Текст книги "Код возвращения"

Автор книги: Данил Корецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Вы… из Тиходонска? – на выдохе произнес Ивлев. И тем подтвердил подозрения Вампира. Это был вопрос человека, привыкшего иметь дело с сотрудниками ФСБ, но чувствующего за собой грех в Тиходонском крае.

– Да, – кивнул Вампир. – Тиходонское управление ФСБ. Майор Нижегородцев.

Он представился, как положено, хотя все это было написано в удостоверении, поднесенном к лицу Ивлева. Но тот вряд ли был способен сейчас прочитать его или понять, что там написано. Бессильно откинувшись на спинку кресла, он жадно хватал ртом воздух.

Майор закрыл удостоверение и сунул его обратно в карман.

– А вы, надо полагать, бывший директор Научно-исследовательского института экспериментальной физики в Кротове Вячеслав Петрович Абрикосов?

– Я не понима…

– Бросьте, Вячеслав Петрович, – недовольно поморщился Нижегородцев. – Несолидно получается, по-детски. Зачем дурака валять? С чего вдруг к вам заявился контрразведчик из Тиходонска? Не из Саратова, не из Владикавказа, а именно из Тиходонска?

Маленькие глазки Абрикосова под нависшими черными бровями беспокойно забегали из стороны в сторону. Он неожиданно потянулся к ящику стола, и Нижегородцев привстал.

Но Абрикосов трясущимися руками достал сначала стопку каких-то документов, затем шариковую ручку. Положил все это перед собой. На бумагах остались влажные пятна от его вспотевших ладоней. Нижегородцев пристально наблюдал за его действиями. Писать Вячеслав Петрович вроде бы ничего не собирался. Тогда зачем ему понадобилась вся эта канцелярия? Гладкий, лишенный морщин лоб Абрикосова тоже покрылся капельками пота.

– Как вы меня нашли? – глухо спросил он после паузы.

– Это имеет для вас значение, Вячеслав Петрович?

– Нет. То есть да. – Он блуждающим взором обвел пространство кабинета. Потянул вниз узел галстука, расстегнул воротник. Стены сжимались, опускался потолок, катастрофически не хватало воздуха. – Хотя… нет. Не имеет… Какая теперь разница? Но что я такого сделал? Запутался в личных проблемах и, когда в моей машине сгорел другой человек, сымитировал свою смерть? Это очень нехороший поступок перед семьей, но государству до этого нет никакого дела!

– Кражу «изделия С» вы называете личной проблемой? – усмехнулся Нижегородцев. – В последние годы мы привыкли ко всяким глупостям, но до такого пока никто не додумался!

Майор перевел взгляд с бледного лица Абрикосова на плотно зажатую в его изнеженных, почти женских пальцах шариковую ручку. Пластмасса потрескивала, казалось, что Абрикосов хочет переломить ее пополам.

– Ядерный фугас – совсем не личная проблема. Тем более что он находится в руках террористов!

– Какой фугас? – слабым голосом спросил Абрикосов.

– Тот, который якобы был разобран на части и сдан по описи расщепляющих элементов на склад головного института. – Каждое слово майор вколачивал, как гвоздь, и от этого Абрикосов непроизвольно вздрагивал. – На самом деле вы ведь продали его? Не так ли?

Снова повисла напряженная пауза.

– Да, – выдавил из себя бывший директор НИИ. – Продал. Мне нужны были деньги. А эта война не имела для меня никакого значения. Мне наплевать на судьбу сионизма…

– Какого сионизма? – Нижегородцев удивленно вскинул брови.

– Против которого он собирался использовать этот фугас.

– Кто он?

– Араб, предложивший мне полмиллиона долларов. – Абрикосов заговорил быстрее, будто неожиданно заторопился куда-то: – Он сказал, что собирается шантажировать «изделием С» Израиль. А я… Какое мне дело до всего этого?

– И вы получили деньги?

– Вначале он заплатил мне триста пятьдесят тысяч, и я отдал ему фугас, но взрыватель оставил себе до окончательного расчета. Он обещал, что пришлет деньги через две недели. А прислал через несколько лет! Пару недель назад от него прибыли двое. Они заплатили оставшиеся сто пятьдесят тысяч, забрали взрыватель и уехали.

