь у меня ничего не осталось. Ни дома, ни денег, ни даже сменой одежды. Только одно – его имя Ли Чэнь, которое я шептала в самые страшные ночи, как последнюю молитву.

И твердая решимость найти его, чего бы мне это ни стоило.

Я знала, что он где-то в столице – в тех снах, что ещё остались в памяти, я видела высокие белые стены, улицы, вымощенные камнем, и дом с чёрной крышей у самого подножия дворца.

Однако столица огромна, а я всего лишь бездомная девушка.

Присоединилась к каравану торговцев, воровала еду, когда они не видят. Ночью рисую углём на камнях – его лицо, шрам на ключице. Спрашиваю у путников.

– Вы его видели?

Но все качают головой.

Наконец я добралась до столицы. Толпы народа, шум, запахи – жареного мяса, дорогих духов, конского пота. Я бреду по улицам, приглядываясь к каждому мужчине в чёрном. Захожу в таверны, спрашиваю у служанок.

– Где тот, кто носит меч с драконьей гардой?

Одна лишь усмехается.

– Таких тут десятки, девочка.

Время шло. Однажды я вижу его герб – два скрещённых меча над сливой – на знамени у ворот богатого дома.

Ночью тайком проникла внутрь, заглядываю в окно – но внутри незнакомые люди. Служанка замечает меня, бьёт метлой.

– Проваливай, грязная попрошайка!

Прошёл месяц. Сил становилось меньше, голод истощал.

Сплю в подворотнях, просыпаюсь от кошмаров, в которых он отворачивается от меня.

Однажды встретила его  выходящим из здания суда – настоящего, живого.

Он был облачен в чёрный плащ, его меч блестит на солнце. Замерев, долго рассматривала его спину.

Тут ветер принёс приятный аромат цветков сливы, взлетевших между нами.

Протираю глаза...

Его уже нигде нет.

Был ли он вообще?

Но я чувствую – он близко.

И на этот раз я не отпущу.

В итоге нашла его в саду – именно таком, каким запомнила из снов.

Он стоит под цветущими деревьями, глядя на лепестки, будто ждёт, что они сложатся в чьё-то лицо. Я не зову его. Просто выхожу из тени.

Он оборачивается ко мне – и впервые за сотни лет – узнаёт меня сразу.

– Я искала тебя, – сказала я, едва удерживаясь от рыданий, ведь столько всего произошло – потерь, страданий, долгих ночей ожидания.

Голос задрожал, поскольку нес такое количество тяжести: смертей, боли, тревожных ночей, прожитых в ожидании что я почувствую его.

Но сейчас он был здесь.

И я не собиралась отпускать его снова.

Но теперь он здесь.

Глава 2

Ли Чэнь

Сны начались в пять лет.

Темноволосая императрица в шелковых одеяниях, расшитых золотыми драконами, её изящные пальцы, сжимающие нефритовую рукоять кинжала. Лунный свет в сливовом саду дворцовой резиденции. Острая боль под левой ключицей. Затем – золотистая чаша в её трепещущих руках.

«Прости, мой император. Ради процветания Поднебесной империи.»

Маленький Ли Чэнь просыпался с криком, заставляя встревоженную мать вбегать в его покои. Никто не понимал, почему наследник уважаемого сановника содрогался по ночам от кошмарных видений.

***

Он вырос в обеспеченной семье, но никакие удовольствия не могли изгладить тягостные воспоминания.

На занятиях каллиграфией его рука непроизвольно выводила иероглиф «Снова».

Во время официальных приёмов он подсознательно пытался отыскать её облик в море лиц присутствующих гостей.

Каждый раз, оказываясь вблизи сада с цветущими сливами, испытывал болезненный спазм в области левого плеча.

Отец, высокопоставленный чиновник, недоумевал по поводу угрюмого настроения сына. Мать совещалась с прорицателями, тщетно стараясь выяснить природу детских страхов.

А затем настала неожиданная встреча на перекрёстке миров.

Я неспешно продвигался вперёд, устремив взор в старую книгу о сражениях эпохи правления династии Тан. Старинный кожаный переплет приятно охлаждал кожу пальцев, несмотря на палящее дневное солнце. Я старался избегать взгляда на гравировку – два сцепленных клинка над разорванным веером. Этот символ слишком глубоко врезался в память.

