Текст книги "Двадцать два несчастья 4 (СИ)"

Автор книги: Данияр Сугралинов

Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

На ее глазах показались слезы обиды.

– Маруся, – сказал я, – конечно, это семейная реликвия. Забирай. Они твои.

Она просияла и спросила:

– Вот только где их искать?

– В спальне, – брякнул я и еле успел замолчать.

Маруся с подозрением посмотрела на меня:

– Откуда ты знаешь?

– Моя мама хранит все золото в спальне, – выкрутился я. – Так что, скорее всего, и Ирина тоже. Все женщины так поступают. Иначе здесь бы мы давно их нашли.

Маруся согласно кивнула и пошла в спальню. А я вышел на кухню.

Немного порывшись в холодильнике, отыскал банки с черной и красной икрой.

– Смотри! – Маруся вошла на кухню и показала мне серьги.

У меня аж сердце сжалось – да, точно. Это был мой подарок Белле. Золотые серьги-подвески с аметистами. Нижние друзы не водянисто-лиловые, а темно-фиолетовые. И сережки не советские, штампованные, а совершенно другие: я привез их из командировки в Цюрих.

– Красивые, – сказал я и, чтобы перевести разговор, добавил: – Маруся, а возьми себе баночку икры? Черную будешь или красную?

– Нет! – нахмурилась Маруся. – Это будет воровство. Поставь на место!

Я хотел спросить, мол, а серьги из золота – это не воровство, но она, видимо, прочитав мой взгляд, усмехнулась:

– Одно дело вернуть в семью то, что принадлежит нам. И совсем другое – тырить икру, продукты.

Я улыбнулся, кивнул, мол, аргумент принимается, и с сожалением вернул икру в холодильник. Икру, которую покупал сам и которую хотелось бы отдать дочери, а не оставлять Ирине.

А милый Робин Гуд в юбке по имени Маруся сказала:

– Теперь уходим!

Мимо Николая Михайловича мы прошли как ни в чем не бывало. Он все так же сидел над кроссвордом, и когда мы поравнялись с вахтой, я кивнул ему как старому знакомому. Он рассеянно кивнул в ответ и снова уткнулся в газету.

Маруся шла чуть впереди, прижимая к груди сумку с добычей. Спина у нее была прямая и напряженная, словно она несла не старый фотоальбом и самодельную вазочку из ракушек, а как минимум бриллианты короны Российской Империи.

Только когда тяжелая дверь подъезда захлопнулась за нами, она выдохнула и обернулась ко мне с совершенно детским выражением на лице.

– Получилось! – выпалила она шепотом, хотя сдерживаться уже было незачем.

И тут ее прорвало. Она расхохоталась, зажимая рот ладонью, чтобы не привлекать внимания прохожих. Я не выдержал и тоже рассмеялся, потому что ситуация и правда была дурацкая: двое взрослых людей тайком выносят из квартиры ракушки и старые фотографии.

Мы пошли по улице быстрым шагом, почти бегом, хотя никто за нами не гнался. Просто адреналин еще не отпустил, и ноги сами несли подальше от места преступления. Если, конечно, можно назвать преступлением то, что дочь забрала память об отце.

У светофора мы остановились, переводя дух. Маруся достала из кармана вазочку и повертела ее в руках. Криво склеенные ракушки, раскрашенные красками, облупившийся лак, неровные детские швы.

– Помню, как делала ее, – сказала она тихо. – Мне лет восемь было. Я так старалась. А папа потом всегда клал туда скрепки. Говорил, что это самое красивое хранилище для скрепок в мире.

Она бережно спрятала вазочку обратно, и мы двинулись дальше.

Уже в метро, когда схлынуло напряжение и можно было говорить нормально, Маруся вдруг толкнула меня локтем:

– Ой, расскажу Сашке – он со стула упадет! И будет завидовать.

– Познакомь меня с Сашкой, – попросил я.

– Зачем? – удивилась она.

– Да я столько о нем от Сергея Николаевича хорошего слышал, что ощущение есть, будто мы подружимся.

– Да? – задумалась Маруся. – А давай! Такое приключение обязательно нужно обмыть. Сашка тоже в Чехии сейчас, но собирается приехать через месяц. – Она вздохнула. – Будет годовщина по маме. Мы всегда в этот день собираемся. Ходим на могилку, а потом сидим где-нибудь в ресторанчике. Вспоминаем. Традиция у нас такая.