Абрикосов говорил спокойным, несколько обиженным тоном, как будто к нему умышленно придирались из-за какой-то ерунды. Нижегородцева это разозлило.

– Похоже, вы считаете, что ничего особенного не произошло?

Бывший директор пожал плечами.

– Я не сделал ничего более серьезного, чем делают все вокруг. Просто я попался, и теперь вы на мне отыграетесь по полной программе.

Теперь и лицо у него стало обиженным. Но только на миг. Потому что кулак майора Нижегородцева, прорвав тягучее время мягких часов, метнулся вперед, пересек пространство над столом и смачно врезался в вогнутую переносицу.

Абрикосова отбросило назад, кресло по инерции отъехало и ударилось в стену. Короткопалые руки закрыли ушибленное место, между пальцев протекла кровь.

– Ты продал атомную бомбу террористам, сволочь! И еще изображаешь из себя целку! Да я тебя прямо сейчас в расход пущу!

Нескрываемая ярость овладела майором. И Абрикосов почувствовал, что над ним нависла вполне реальная угроза физической расправы.

– Перестаньте, что вы делаете! – слабым голосом сказал он. – Я же признался во всем!

Он достал платок, смочил его водой из графина, вытер лицо и приложил мокрую тряпку к носу, останавливая кровотечение.

Ярость прошла. Майору стало стыдно. Но только на миг.

– Смотри сюда! Узнаешь?

Вампир достал из кармана несколько фотографий и веером разложил перед Абрикосовым.

– Да. Вот этого слева. – На фото был изображен Дебзиев. – Он привез мне две недели назад оставшиеся деньги. Сто пятьдесят тысяч. И я отдал ему взрыватель. Его напарник держался в отдалении.

Нижегородцев скрипнул зубами. Мозаика сошлась. Но испытывал ли он от этого удовлетворение? Скорее наоборот.

– А теперь послушайте, уважаемый. – В голосе майора зазвенел металл. – Эти люди вовсе не арабы, и бомба им нужна не для шантажа Израиля. Это чеченские террористы. И фугас, который вы им продали за полмиллиона долларов, предназначен для проведения широкомасштабной кровавой акции на территории России.

– Не может быть! – Абрикосов нервно облизал губы и убрал от лица окровавленный платок. Пот уже не струился по его вискам, и руки дрожали не столь заметно. – Использовать ядерный фугас против российского населения?..

– Собирайтесь! – приказал Нижегородцев и, повернувшись к двери, крикнул: – Бурик!

Коренастый, бугрящийся мышцами человек тут же появился на пороге.

Нижегородцев встал. Абрикосов зачем-то взял лежащую на столе ручку. В душе майора шевельнулось неясное подозрение. Щелчок – и вместо пишущего стержня из ручки выдвинулась игла, точно такая, какими делают прививки против гриппа. Вампир прыгнул через стол, но не успел. Своеобразный шприц воткнулся в запястье левой руки, Абрикосов откинулся на спинку крутящегося кресла. Его глаза безжизненно застыли, а сведенное судорогой лицо превратилось в неприятную перекосившуюся гримасу.

Вампир выругался. Ручка, снабженная отравленной иглой, как маятник покачивалась из стороны в сторону, понемногу уменьшая свою амплитуду.

* * *

Москва,

Центральный аппарат

ФСБ России.

– Мы обобщили все агентурные донесения, сводки наблюдений, хронику происшествий террористической направленности, провели аналитический мониторинг по трем совпадающим основаниям: крупная фигура уровня координатора «Аль-Каиды», обучение в СССР, приключения в Гондурасе: Вахид Бекмурзаев объединяет все перечисленные признаки.

Заседания штаба противодействия операции «Рука Аллаха» проводились регулярно – два раза в месяц. Информация о них поступала на самый верх, формируя представление, что контрразведка не спит, а активно работает. Хотя на самом деле, как и всегда, эффективная работа производилась внизу, на «земле», и выполняли ее конкретные рядовые оперативники: старшие лейтенанты, капитаны, майоры. Именно они не спали ночами, рисковали своей шкурой, причем в самом прямом, а не переносном смысле.