Когда книга случайно выскользнула из моих рук, я растерялся, не осознавая причины происходящего. Вскоре уловил – характерный аромат. Цветение слив, перемешанное с другим оттенком... Металлическим? С кровью?

Я поднял взгляд и увидел её.

Она находилась неподалёку, задумчиво перебирая темно-фиолетовые плоды на лотке уличного торговца. Именно такие ягоды пугали меня в детстве. Тогда моя мать полагала, что это аллергическая реакция.

Её нежные пальцы плотно сомкнулись вокруг одного фрукта, так сильно, что сок выступил наружу. Маленькая капелька отделилась от поверхности и скатилась вниз, покраснев, словно свежая кровь.

– Ты... помнишь? – спросил её голос, принадлежавший моим сновидениям, воплощённый ныне в реальности, извлечённый из минувших жизней, из мгновенья, когда её оружие пронзило мою душу.

Я не сумел откликнуться. Не смог даже вдохнуть. Горло перехватило, а грудь вновь ощутила острый укол холодного металла под ключицей.

Ветер стремительно взвихрил лепестки ближайших слив. Это были лепестки нашего общего цветка. Деревьев, свидетелей прежних судеб. Резко развернувшись, я поспешил удалиться.

Сделал первый шаг. Затем второй. Ждал, что она последует за мной, назовёт меня титулом из прошлого – императором. Скажет заветное слово прощения.

Но позади оставались лишь бесплотные листья, танцующие на камнях дороги. Подобно этому вечному повторению судьбы. Подобно тому самому моменту в прошлом.

Я сжал кулаки настолько сильно, что ногтевые пластины углубились в мякоть ладоней. Боль была подлинной. Живой. Единственное настоящее чувство в окружающем мире иллюзий.

Особенно та страсть, возникшая при виде её пальца, покрытого красной жидкостью. Странное, запретное стремление приблизиться и стереть следы сока с её кожи. Шаг, способный стереть и всё остальное.  Наши прошлые жизни, предательства и смерть.

Но я просто ушёл. Как всегда. Потому что "снова" – это не дар небес. Это стало нашим проклятием, выжженным на наших душах.

Я сделал это той же ночью после нашей встречи на перекрёстке. Без слов. Без предупреждения.

Ночь разрыва.

Мои личные покои были погружены в тьму. Единственный источник освещения – слабые лучи луны, проникающие сквозь резные деревянные ставни, рисовавшие на полу загадочную вязь узоров. Я сидел на циновке, сжимая виски пальцами, будто пытаясь вырвать из головы саму память о ней.

Её глаза, мгновенно узнавшие меня.

Дрожащий голос: "Ты... помнишь?"

Как моё сердце замерло, прежде чем забиться с бешеной силой.

Я встал одним быстрым движением, перевернув стоящий передо мной небольшой столик.

Чернильница упала, расплескав тёмные капли по полу – как кровь тогда, в прошлой жизни.

Я должен провести ритуал молчания.

Я достал: Кусок красного шёлка, свои волосы, аккуратно собранные в пучек, камень с берега реки, гладкий и прохладный на ощупь.

Собрал пряди волос в аккуратный узел, закрепил ткань, расположил поверх камней. Затем – ножом для резьбы – перерезал волокнистую поверхность шёлковой нити. Наступила абсолютная тишина.

Но где-то далеко, в пределах огромной столицы, она неожиданно проснулась, охваченная резкой болью в груди. Как будто что-то вырвали из нее.

Последствия оказались очевидны уже следующим утром.

Я перестал чувствовать её присутствия в мире (хотя знал, что она есть).

Сны прекратились (впервые за 20 лет).

Проходя мимо сливовых деревьев, я не видел их цветов – только голые ветви (хотя был разгар цветения).

Единственное, что сохранилось – болезненно-неприятное чувство утраченной связи. Будто отрезал не только нить между нами, но и часть собственной души.

Теперь ночное созерцание звёзд приводило лишь к холодной пустоте. Когда пил вино – оно было безвкусным. Когда касался левой ключицы – кожа не горела больше.