У меня защемило в груди. И я спросил:

– А уместно будет, что чужой человек…

– Ты нам не чужой! – рассердилась Маруся. – Ты его ученик. И полный тезка к тому же! И, если хочешь, мы с Сашкой будем рады!

Мы обменялись электронными почтами и номерами мобильных и разошлись.

Я шел по мокрой улице, и мое сердце пело! Я задружился с дочерью и скоро встречусь с сыном! Пусть так, пусть они не знают, кто я на самом деле. Но зато я знаю, и теперь они будут у меня под присмотром. И с Сашкой надо задружиться покрепче, а то что-то он в своих бесконечных женитьбах и разводах совсем заигрался.

Но на то я и отец, чтобы вернуть его на путь истинный. Из-за собственной глупости, из-за увлеченности Ириной, я упустил их, потерял собственных детей. Так что сейчас буду наверстывать.

Я улыбнулся и поправил лямки рюкзака. Там, в карманчике, лежал блокнот с моими записями, который я незаметно прикарманил. И я уже знал, куда его применить.

Глава 8

Я шел в сторону метро, и в голове все еще звучал голос Маруси: «Мы с Сашкой будем рады!» Через месяц я увижу их обоих на годовщине Беллы, теперь у меня есть ниточка. Тонкая и пока очень хрупкая, но зато настоящая.

Сырой воздух густо пах прелой листвой и выхлопными газами. Обычный осенний вечер, но для меня он был особенным и оттого приятным.

И в такой момент, приземляя меня, внезапно завибрировал в кармане телефон. Я принял вызов и услышал знакомый голос:

– Епиходов! Это я! Не бросай трубку! – сразу пошла в атаку Лейла Хусаинова.

– Не бросаю, – ответил я, останавливаясь у витрины какого-то магазина. – Слушаю.

– Как дела? Что делаешь?

Вопрос прозвучал слишком небрежно, почти наигранно. Я уже знал Лейлу достаточно, чтобы понять: ей что-то нужно.

– В Москве. Документы подавал в аспирантуру.

– В Москве? – Голос у нее дрогнул и прозвучал как-то хрипло. – Серьезно? Ты сейчас в Москве?

– Серьезно.

– Ага, конечно. Слушай, Епиходов, если не врешь, приезжай ко мне. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. – В ее голосе проскользнула тревога.

– Ты же еще в клинике Ройтберга сейчас? – уточнил я.

– Да. Скажешь на ресепшене, что к Хусаиновой. Я предупрежу, тебя пропустят.

Я посмотрел на часы. Носик ждала в хостеле, но день только перевалило за полдень… а голос Лейлы звучал так, будто это вопрос жизни и смерти. Хотя у Лейлы во всем вопрос жизни и смерти.

– Буду через полчаса, – пообещал я и отключился.

До клиники добирался на метро – с одной пересадкой на «Третьяковской», потом пешком от «Маяковской». Пока ехал в вагоне, смотрел на свое отражение в темном стекле и думал о том, как странно переплетаются нити судьбы. Переночевал в одном номере с лидером профсоюза бывшего места работы, утром подал документы в аспирантуру и заново обрел дочь, а теперь еду к девушке, которую недавно спас от смерти. И все эти люди каким-то образом связаны с моей прошлой жизнью, о которой никто из них не знает.

В до боли знакомом холле клиники я подошел к ресепшену. Улыбчивая девушка в форменном костюме выдала гостевой пропуск, едва я назвал имя Лейлы и показал паспорт.

– Она вас ждет, Сергей Николаевич. Третий этаж, палата триста двенадцать. Лифт направо.

Я кивнул, стараясь не глазеть по сторонам. В прошлый раз я пробирался сюда как вор – через служебный вход, с поддельным пропуском, чтобы скопировать данные с компьютера в своем бывшем кабинете. Тогда меня чуть не застукали Михайленко с Лысоткиным, пришлось прятаться в шкафу. Сейчас все было иначе: гостевой бейдж на груди, официальный визит к пациентке. Все-таки была своя прелесть в легализации визита.

Я прошел через вестибюль мимо флегматично перебирающей струны арфистки. У меня вся жизнь с ног на голову за эти дни, да что там говорить – две жизни! И только в этой клинике ничего не меняется – все такая же респектабельная обстановка и невозмутимая арфистка в холле.

Коридоры стационара показались мне такими же тихими и ухоженными, как и холл внизу. Никакого запаха хлорки, никаких каталок с капельницами, никаких измотанных медсестер. Другой мир в сравнении с казанской Девятой городской больницей.