Генералы не выполняют оперативных заданий, они их контролируют, хотя исполнители бывают невысокого мнения о подобном контроле. А в штабе в основном заседали генералы: Вериченко, Золотарев, Говоров и еще трое начальников главков. Поэтому единственной рабочей лошадкой являлся здесь полковник Яскевич: именно он проводил аналитическую работу и регулярно о ней докладывал. Остальные члены штаба с той же регулярностью критиковали его действия и учили, как надо было поступать. Что характерно, советы всегда давались задним числом, после того, как дело было сделано. Сейчас Станислав Яскевич делал свой очередной доклад.

– Подходящих фигур выявлено четыре: одна находится в Ираке, одна – в Афганистане, одна – в Иордании, одна – предположительно в Чеченской республике.

Лазерной указкой Яскевич показал местонахождение фигурантов розыскного дела: красная точка обжигала раскрашенную поверхность карты мира, как бы подчеркивая особую опасность каждого из отслеживаемых террористов.

– Кроме того, по данным нашего Тиходонского управления, там ведется работа по отработке связей Бекмурзаева.

– Вы уверены, что тиходонские коллеги не ошибаются? – перебил докладчика начальник Управления «Т» генерал-майор Говоров и поправил дымчатые очки в тонкой титановой оправе. – Это связи Бекмурзаева или человека, которого они хотят считать Бекмурзаевым?

Яскевич понятия об этом не имел, ибо проникнуть в мысли и предположения коллег не может ни один из руководителей, начиная от зонального опера и кончая директором ФСБ. Но отвечать так было нельзя.

– Я согласен с их мнением, – как можно увереннее кивнул он. – А они считают, что идут по следу именно Бекмурзаева.

– Кто непосредственно ведет разработку в Тиходонске? – спросил генерал Вериченко.

– Майор Нижегородцев, – четко ответил Яскевич, продемонстрировав свое знание обстановки.

Говоров кивнул.

– Это серьезный офицер. Он руководил захватом Абдуллы и ликвидацией Салима.

Вериченко наморщил лоб.

– Это ему мы персонально продлевали разрешение на службу? Он повредил глаза. И у него какая-то странная кличка.

Говоров выпрямился.

– Так точно, товарищ генерал-полковник. Свето-шумовая граната разорвалась прямо перед лицом, снижение зрения. А прозвище у него Вампир!

Вериченко кивнул.

– Да, это боевой, неоднократно проверенный офицер. Что ж, пусть работает.

Через полчаса очередное заседание штаба благополучно завершилось. Яскевич перевел дух.

* * *

Управляемый неведомой программой, объяснить которую сейчас не смог бы даже профессор Брониславский, Карданов шел по старым улочкам Богатяновки. Мимо двух-трехэтажных домов из парамоновского дореволюционного кирпича, с наглухо забитыми парадными, над которыми криво висели выцветшие фонарные полукружья из проржавевшей жести. Это был единственный район, где еще сохранились подобные раритеты старины.

Когда-то городовой или квартальный, а потом участковый уполномоченный заставляли хозяев регулярно обновлять свежей краской название улицы и номер дома, ввинчивать лампочки в выдвинутый стеклянный треугольник. Потом порядок кончился, хотя об этом никто не говорил: говорили про плохое финансирование ЖКХ и отсутствие денег. Но независимо от того, что кончилось – деньги или порядок, – теперь прочитать название улицы или номер дома было невозможно, особенно в сумерках. Стены домов избороздили трещины, причем трескался не кирпич, а расходились швы – это подтверждало высокое качество парамоновского кирпича и наличие грунтовых вод.

На углу Мануфактурного переулка он остановился: сверху бежала мощная река из лопнувшего канализационного коллектора, причем бежала уже давно, так как размыла булыжную мостовую и проложила себе довольно глубокое русло. Чтобы перебраться через поток нечистот, пришлось подняться на полквартала вверх, где кто-то набросал камней, ящиков и бревен. Когда он прыгал с камня на ящик, а с ящика на бревно, в нос ударил густой туалетный дух, так что закружилась голова. Когда-то Лапин воспринимал такие вещи как должное, сейчас Карданов и Томпсон ужаснулись: в Смитфилде такое могло произойти только в том случае, если бы нашествие марсиан оказалось успешным.

