Текст книги "Диалоги с Леуко"
Автор книги: Чезаре Павезе
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
АРИАДНА Я умру, как все козы.
ЛЕВКОФЕЯ Над виноградниками по ночам светят звёзды. Тот, кто ждёт тебя, – ночной бог. Не бойся.
ЛЮДИ
О Кратосе и Бии – Силе и Мощи – Гесиод говорит, что "нет у них дома отдельно от Зевса"[3]3
Гесиод, «Теогония», 386, пер. В.В. Вересаева.
[Закрыть]: так бог наградил их за помощь, которую они оказали ему в борьбе против Титанов. Всем известно о том, как Зевс спускался на землю, и о его многочисленных похождениях.
(Разговаривают Кратос и Бия.)
КРАТОС Он отправился странствовать среди людей. Ходит по долинам, иногда задержится в винограднике или на морском берегу. Случается, дойдёт и до городских ворот. По нему даже не скажешь, что перед тобой сам Отец и Владыка. Вот я и спрашиваю себя: чего же он хочет, чего ищет? И это после того, как мы столько боролись, чтобы отдать весь мир – поля, горные вершины и облака – в его руки. Сидел бы себе здесь, наверху, и ни о чём не беспокоился. Так нет же. Странствует.
БИЯ А что в этом странного? На то он и господин: что хочет, то и делает.
КРАТОС Вдали от горы и от нас, понимаешь? А ведь это нам, своим слугам, он обязан тем, что стал господином. Разве мало, что мир его боится и чтит? Какое дело ему до этих людишек?
БИЯ Они тоже часть мира, дорогой мой.
КРАТОС Не знаю, нынче всё не так, как было прежде. Недаром наша мать говорила: "Он придёт как буря, и круговорот времён изменится". Этот сын Горы, повелевающий одним мановением руки, не таков, как прежние владыки – Ночь, Земля, старик Уран или Хаос. Мир как будто разделился. Когда-то сами вещи были событиями. Всё свершалось в свой черёд, и жизнь была единым целым. А теперь есть закон и разум. Зевс сделался бессмертным, и мы, его слуги, вместе с ним. Даже людишки – и те думают о нас, ибо знают, что должны умереть, и обращают к нам взоры. Могу их понять: ради этого мы и боролись с Титанами. Но что он, владыка небес, обещавший нам на вершине эти дары, покинул Гору и отправился развлекаться среди людей, став таким же, как они, – это мне не нравится. А тебе, сестра?
БИЯ Он не был бы владыкой, если бы не мог нарушить закон, который сам сотворил. Но действительно ли он его нарушает?
КРАТОС Как бы там ни было, я его не понимаю. Когда мы бились в горах, он улыбался так, будто уже победил. Он сражался одними знаками, одними краткими словами. Он никогда не показывал, что возмущён; противник был уже повержен, а он всё улыбался. Вот как он сокрушил и Титанов, и людей. Тогда Владыка нравился мне: в нём не было сострадания. И точно так же Зевс улыбался в другой раз – когда захотел даровать людям женщину, Пандору, чтобы наказать их за кражу огня. Как может он теперь находить удовольствие в виноградниках и городах?
БИЯ Быть может, эта женщина, Пандора, принесла не только несчастья. Отчего, по-твоему, не может Зевс наслаждаться ею, коль скоро она была его собственным даром?
КРАТОС Да знаешь ли ты, что такое люди? Жалкие создания, обречённые на смерть; более жалкие, чем черви или прошлогодние листья, которые умирают, сами того не зная. А люди знают, и говорят об этом, и без конца призывают нас, желая хоть на миг удостоиться нашего благосклонного взгляда, и зажигают костры из того самого огня, который похитили и унесли в полой тростинке. И с помощью этих своих женщин, этих жертвоприношений, этих песен и красивых речей они добились того, что иные из нас, бессмертных, спускаются к ним, благоволят им и рождают с ними потомство. Понимаешь, какой здесь расчёт, какое наглое и жалкое коварство? Теперь видишь, отчего я так взбешён?
БИЯ Наша мать говорила и сам ты говоришь, что мир изменился. Владыка гор уже не впервые спускается к людям. Может, ты забыл, что некогда он жил изгнанником на острове, умер там и был погребён, как случалось в ту пору даже с богами?
КРАТОС Это всем известно.