Палату триста двенадцать я нашел без труда. Постучал и, услышав «входи, Епиходов», толкнул дверь.

Лейла сидела на кровати, опираясь спиной на подушки. Голова была обмотана свежей повязкой, похожей на модный тюрбан. Она похудела с нашей последней встречи, скулы заострились, но глаза оставались такими же яркими и живыми. И вообще… очень красивая она, эта Лейла.

– Явился! – Она улыбнулась, но вышло натянуто. – Нравится моя чалма?

– Тебе идет, – ответил я, садясь на стул у кровати. – Как самочувствие?

– Голова иногда болит. Особенно по утрам, когда давление скачет. – Она поморщилась. – Врачи говорят, это нормально после такой операции. Еще память иногда подводит. Вчера забыла, как зовут медсестру, которая каждый день приходит. Представляешь? Она обиделась.

– Это пройдет, – сказал я. – Мозг восстанавливается, нейронные связи перестраиваются. Первые месяцы самые тяжелые, потом станет легче.

– Ты так говоришь, будто точно знаешь.

– Знаю. Видел сотни таких случаев.

Она помолчала, разглядывая меня.

– Злой ты, Сергей сын Николая, – притворно вздохнула Лейла и укоризненно покачала головой.

– Жизнь такая, – отмахнулся я. – Ты меня не для светской беседы позвала, а у меня рейс скоро. Что случилось, Хусаинова?

Лейла откинулась на подушки. Бравада слетела с нее, как шелуха, и я увидел под ней измотанную, напуганную девушку.

– Руслан хочет увезти меня в Швейцарию.

– Это… жених твой?

– Он самый.

«Руслан Ахметов», – вспомнил я. Тот самый кретин, который раздавил мои БАДы и обдал грязью из лужи.

– И что в этом плохого? – спросил я осторожно. – Швейцарские клиники считаются одними из лучших.

– Плохого? – Лейла горько усмехнулась. – Епиходов, меня туеву хучу раз пытались убить. И все списывали на несчастные случаи.

– Я помню. Ты говорила, что это твой сводный брат.

– Амир. – Она кивнула. – Из-за наследства деда. Рубинштейн ему помогает, теперь я стопудово уверена. А теперь они хотят вытащить меня отсюда, когда я только начала себя лучше чувствовать, и отправить в Швейцарию. Где меня никто не знает и можно со мной сделать что угодно.

Я смотрел на нее и видел, что она боится. По-настоящему боится, а не истерит, как могла бы избалованная богатая наследница. Я понимал эту девочку – ее хотят убить, и она не знает, как защититься.

– А отчим? Хусаинов?

– Папа Ильнур за. – Лейла скривилась. – Неняшка Рубинштейн его убедил, что швейцарские врачи лучше. Что там будет индивидуальный уход. Все организовано, билеты куплены.

– Когда вылет?

– Послезавтра.

Я потер подбородок, обдумывая ситуацию.

– Лейла, послушай. С медицинской точки зрения перелет после черепно-мозговой травмы – это серьезный риск. Перепады давления в салоне самолета могут спровоцировать отек мозга. Особенно если прошло меньше месяца с операции.

– Вот! – Она оживилась. – Вот именно это я им и говорила! Но Рубинштейн притащил какого-то врача, который сказал, что все в порядке и риски минимальны.

– Риски не минимальны, – твердо сказал я. – Они значительные. Кто твой лечащий врач здесь?

– Ломтадзе Михаил Юрьевич.

– И что он говорит?

– Что лучше подождать еще две-три недели. Но его мнение почему-то никого не интересует.

Я кивнул. Картина складывалась неприятная.

– Лейла, эта клиника одна из лучших в стране. У тебя здесь круглосуточное наблюдение, современное оборудование, опытные специалисты. Тебя нельзя сейчас перевозить. Это не перестраховка, а медицинский факт.

Она посмотрела на меня надеждой и спросила:

– Ты можешь объяснить это отцу?

– Могу попробовать, но ты же…

В этот момент без стука распахнулась дверь палаты.

На пороге стоял тот самый Руслан Ахметов собственной персоной. Мощно сложенный парень, который не уступал мне в росте. Широкоплечий и в дорогом пальто.

Увидев меня, он нахмурился.

– Это же ты!

– Я, – согласился я, не вставая со стула.

– Что ты здесь делаешь?