Что его сюда занесло? – в очередной раз появилась пульсирующая мысль. Но уже возникло предчувствие близкой разгадки. Сейчас он увидит Антонину, Димку, переночует у них и вспомнит, зачем он сюда стремился.

Богатяновка жила своей жизнью. Шумел канализационный поток, переругивались визгливыми голосами толстые неопрятные тетки, гомонили дети, для которых весь ужас вокруг был привычной средой обитания, громко орал выставленный в окно магнитофон. Зачем его выставили в окно? Разве мистер Голдсмит может позволить себе такое? Конечно, нет, надо быть сумасшедшим, чтобы так поступать! Если кто-то хочет слушать громкую музыку, он должен законопатить окна и двери да развернуть динамики к себе, а если он хочет нарушать благочинную тишину и покой соседей, то его должны немедленно арестовать. Но здесь нет ни благочиния, ни тишины, ни покоя, а арестовывают только за убийства и террористические акты.

Все, что происходило вокруг, бессовестно и нагло врывалось в голову Карданова, заставляя мозг реагировать тупой, ноющей болью. Макс остановился и перевел дыхание. Его ботинки были забрызганы нечистотами и изгвазданы пылью, еще той, которую вздымали сто лет назад пролетки лихих жиганов в затомленных на затылок восьмиклинках и с «наганами» за пазухой, уносившихся во тьму после удачного налета.

– Эй, ты! – сухой надтреснутый голос окликнул Карданова из подворотни, и Макс машинально повернул голову. Прямо на проезде сидели на корточках трое. Двое совсем молодых подростков, лет по девятнадцати, и мужчина постарше, которому можно было с одинаковым успехом дать и тридцать лет, и сорок, и пятьдесят. Растянутое спортивное трико, жеваная майка канареечного цвета, небрежно наброшенная кожаная куртка явно с чужого плеча. Небритое лицо, синяки под глазами, впалые синюшные губы.

Руки у всех троих вытянуты и локтями лежат на коленях. Это поза опытных арестантов, которые используют для отдыха каждую минуту остановки этапной колонны. Но, судя по синим узорам, сливающимся со спортивным трико, специфический опыт был только у старшего, а молодые просто ему подражали и учились манерам. Это старый лагерный волк и его пристяжь.

– Чего вылупился? А ну-ка иди сюда! – развязно, с блатными интонациями обращался к Карданову один из молодняка. – Ты че, глухой? – Парень вынул изо рта чинарик и небрежно протянул его сидящему рядом товарищу. – Иди, куртку купи!

– Куртка мне не нужна, – спокойно ответил Макс.

– Ну, тогда свое шмотье продай!

– Не продается.

– Да иди сюда, побазарим! Чего ты здесь вынюхиваешь?

– Тебе надо, ты и иди!

– Ах так! Смотри, сам нарвался!

Парень поднялся. Он был высокого роста и настроен явно на драку. Почему здесь столько агрессивных и недоброжелательных людей?

– Подожди, Кирюха. – Из подворотни вышел еще один человек и схватил парня за руку. Он тоже был в дешевом трико, небритый, с татуировками на пальцах. И пристально всматривался в Макса. Так смотрят знакомые.

– Чокнутый, ты, что ли? Не узнаешь?

Небритый улыбался, обнажая тусклые железные зубы.

Да это Витька Кружок – приятель из прошлой жизни! Он здорово изменился и постарел, и неудивительно: богатяновские жители не ездят в санатории, а в тех местах, куда они периодически попадают, молодости и здоровья не добавляется. У Кружка было две «ходки» – одна за вооруженный разбой, поэтому на Богатяновке он считался в авторитете.

– Привет, Витя. Узнаю. Только я уже давно не Чокнутый.

– Да вижу, вижу. Забурел, разбогател. Мы тебя по телику видели! То ли ты, то ли не ты, а просто похожий. Мы так и не поняли. Но бабок ты огреб круто!

– Каких бабок? За что?

– Ладно, не меньжуйся, – засмеялся Кружок, ощерив в улыбке свою железную пасть. – За киношку небось «капусты» нехило нарубил!