Я добился своего.

Так почему же утро началось с попытки почувствовать её мысленное присутствие на периферии сознания?

И почему, найдя на пороге упавший цветок сливы, я замер – и спрятал его в ладони, вместо того чтобы выбросить?

Семь месяцев без неё. Я сам себя на это обрек.

Первые дни: Ярость и опустошение.

Я приказал слугам вынести из покоев всё, что могло напоминать о ней.

Шёлковый веер с нарисованными цветами слив – бросил в жаровню, наблюдая как тлеют лепестки. Позолоченную чашу для вина – ту самую, похожую на ту, что она мне поднесла когда-то – разбил об каменные плиты двора.

Но ночью,  когда действие алкоголя заканчивалось, я отчётливо ощущал её призрачное присутствие.

Казалось, её мягкие пальцы вновь касаются моей раненной ключицы, её дыхательное ритмично соединялось с моим собственным.  Я вскакивал с постели, хватая меч, – но в покоях никого не было. Только лунный свет, льющийся сквозь решётчатые окна, и тишина, густая, как туман.

Месяц второй: Бегство.

Я перестал появляться при дворе.

Император приглашал меня на аудиенцию – я находил предлоги уклоняться, сославшись на плохое самочувствие.

Отец возмущался моими действиями – я хранил молчание, стискивая зубы.

Мать присылала лекарей – я грубо прогонял их, швыряя в дверь чашки с лекарствами.

Вместо вынужденных обязанностей при дворе я пускался верхом в дальние края, наслаждаясь бескрайними равнинами, свободными от напоминаний о ней.

Но однажды, проезжая мимо старого храма, я увидел девушку в светло-синих одеждах – и сердце ёкнуло от волнения.

Нет, это была не она.

Никогда ею не являлась.

Я пришпорил коня и умчался, убегая от иллюзорного образа, будто демон преследования неотступно следовал за мной.

Месяц третий: Письмо, которое я не отправил.

Я писал ей.

До рассвета провел за письменным столом, перечёркивая строки, рвя бумагу, заливая чернилами целые страницы.

«Я ненавижу тебя»

«Я не могу забыть твой голос»

«Почему ты сделала это?»

«Приди ко мне. Убей меня. Окончи это»

Утром я сжёг все письма.

Месяц четвёртый: Вино и сны.

Начался период злоупотребления спиртным напитком.

Рисовое вино, сливовое вино, крепкий напиток с запахом полыни – всё, что могло заглушить мысли.

Но чем больше я пил, тем ярче становились сны.

Видел ее в золотых одеждах, протягивающую чашу.

Представлял ее в слезах, целующую меня в последний раз.

Она с кинжалом, вонзающимся мне под ключицу.

Я просыпался с криком, хватая себя за грудь, ища рану. Но на теле не было ничего. Только память.

Месяц пятый: Попытка освобождения.

Я взял наложницу.

Молодую, красивую, с глазами, ничуть не похожими на её.

Но едва она попыталась приблизиться ко мне, я отстранился, почувствовав необъяснимую тревогу.

– Оставь меня! – попросил я негромко.

Потом выгнал её наутро, приказал слугам больше не приводить женщин.

Месяц шестой: Видение призрака.

Начинал замечать её образ повсюду.

Среди массы людей на рынке.

Скрывающуюся в саду среди высоких сливовых деревьев.

Иногда возникающую в зеркальном отображении.

Однажды ночью, раздражённый зрительным обманом, я разбил зеркало кулаком, разрезав кожу. Кровь капала на пол, а я смеялся, потому что это было реально. Боль была настоящей.

Месяц седьмой: Камень.

Я нашёл его у реки – гладкий, тёмный, с высеченным иероглифом: «Снова».

Решительно бросил камень в бурные воды течения. Однако на следующее утро он появился у моей подушки, будто намекая на неизменность судьбы.

Последняя ночь перед новым свиданием.

Я не спал. Сидел у окна, сжимая тот самый камень в руке, чувствуя, как нервы горят. Завтра я уйду из столицы. Навсегда.