– Навещаю пациентку. – Я пожал плечами. – Имею право, как врач, который ее оперировал.

Лейла мгновенно изменилась. Исчезла та живая, искренняя девушка, с которой я только что разговаривал. Передо мной сидела тихая, покорная куколка с опущенными глазами.

Сканирование завершено.

Объект: Руслан Ахметов, 32 года.

Доминирующие состояния:

– Собственничество (81%).

– Раздражение (76%).

– Презрение (74%).

Дополнительные маркеры:

– Расширение зрачков при узнавании (краткосрочное).

– Сжатые кулаки.

– Сужение глазных щелей, напряжение круговых мышц рта.

Так, понятно. Он смотрел на Лейлу не как жених на невесту, а как хозяин на вещь, к которой подошел чужой. И это была не обычная ревность, а что-то иное.

Встав, я повернулся к нему и заговорил, стараясь, чтобы мое возмущение не прорвалось и голос звучал ровно:

– Руслан, я как раз хотел обсудить с родственниками и близкими Лейлы вопрос транспортировки в Швейцарию.

– Че? – Он перевел взгляд на Лейлу и рявкнул: – Ты че ему рассказала, дура?

Девушка поникла еще больше, а я, стараясь сдерживаться, спокойно продолжил:

– Так вот, Руслан. Перелет после черепно-мозговой травмы сопряжен с серьезными рисками. Перепады давления в салоне могут вызвать…

– Да мне по фигу на твое мнение! – рявкнул он. – Ты вообще кто такой? Ты из какой дыры вылез? Какой ты нах врач? Свалил отсюда! Быстро!

– Я тот самый врач, который спас жизнь вашей невесте.

– Это еще неизвестно, мразь! Может, ты ее чуть не угробил! Если с ней что-то случится, ты ответишь, понял меня?

Я не ответил. Молчание бесило его больше, чем любые слова.

Руслан повернулся к Лейле, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, что резко контрастировало с тем, как он обращался к ней минуту назад:

– Солнышко, ну что ты его слушаешь? Мы же все обсудили. В Швейцарии лучшие специалисты, горный воздух, тишина. Тебе там понравится.

– Руслан, я не хочу лететь. – Лейла понизила голос почти до шепота. – Мне здесь хорошо. Доктор Ломтадзе говорит…

– Да что он понимает, твой Ломтадзе! – Голос Руслана снова взлетел. – Рубин все организовал, визы, билеты, клиника ждет. А ты тут капризничаешь из-за какого-то урода! Это он тебе напел, да? – Он ткнул пальцем в мою сторону. – Лейла летит в Швейцарию! И ты ничего не сможешь с этим сделать! Понял? Свали отсюда!

– Руслан, пожалуйста… – тихо сказала Лейла.

– Молчи! – Он резко повернулся к ней. – Я с тобой потом поговорю!

– Пожалуйста, выслушай его, Сергей Нико…

И тут я увидел, как рука Руслана взметнулась…

Шлеп! Пощечина прозвучала хлестко и громко в тишине палаты.

Лейла вскрикнула, схватившись за быстро краснеющую щеку. Глаза девушки заблестели от слез.

Я шагнул вперед и рявкнул:

– Она после ЧМТ, идиот! Ты что творишь⁈

Он набычился, стиснул зубы и пошел на меня, а мое тело начало рефлекторно подстраиваться под работу в тесноте. Разуму оставалось только удивленно наблюдать: шаг в сторону, спиной к стене, чтобы не дать себя прижать и одновременно закрыть Лейлу; сократить дистанцию до нуля, не позволить ему замахнуться; войти под корпус, поймать в клинч и дернуть к себе, а потом сразу сместиться вбок, туда, где пусто. Я уже знал, как разверну его плечом к койке, собью баланс и посажу на край, перехватывая руку. Дальше – вниз, на контроль, и болевой на запястье, плавный, без рывков, чтобы орал, а не ломался. Все это уложилось в секунду, пока я еще стоял и смотрел ему в глаза не двигаясь.

Но я не успел ничего сделать, потому что из телефона Лейлы, лежавшего на тумбочке, раздался голос:

– Руслан.

Ахметов застыл.

Голос был спокойным, холодным и очень знакомым. Голос Ильнура Хусаинова.

– Руслан, – повторил голос, – я все видел.

Присмотревшись, я осознал, что Лейла заранее включила видеозвонок. Умная девочка.

– Ильнур Артурович, я… – начал Руслан, и впервые в его голосе прозвучал страх.