– Да нет, – Макс пожал плечами. – Мне ничего не заплатили. Я же не актер.

Он тут же понял, что ни Кружка, ни матерого арестантского волка с учениками-волчатами такой ответ не убедил. Им нет никакого дела – заплатили Карданову или нет. Раз они считают, что он при деньгах, никакие объяснения не «хиляют».

– Ну отстегни немного бабла, не жмись! – натянуто улыбнулся Кружок. – У тебя вон один лапсердак небось тыщу рябчиков стоит!

Пальто Макса стоило тысячу фунтов, но разубеждать Кружка он не стал. Осторожно отделив в кармане купюру, он вытащил ее и протянул Витьку. Это оказалась сторублевка. Кружок одобрительно присвистнул.

– Порядок. – Он быстро выхватил купюру и зажал в кулаке. – А ты чего к нам-то? К Тоньке, что ли?

– Была такая мысль, – честно признался Карданов. – Как она?

– А чего ей сделается! – Цепкие проворные пальцы в синих татуировках помяли благоприобретенный стольник, и тот фактически растворился в пространстве. Вроде как и не было его совсем. – Батрачит, шмотки какие-то перепродает прямо на дому, мужиков разных приваживает. Короче, все как обычно. Без изменений.

– А Димка?

– Пацан у тебя правильный. Поднялся хорошо, – хмыкнул Кружок. – Бригаду собрал свою. Небольшую, конечно, но вес кой-какой имеет… Только замели его. Три месяца как на нарах парится. Вон теперь Кирюха за него бригадирит!

Кружок кивнул в сторону длинного волчонка.

– Дал бы лавэ на подогрев Димкин, – вмешался тот, будто только и ждал повода.

– Слышь, братское сердце, помоги и мне сколько можешь, – скрипучим голосом произнес арестантский волк. – У меня туберкулез никак не рубцуется, лекарства дорогие, да и продукты хорошие нужны: курица, масло, фрукты.

– А у меня мать болеет, – тут же присоединился к просителям второй волчонок. – Дай хоть полтинник!

Макс мог дать всем по стольнику. Но делать этого было нельзя. Ибо по местным понятиям это не было бы жестом благородства и милосердия. Напротив – признанием своего богатства и страха перед местной хеврой. А значит – приглашением отнять все, что есть, а самого насадить на пику и спустить в канализационный люк.

– В собес идите! – грубо сказал он. – Я Кружку на всех дал.

Такое объяснение всем присутствующим показалось вполне понятным и справедливым.

Макс двинулся дальше. Он зашел в знакомый убогий подъезд и громко постучал кулаком в облупленную дверь. Возле нее его когда-то чуть не убили.

Антонина открыла почти сразу. Глаза ее округлились.

– Это ты, Лапин?! Откуда ты нарисовался? Ну, ты даешь, бродяга!

Она ненатурально захохотала.

Кружок был не прав. За семь лет мало что изменилось только по здешним меркам. От прежней Тоньки ничего не осталось. Отечное лицо, квадратная ширококостная фигура, засаленный потрепанный халат, накинутый, похоже, прямо на голое тело… Вид у нее был еще более потасканный, чем прежде.

Карданова передернуло. И как он мог жить с этой женщиной, спать в одной постели?

Наверное, на ею лице отразилось отвращение. Но Тонька не обращала внимания на всякие мелочи.

– Ты теперь знаменитым стал, разбогател! Но меня, я вижу, не забыл. Что встал, как член у кобеля? – Тонька захохотала еще громче. – Заходи в родную хату!

Схватив Макса за руку, она втянула его в квартиру. Карданов и Томпсон в ужасе озирались по сторонам. Низкие потолки со следами многочисленных протечек, кривые облупленные стены с многочисленными трещинами, дощатые щелястые полы, под которыми в изобилии водились мыши. Десяток водочных бутылок возле батареи. В таком помещении не могут жить люди! Даже незаконные мигранты из Индии, Африки и Пакистана.