Но утром я встретил её. И тогда ясно осознал, что любое бегство напрасно. Нас нельзя разделить.

Глава 3

Она стоит передо мной, и в её глазах – не та императрица из наших снов, а израненная девушка, прошедшая через ад. Её пальцы беспокойно теребят рукав простого ханьфу – роскошные шелка давно сменились простой тканью, проданной за кусок хлеба.

– Ты оборвал связь, – её голос звучит хрипло, будто истерзан бессонницей и множеством слёз. – Когда нуждалась в тебе больше всего.

Я вижу тонкую линию шрама на её шее – след от ножа. Наблюдаю, как её ресницы дрожат, когда она пытается рассмотреть мою левою ключицу, словно ищет подтверждение нашим прошлым жизням.

– Меня продали как вещь, – она отступает на шаг, ближе к двери. – А ты... ты сделал меня призраком. Без снов. Без убежища.

Я протягиваю руку – она вздрагивает, словно от удара.

–Я не мог...

– Знаю! – вдруг выкрикивает она, и в её голосе взрывается вся накопившаяся боль за эти месяцы. – Знаю, что хотел защитить нас! Но я.. я теперь не та, кого стоит защищать. Я теперь грязная.

Она собирается уйти, и я вижу следы её долгого путешествия: на босых ступнях запекшаяся кровь и дорожная пыль.

– Подожди... – прошу я, не в силах позволить ей покинуть меня сейчас.

Она стоит передо мной, вся в слезах и боли, а я.… я даже не подозревал. Я думал, что, оборвав связь, защищаю нас обоих от прошлого, а тем временем ее настоящая жизнь превратилась в ад. Мать умерла, отец продал ее... Боже, эти слова жгут сильнее любого кинжала.

Она говорит, что не достойна меня? После всего, что она пережила? Какой же я слепой эгоист... Ее сны были единственным светом, а я отобрал и это. И теперь она хочет уйти, считая себя испачканной. Нет, только не это. Я должен остановить ее, любой ценой.

Эта "грязь"... Да если бы мне пришлось пройти через все круги ада, чтобы очистить ее одним прикосновением, я бы сделал это не колеблясь. Она все еще остается той самой императрицей из сливового сада, только теперь ее шрамы видны всему миру. И я научусь целовать каждый из них.

Но она уже на пороге.

– Прощай, мой император, – шепчет она, не оборачиваясь. – На этот раз... я предаю тебя.

И исчезает. Оставляя между нами:

Тишину (густую, тяжелую, как смола). Запах сливовых цветов (тот же что и  тогда).

Камень с иероглифом "Снова" (который я теперь ненавижу).

И вдруг —

Взрыв.

Не огня. Льда. Тысячи острых осколков многолетней ненависти, гордости, боли – разлетелись пылью. Что осталось – голое, дикое, нечеловеческое.

– НЕТ! – это не крик. Это рёв раненого зверя, у которого вырвали последнее. – Ты... не смеешь... ИСЧЕЗАТЬ! Не сейчас! Не после этого!

Я падаю на колени. Не от слабости. От удара. Голос хрипит, сердце рвётся на части.

– Ты говоришь... грязь? Бордель? (горький,  смешанный со слюной смех) Ты... думаешь, что это... способно запачкать нас? Нас, которые прошли через боль и предательство? Нас, которые хоронили друг друга в снегу из сливовых лепестков?!

Я впиваюсь пальцами в землю. Словно пытаюсь разорвать её до самого камня с иероглифами.

– Я закрылся? Да! Потому что боялся, что моя ярость... моя боль... сожгут тебя дотла! А пока я трусливо отрезал нить... ты горела в настоящем аду! Одинокая! Пока я носился с призраками... ты боролась за жизнь в одиночку!

Я поднимаю олову. Глаза – два угля в пепле. В них нет ненависти. Только вселенский стыд и ярость, обращенная внутрь.

– Я не достоин тебя. Никогда не был. Ни тогда, когда ты ударила меня кинжалом, чтобы спасти. Ни сейчас, когда ты выжила в кошмаре, который я даже представить не смог.