БИЯ Но из этого не следует, что он утратил силу. Кто её утратил, так это владыки Хаоса, что правили в те времена, когда не было закона. Вначале и люди, и звери, и даже камни были богами. Всё на свете случалось без имени и закона. Надо было, чтобы бог отправился в изгнание, познал великое нечестие в заточении, в мире людей, когда был ещё младенцем и сосал козье вымя; чтобы рос на горе, в лесных чащобах; понадобились человеческие слова и законы, боль, смерть и скорбь, чтобы сын Крона превратился в праведного Судию, в бессмертный и беспокойный Разум. Думаешь, это ты помог ему сокрушить Титанов? Да ты ведь сам сказал: он сражался так, будто уже победил. Заново родившийся младенец сделался владыкой среди людей.
КРАТОС Пусть так. Закон стоил того, чтобы за него побороться. Но почему теперь, став царём над нами, он снова возвращается туда?
БИЯ Брат, брат, как же ты не поймёшь, что мир, утратив божественность, обрёл вечную новизну и вечное богатство – оттого-то он и манит всех, кто спускается туда с Горы! Речь людей, которые знают, что страдают, которые надрываются в трудах и владеют землёй, – эта речь открывает слушателю чудеса. Молодые боги, пришедшие на смену владыкам Хаоса, – все они спускаются на землю и странствуют среди людей. И если кто-то из богов ещё хранит любовь к горным вершинам, пещерам, диким небесам, то лишь потому, что люди проникли даже туда и голос их любовно нарушает тишину тамошних мест.
КРАТОС Если бы сын Крона просто проходил мимо! Если бы он только слушал и карал согласно закону! Но как может он наслаждаться ими и даровать им наслаждение, как может похищать женщин и сыновей у этих смертных?
БИЯ Если бы ты знал их, то понял бы это. Они жалкие черви, но всё в их жизни непредсказуемо, всё приносит открытие. Мы знаем, что такое зверь и что такое бог, – но никому, даже нам, не дано постичь глубины этих сердец. Некоторые из них отваживаются даже противостоять судьбе. Только живя с ними и ради них, можно насладиться вкусом мира.
КРАТОС О, вкусом женщин, этих дочерей Пандоры, этих
бестий?
БИЯ Женщина или бестия, разницы нет. О чём ты? Это самый сочный плод смертной жизни.
КРАТОС Но как приходит к ним Зевс – как зверь или как
бог?
БИЯ Глупец! Он приходит к ним как человек. В этом всё
дело.
ТАИНСТВО
Что элевсинские мистерии представляли для посвящённых божественную модель бессмертия в образах Диониса и Деметры (а также Коры и Плутона) – об этом любят послушать все. Гораздо меньше любят вспоминать о том, что Деметра – это колос, хлеб, а Дионис – виноград, вино. "Возьмите и ешьте...”
(Разговаривают Дионис и Деметра.)
ДИОНИС Эти смертные такие забавные. Они делают то, что мы изначально знаем. Любопытно, каково было бы нам без них. Чем были бы мы, Олимпийцы. Они призывают нас своими голосками и дают нам имена.
ДЕМЕТРА Я существовала прежде них – и уверяю тебя, на свете жилось одиноко. Сплошные леса, змеи, черепахи. Мы были землёй, воздухом, водой. Что оставалось делать? Тогда-то и вошло у нас в привычку быть бессмертными.
ДИОНИС С людьми такого не случается.
ДЕМЕТРА Верно. Всё, чего касаются люди, становится временем. Становится действием. Ожиданием и надеждой. Даже смерть у них чем-то становится.
ДИОНИС Они умеют так назвать и себя, и вещи, и нас, что это обогащает жизнь. Как виноград, который они научились выращивать на этих холмах. Когда я принёс побег лозы в Элевсин, то и подумать не мог, что люди превратят каменистые тамошние склоны в столь сладостный край. Так же и с посевами, и с садами. Всюду, где льются их пот и речь, рождается ритм, смысл, покой.
ДЕМЕТРА А рассказы, которые они сочиняют про нас? Порою спрашиваю себя: неужто я и вправду Гея, Рея, Кибела, Великая Мать, как они говорят. Они умеют давать нам такие имена, в которых мы открываем самих себя, Иакх, похищают нас из тягостной вечности судьбы и живописуют в красках наши дни и те края, где мы обитаем.
ДИОНИС Для нас ты всегда будешь Део.
ДЕМЕТРА Кто бы мог вообразить, что в их жалком существовании столько богатства! Я для них – дикая гора, заросшая лесом, туча и пещера, владычица львов, посевов и тельцов, крепостных стен, колыбели и могилы, мать Коры. Всем этим я обязана им.