Лапин же на миг испытал ностальгические чувства. На этой крохотной кухоньке он когда-то спал, прямо на полу, подстелив жидкий матрац, покрытый старым солдатским одеялом. С тех пор квартира стала богаче, глаза Лапина заметили явные предметы роскоши: новый телевизор SONY, видеомагнитофон, стеклянный столик рядом с диваном, на котором стояла заполненная до краев окурками пепельница в виде кленового листа, настенное бра с хрустальными висюльками. Видно, Димка действительно хорошо поднялся!

– Располагайся, не тушуйся, как-никак домой пришел! – ободрила его Антонина. – Выпить хочешь?

При последнем предложении она заговорщически подмигнула и повернулась к древнему буфету. Короткий халат открывал мощные ноги с выпирающими икрами, широкие щиколотки и желтые с натоптышами пятки, плотно прилегающие к смятым задникам заношенных домашних тапок. Карданова передернуло еще раз.

– Нет, нет, я пить не буду. Ты же знаешь, я не пью!

– Так это раньше не пил, когда на заводе горбатился да по психушкам валялся! А теперь ты артист, при деньжищах громадных! Так чего ж не пить?

– При чем это? Не пью я!

– Ну да. Ты же всегда был вольтанутым. Ой, не обижайся. Но тараканы у тебя водились, сам знаешь.

Она достала початую бутылку, налила большую рюмку и привычно опрокинула, понюхав засаленный рукав. Томпсон поразился: в Англии на порцию крепкого спиртного наливают двадцать пять граммов и пьют целый час.

– А где ты был столько времени? В Москве небось ошивался?

– Да нет, подале.

– А про нас с Димочкой забыл? – Глаза Антонины довольно естественно наполнились слезами. – Я одна мыкаюсь, Димочку, сыночка моего, посадили ни за что, жить не на что, с хлеба на квас перебиваюсь!

Слезы потекли по щекам, веки набухли, нос покраснел. Тонька зарыдала навзрыд.

– А сколько мы тебе добра сделали! Сколько я на тебя денег потратила! Сколько кормила, поила!

Она опрокинула еще несколько рюмок подряд. Шесть-восемь английских доз. Запредельно даже для здорового мужика!

– Хорошо хоть наконец совесть проснулась. – Она перестала плакать, подошла вплотную и прижалась к Максу всем телом, Тот отступил и плюхнулся на продавленный диван. Тонька тут же уселась ему на колени. Сильно запахло потом. – Ты же дашь мне денежек?

Макс полез в карман и вытащил десяток сторублевок, которые немедленно оказались в кармане у Антонины.

– И Димочку моего выпустишь? Он поперхнулся.

– Как я его выпущу? Я что – прокурор? Встань, пожалуйста.

Тонька хихикнула.

– Тебе и не надо быть прокурором. Ты знаменитый, про тебя кино сняли. Значит, попросишь кого надо – и все в порядке.

– Встань, пожалуйста, – повторил Макс.

Но она только сильней заерзала на его коленях.

– Зачем ты пришел?

– Кто, я? Гм… – Макс задумался. Действительно, зачем? – Не знаю. Ноги сами сюда привели.

– А я знаю!

Антонина плотоядно улыбнулась, ухватила Карданова за руку и засунула под халат. Пальцы Макса коснулись влажной волосатой промежности. Тонька всегда готова, как пионер. Это рефлекс, как у собак Павлова.

– Вот это тебя привело! Моя киска!

Карданов с отвращением выдернул руку и грубо сбросил Тоньку на пол. Раздался звук, будто на некрашеные доски упал мешок с картошкой.

– Ты что, офонарел, Чокнутый?!

Не слушая ругательств бывшей сожительницы, Макс выскочил на улицу.

* * *

Тиходонск,

28 сентября 2004 года,

11 часов 31 минута.

Времена, когда Николай Петренко был недоволен своей судьбой, давно канули в Лету. К настоящему моменту у этого седого низкорослого, но все еще крепкого человека уже не осталось амбиций. Перегорели обиды, исчезли честолюбие и целеустремленность, не стало инициативы. Сейчас он просто доживал, катился по течению.