– Возвращайся в Казань. Сегодня.

– Но…

– Лейла остается в Москве. Я сам решу, что делать дальше. Мы поговорим, когда ты вернешься.

Руслан побледнел так, что стали видны синеватые жилки на висках. Его руки дрожали.

– Понял, – выдавил он наконец и, не глядя ни на меня, ни на Лейлу, вышел из палаты.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

– Спасибо, папа, – прошептала Лейла в телефон.

– Береги себя, дочка. – Голос Хусаинова чуть смягчился. – Этот врач с тобой?

– Да.

– Хорошо. Дай ему трубку. – Когда я взял телефон, он кивнул. – Здравствуйте, Сергей Николаевич. Что там со Швейцарией? Почему нельзя?

Я объяснил почему, привел все доводы. Он внимательно выслушал, после чего снова кивнул:

– Хорошо. Спасибо. Сделаем, как вы советуете.

И связь оборвалась.

Лейла уронила телефон на одеяло и разрыдалась – тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали под больничной рубашкой.

Я не стал лезть с утешениями. Просто сел обратно на стул и молча ждал, пока она выплачется, потому что иногда лучшая помощь – это присутствие без слов, молчаливая поддержка.

Через несколько минут она вытерла глаза салфеткой и посмотрела на меня. Лицо опухло от слез, но взгляд был уже осмысленным.

– Он не всегда таким был, – сказала она тихо. – Раньше цветы дарил, стихи читал. Даже серенаду под окном пел, представляешь? Соседи полицию вызвали.

Я молчал, давая ей выговориться.

– А потом что-то изменилось. После того как дедушка умер и стало известно про завещание… Руслан стал нервным, дерганым. Начал контролировать каждый мой шаг. Куда пошла, с кем говорила, что в телефоне. – Она горько усмехнулась. – Я думала, это от любви. Что он просто ревнует. А теперь понимаю…

– Что он ждал наследства, – закончил я за нее.

Лейла кивнула.

– Амир – мой сводный брат… Он открыто меня ненавидит. Всегда ненавидел. А Руслан улыбался и говорил, что защитит. – Она сглотнула. – Знаешь, что самое страшное? Я ведь почти согласилась лететь с ним. Еще вчера думала: может, он прав? Может, я параноик?

– Ты не параноик. Твои отказавшие тормоза – это не паранойя.

– Спасибо, Епиходов.

– За что?

– За то, что пришел, и за то, что не побоялся ему возразить. – Она слабо улыбнулась. – Но ты зануда, поэтому я надеялась, что скажешь ему все… как есть. Не станешь поддакивать, как остальные. А еще за то, что не будешь пытаться меня обнять и гладить по голове, как маленькую.

– Послушай, Лейла, тут ты в безопасности, – сказал я. – Это лучшая клиника для твоего случая. Здесь тебя никто не тронет.

– Знаю. – Она потерла переносицу. – Да и папа Ильнур теперь пришлет охрану, я уверена.

– Это хорошо.

– А ты? – Лейла посмотрела на меня с любопытством. – Что ты вообще делаешь в Москве?

– Документы подавал. В аспирантуру.

– Серьезно? – Она оживилась. – Это же здорово! Будешь ученым?

– Попробую.

– Попробуешь, – передразнила она. – Епиходов, ты мне жизнь спас. Ты можешь все, что захочешь.

Я усмехнулся и поднялся.

– Ладно, мне пора, Хусаинова. Отдыхай.

– Ты когда улетаешь?

– Сегодня вечером.

– Тогда удачи в Казани. – Она помахала рукой. – И позвони, если что. Серьезно, Епиходов. Я твоя должница. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь – любая, – ты только скажи. У папы Ильнура длинные руки.

– Запомню, – кивнул я.

– И еще… – Она замялась. – Спасибо, что поверил мне тогда. Про покушения. Все думали, что я сумасшедшая. А ты поверил.

– Я врач. И верю фактам, а не мнениям.

Лейла улыбнулась – впервые за весь разговор по-настоящему, без натянутости.

Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Раздался тихий щелчок, и Лейла осталась с той стороны.

Обратный путь к лифту занял пару минут, но мне пришлось пройти через административное крыло – указатели вели именно туда.

Сначала я услышал смех. Потом увидел группу людей в белых халатах – человек семь или восемь. Они стояли полукругом возле стенда с публикациями клиники, жали друг другу руки, хлопали кого-то по плечу.