Я встаю. Медленно. Каждое движение даётся болью. Но я иду. Туда, где ты исчезла. Голос теперь – низкий. Грубый. Неоспоримый:

– Ты хочешь уйти? Хорошо. Но только со мной. Ты чувствуешь себя грязной? Тогда мы будем грязными вместе. Каждую каплю грязи, каждую боль, каждый стыд – мы разделим. Как должны были с самого начала.

Моя рука протягивается в пустоту. Не для того, чтобы удержать. Для того чтобы ждать.

– Я сорвал печать. Связь... она вернется. Сильнее. Жестче. Потому что теперь она будет не о призраках и снах. Она будет о крови, грязи и выживании. О том, что есть.

Пауза. Ветер поднимает вихрь лепестков сливы. Они кружатся вокруг меня, как саван. Или саван, ставший свадебным покрывалом.

– Приди. Воплотись. Хоть в слезах. Хоть в грязи. И ударь меня снова. В ту же ключицу. Чтобы я помнил. Чтобы я никогда больше не посмел... закрыться.

И в тишине, после слов, висит невысказанное.

”Я чувствую твои слёзы на своей щеке. Ты уже не исчезнешь. Никогда„

Сяо Фэй

Дождь. Холодный, пронизывающий, как тысяча мелких иголок. Я бреду по грязной дороге, укутываясь  рваным плащом. Ноги в крови – где-то потеряла обувь, но уже не чувствуешь боли. Просто иду. Потому что остановиться – значит снова увидеть его лицо в темноте.

Впереди – храм. Небольшой, старый, прилепившийся к склону горы, будто выросший прямо из камня. Я не собиралась сюда идти. Но ноги привели сами.

У ворот сидит женщина.  Чистит корни трав, даже не поднимая головы.

– Уходишь или заходишь? – её голос хриплый, как скрип несмазанных колес.

Я замираю. Не ожидая вопроса.

– Я.… не знаю.

Женщина поднимает голову. Её глаза – чёрные, глубокие, как колодцы. В них нет жалости. Но есть понимание.

– А, – щёлкает она языком. – Одна из таких.

Я не спрашиваю, что значит ”таких„. Я чувствую – она уже знает.

– Я могу... остаться? – мой голос предательски дрожит.

Она бросает мне тряпку – вытереть грязь с лица.

– Можешь. Но здесь не лечат. Здесь ломают.

Я понимаю, о чём она. Это не место для молитв. Это кузница.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Женщина ухмыляется, будто слышит мои мысли.

– Все так говорят. А потом плачут, когда понимают – ломать больнее, чем умирать.

Она встаёт, берёт котелок с кипятком.

– Ну? Решайся, девочка. Дождь не вечный, а мое терпение – и того меньше.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Вхожу под навес.

– Я остаюсь.

Наставница кивает, наливает мне чашку горького чая.

– Значит, завтра начнём. А сегодня... выспись. Потому что завтра умрёшь.

Я понимаю, что она не шутит.

– Хорошо, – я принимаю чашку. Руки не дрожат.

Где-то вдали грохочет гром. Или кто-то стучит в закрытые врата прошлого.

Так началось моё новое падение. И, возможно, первое настоящее восхождение.

Ночью мне снится кошмар.

Чужие руки. Грубый смех. Запах дешёвых благовоний и пота.

Я просыпаюсь с криком, хватаюсь за нож под подушкой.

Но вместо врага – только лунный свет на полу и тишина.

Я чувствую – он тоже не спит.

Где-то далеко.

Смотрит в ту же луну.

Я сжимаю кулаки. Ненавижу. Скучаю.

Утром я подхожу к наставнице.

– Научи меня разорвать связь. Навсегда.

Наставница смотрит долго. Потом ухмыляется.

– Наконец разумные слова.

Она берёт мою руку, вкладывает в неё острый камень.

– Режь. Свою плоть. Свою душу. Свои воспоминания.

Что-то внутри меня сопротивляется.

– Боишься?

Я сжимаю камень. Веду по ладони. Кровь капает на землю.

– Нет.

Где-то вдали кричит птица. Или человек.

Теперь мои сны – не о нашем прошлом.

Теперь мои сны – о том как чужие руки хватают меня, срывают одежду и берут силой. Я грязь.