После армии он поступил в милицию, учился в школе МВД и ставил перед собой весьма высокие цели. Однако все кончилось крахом. Причем из-за пустяка, просто не повезло. Встретил пьяного возле подъезда его дома и, поскольку тот был хорошо одет, а следовательно, перспективен, задержал и доставил в райотдел. Дело обычное: какой смысл грязных бродяжек подбирать? С них ни денег, ни полезных знакомств, только возня. Но на этот раз задержанный оказался чиновником городской администрации. И закрутилось, мигом все встало с ног на голову! Почему не помог зайти домой? Какие основания для доставления? Милиция должна помогать гражданам! И уволили без выходного пособия!

Благодаря одному знакомому Николаю удалось пристроиться в службу безопасности «Тихпромбанка», и он надеялся, что здесь достигнет успеха. Однако и здесь не везло. Годы просочились, как песок сквозь пальцы, а дядя Коля так и остался неприметным сотрудником среднего звена. Но сейчас у него появился шанс.

– Останови здесь, – коротко приказал Петренко Васе Лугахову, сидевшему за рулем черного служебного «БМВ».

Парень послушно прижал автомобиль к обочине. Заглушил мотор. Вниз к набережной уходил вымощенный еще сто лет назад булыжником легендарный Богатый спуск. Ветерок слегка раскачивал кроны скрипучих акаций.

Дядя Коля посчитал, что директор сгущает краски и для задержания незнакомца трех человек будет вполне достаточно. Трое против одного – оптимальное численное преимущество. Пятеро уже будут только мешать друг другу.

– Фотка-то его у нас есть? – бросил с заднего сиденья молоденький охранник Андрей Гордеев, облаченный в серую дутую куртку и чуть съехавшую набок кепку.

– Нам она без надобности, – отмахнулся Петренко. – Я знаю клиента в лицо. Так что не ошибемся. Запирай машину, Вася, и пошли.

Он первым вышел из чистого уютного салона и ступил на мокрый, в выбоинах асфальт. За дядей Колей последовал и Гордеев, мягко захлопнув дверцу автомобиля. Парнишка поежился и, сунув руку в карман, положил пальцы на рукоятку пистолета. У Богатяновки была дурная слава.

Вася Лутахов покинул «БМВ» последним, включил сигнализацию. Пикнувший в руках крепкого широкоплечего парня брелок провалился в карман широкого плаща. В отличие от напарника, Лутахов не взял пистолет, только привесил к поясу раскладную дубинку – хлопот меньше. Дубинка – единственная память об отце, тоже охраннике, безвестно сгинувшем в спецзоне как раз за то, что неправильно применил оружие.

У Петренко в плечевой кобуре ждал своего часа служебный «ИЖ-71». Он редко покидал кобуру – только для тренировочных стрельб и обычной чистки. В этот раз дядя Коля тоже надеялся, что ствол не пригодится, поэтому кожанка пожилого охранника оставалась наглухо застегнутой под воротник. То, как он выполнил указания Тимохина, объясняло все его жизненные неудачи гораздо лучше, чем он сам.

Трое охранников молча двинулись по замызганной улице. Каждый думал о своем. Петренко мечтал о наваристом борще, дожидавшемся его дома еще со вчерашнего вечера. Настоявшись, борщ становится вкуснее, и если натереть ржаную горбушку чесноком… Дядя Коля почувствовал, что у него выделилась слюна, и отогнал эти мысли.

Лутахову надо было успеть отогнать на ТО-2 новую «девятку», потом потягать с приятелями железо в спортзале, а вечером, расслабившись с пивом, посмотреть боксерские матчи по телевизору.

А у Гордеева намечалось свидание, и он предвкушал, как разденет стройную и охочую до постельных утех Ирину, при этом у него возникала реакция, схожая с реакцией организма дяди Коли на мысли о борще.

Дядя Коля чуть замедлил шаг, прикуривая на ходу сигарету. Прикрыл огонек зажигалки от ветра, втянул в себя первую порцию дыма. В подворотне кучковались какие-то типы. Они в упор рассматривали чужаков, но их решительный вид заставлял воздерживаться от активных действий.

А навстречу шел человек, который был им нужен.

– Вот он! – сказал дядя Коля.