В центре внимания был толстяк с блеющим тенором, который что-то рассказывал, размахивая руками. Рядом с ним маячил лысоватый тип с масляной улыбкой, кивавший на каждое слово.

Михайленко. И Лысоткин.

Я замедлил шаг.

– … блестящая работа, коллеги! – донеслось до меня. – Первый квартиль, это же Scopus!

– Революционный подход к нейровизуализации, – поддакнул другой. – Роман Александрович, как вам удалось?

– Годы работы. – Михайленко скромно развел руками, и его щеки затряслись от удовольствия. – Годы кропотливого труда.

Кто-то из молодых врачей держал в руках распечатку. Я разглядел глянцевую обложку журнала и название статьи, удивительно схожее с задуманным мной для публикации. Статьи, написанной на базе моих данных и методики, которую я разрабатывал пятнадцать лет. Базы наблюдений, которую собирал по крупицам, анализируя сотни случаев.

Труд всей моей жизни!

Михайленко сиял, принимая поздравления. Лысоткин стоял рядом, изображая скромность, хотя глаза у него блестели от жадного удовольствия. Эти двое выкрали флешку из моего кабинета, обнулили домашний компьютер и теперь купались в лучах чужой славы. Моей славы.

Меня передернуло, руки сами собой сжались в кулаки, челюсти самопроизвольно стиснулись…

…но я сдержался. Да, я мог бы сейчас подойти к бывшим коллегам, встать перед ними и сказать: «Это мои данные. Моя методика. Вы воры».

Но что дальше? Казанский Серега – никто в этой сфере. Да и вообще никто. У него (у меня) никаких доказательств, да и флэшка, которую я скопировал в прошлый приезд, содержала только часть материалов. Мое слово против их статьи в рецензируемом журнале первого квартиля против их должностей и связей? Они бы посмотрели на меня как на сумасшедшего в лучшем случае, а в худшем вызвали бы охрану. И были бы в своем праве.

Михайленко поднял голову, скользнул по мне взглядом – и посмотрел как на пустое место. Для него я на самом деле был никем. Случайным посетителем в коридоре.

Я развернулся и пошел к выходу, еле сдерживая ярость.

Ничего. Я подожду. Статья с Марусей для «Вопросов нейрохирургии» – это только начало. У меня есть данные, голова на плечах и время. А у воров рано или поздно земля начнет гореть под ногами.

Я все запомнил.

Холодный воздух ударил в пылающее лицо, когда я вышел на улицу. После уютного тепла клиники ноябрьский вечер показался особенно промозглым. Я отошел в сторону от входа, достал телефон и набрал номер. Мне повезло, я сразу попал на нужного человека.

– Владимир? Это Епиходов. Сергей. Из метро.

– Помню. Слушаю.

– Лейла Хусаинова. Клиника Ройтберга, палата триста двенадцать. Можете присмотреть?

– Есть проблема?

– Была. Жених. Сейчас вроде решилось, но подстраховка не помешает. Потому что есть те, кому она мешает. Недоброжелатели.

– Имена?

– Знаю троих: Руслан Ахметов, Соломон Рубинштейн. И Амир Хусаинов, сводный брат.

– Понял. Возьму на контроль.

Он отключился не прощаясь.

Я убрал телефон и пошел к метро. Всю дорогу до хостела смотрел в черное стекло вагона, не видя ничего – перед глазами стояло сытое лицо Михайленко и дрожащие губы Лейлы после пощечины…

Носик ждала меня в номере. Она сидела на кровати, закутавшись в плед, и при моем появлении вскочила.

– Где ты был? Я звонила, писала, а ты не отвечал! Уже думала в полицию идти!

Удивительно, но все это была сказано без претензий. Носик искренне переживала.

– Извини, Марин. Нарисовалось срочное дело, а потом я даже не брал в руки телефон.

Она посмотрела на мое лицо, и что-то в ее взгляде изменилось. На место тревоги пришла настороженность.

– Что случилось?

Я молчал несколько секунд, глядя в окно на вечернюю Москву. Огни машин ползли по улице, столица гудела, живя своей жизнью.

– Потом расскажу, – сказал я наконец. – Собирайся, Марина. Нам пора в аэропорт.

Носик кивнула, решив не настаивать. Умная девчонка, чувствует, когда лучше не лезть в душу.

Удостоверившись в том, что ничего не оставил в номере, я закинул рюкзак на плечо и вышел вслед за Носик, придержав ей дверь.

Пора было возвращаться домой.