Макс вывернул из-за угла и, понуро глядя себе под ноги, перебрался через бурный канализационный поток. Он старался понять, зачем он здесь. И, сосредоточившись на своих размышлениях, почти не смотрел по сторонам. Реальный мир потерял четкие очертания, он плохо понимал, где находится и куда идет. Очень важная мысль ускользала, не давая ухватить себя за кончик.

Расстояние между Максом и тремя охранниками сокращалось.

– Брать будем? – дрогнувшим голосом спросил Гордеев, хрустнув костяшками пальцев.

– Нет, выпить пригласим, – отрывисто ответил дядя Коля.

Сейчас он понял, что не выполнил ни одного указания шефа и что результат этого может оказаться непредсказуемым. Но решительными действиями он хотел внушить уверенность напарникам и взбодрить самого себя.

– Конечно, брать. Чего ты тупые вопросы задаешь? Значит, так, парни. Действуем, как в хоккее. Я на месте центрфорварда. Андрей, ты заходишь с левого фланга, ты, Вася, – с правого. Атаку начинать строго по моему сигналу. И никаких пируэтов. Ни словесных, ни…

Он так и не сумел подобрать нужного слова, а потому вместо продолжения просто взмахнул рукой, будто шашкой кого-то на полном скаку срубил.

– Короче, никаких. Валим с ходу этого придурка и тащим в машину. Наручники взяли?

Молчание было достаточно красноречивым ответом.

С досадой швырнув под ноги только что прикуренную сигарету, дядя Коля тараном двинулся вперед. Шел точно лоб в лоб с Кардановым. Лутахов с Гордеевым потянулись следом, каждый слегка изменив траекторию движения по заданному дядей Колей курсу.

Макс заметил охранников слишком поздно. Петренко уже был в двух шагах, когда Карданов поднял глаза и сфокусировал взор на сосредоточенной физиономии седовласого мужчины, на плотно сомкнутых губах и рельефно очерченных скулах. Макс скорее почувствовал, чем увидел взметнувшуюся руку дяди Коли. Кулак был нацелен ему в лицо, и Карданов за одно мгновение до удара успел отклониться в левую сторону. Костяшки пальцев жестко скользнули по щеке. По инерции Петренко повалился вперед, Карданов перехватил его руку и, резко вывернув вверх, сделал подсечку. Седовласая голова врезалась в грязную землю. Справа будто из-под земли вырос Гордеев и, получив удар в солнечное, попятился и сел на землю.

Третий нападающий сунул руку под плащ, вытащил какой-то предмет, резко встряхнул. С треском раскрылась складная дубинка с шариком на конце. Шарик описал полукруг, метя. Максу в темя, но он поднырнул вперед, прямо под удар, подставил левую руку, захватил правой бьюшую кисть, резко развернул. Раздался крик, хруст, дубинка упала на землю, а колено Карданова взметнулось вверх, встретив на своем пути опустившуюся голову Лутахова. Раздался глухой удар. Из разбитого носа брызнула кровь, глаза Василия закатились, и он, потеряв сознание, рухнул в грязь.

– Гля, как он их сделал! – с улюлюканьем закричали из подворотни. – Рви когти, кореш, мы ничего не видели!

Макс на миг замешкался, оценивая обстановку. Петренко и Лутахов лежали неподвижно. Второй был действительно без сознания, а первый притворялся. Рука была сломана или вывихнута, так что боеспособность была наполовину утрачена. Воспоминания о дожидавшемся дома борще тоже не способствовали геройским поступкам.

Гордеев сидел, держась за живот, и испуганно смотрел на страшного незнакомца. Про пистолет он забыл начисто и даже не пытался сунуть руку в карман.

– Все нормально? – спросил у него Макс. Тот поспешно закивал головой.

– Ну и ладно! Кто вы такие? Что вам от меня нужно? – уточнил Карданов.

– Мы это… из «Тихпромбанка», – шмыгнул носом Гордеев. – Это, значит, вас приказано доставить к директору.

– Зачем?

– Не знаю. Матерью клянусь, не знаю!

– Ну ладно. – Макс похлопал съежившегося охранника по плечу. – Но больше так не делай!

Стремительными шагами он направился прочь. Когда Макс отошел на достаточно большое расстояние, дядя Коля позволил себе очнуться.