ДИОНИС Обо мне они тоже говорят постоянно.
ДЕМЕТРА Так не должны ли мы, Иакх, помочь им немного больше, как-то отплатить им, быть ближе к ним в их краткой жизни?
ДИОНИС Ты дала им зерно, Део, а я – лозу. Довольно с них этого. Разве нужно что-либо ещё?
ДЕМЕТРА Не знаю отчего, но всё, что они получают из наших рук, становится двусмысленным. Это всегда палка о двух концах. Тот скиф, которому мой Триптолем принёс пшеницу, чуть было его не зарезал. И даже ты, как я слыхала, заставляешь их проливать невинную кровь.
ДИОНИС Они не были бы людьми, если бы не были несчастны. Их жизнь обречена на смерть. Всё их богатство – это смерть, она заставляет их трудиться, помнить и предвидеть. И не надо думать, Део, будто их кровь чем-то лучше зерна и вина, которыми мы их питаем. Кровь мерзка, убога, дурна.
ДЕМЕТРА Ты молод, Иакх, и не знаешь, что именно в крови люди и нашли нас. Ты беспрестанно кружишь по свету, и для тебя смерть – это вино, приносящее блаженство. Но ты забываешь об одном: всё, что смертные о нас рассказывают, они выстрадали. Сколько смертных матерей безвозвратно потеряло свою Кору! И поныне самое щедрое приношение, которое они знают, – это кровь.
ДИОНИС Разве это приношение, Део? Тебе ведь известно лучше, нежели мне, что, убивая жертву, они верили, будто убивают нас.
ДЕМЕТРА И ты можешь винить их в этом? Потому я и говорю, что они обрели нас в крови. Если для них смерть – это конец и начало, то люди должны были убивать нас, дабы увидеть, как мы воскресаем. Они и в самом деле очень несчастливы, Иакх.
ДИОНИС Ты думаешь? А мне кажется, они просто глупы. Впрочем, может быть, и нет. Они настолько смертны, что, убивая себя, придают смысл жизни. Все свои рассказы они должны прожить и в них умереть. Возьми хотя бы Икария...
ДЕМЕТРА Бедняжка Эригона...
ДИОНИС Да, но Икарий позволил себя убить потому, что хотел этого. Быть может, полагал, что его кровь – это вино. Он собирал виноград, давил его и сливал вино как безумный. Тогда люди впервые увидели, как на току пенится сусло. Они кропили им заборы, стены, лопаты. Даже Эригона окунула в него руки. А потом этого старого дурака зачем-то понесло в поле, угощать пастухов. Те захмелели, подумали, что он их отравил, и в бешенстве забили его у изгороди, точно козла, а после зарыли, чтобы взошёл новый урожай. Он знал это и хотел этого. А дочка его разве удивилась, после того как отведала того самого вина? Она тоже это знала. И что ей оставалось, дабы завершить рассказ, как не подвесить себя на солнцепёке, словно гроздь винограда? Нет тут ни малейшей печали. Смертные пишут свои повести кровью.
ДЕМЕТРА И ты полагаешь, эти рассказы нас достойны? Ты ведь сам задумывался о том, как мы жили бы без людей; ты знаешь, что в один прекрасный день мы, боги, можем им надоесть. Так что эта дурная кровь тебе вовсе не безразлична.
ДИОНИС Но что, по-твоему, мы должны им дать? Они ведь что угодно обратят в кровь.
ДЕМЕТРА Есть только один путь, и ты его знаешь.
ДИОНИС Какой же?
ДЕМЕТРА Придать смысл их смерти.
ДИОНИС Как это?
ДЕМЕТРА Научить их блаженной жизни.
ДИОНИС Но это значит играть с судьбой, Део. Они смертны.
ДЕМЕТРА Послушай. Придёт день, когда они сами до этого додумаются. И сделают это без нас, сочинив рассказ. Они станут рассказывать истории о людях, победивших смерть. Одного они уже вознесли на небо, а другой каждые полгода спускается в преисподнюю. Ещё один боролся со Смертью и вырвал у неё живое существо... Пойми, Иакх. Они обойдутся без нас. И тогда мы снова станем тем, чем были: воздухом, водой и землёй.
ДИОНИС От этого люди не будут жить дольше.
ДЕМЕТРА Глупый мальчишка, а ты как думал? Но смерть обретёт смысл. Они тоже будут умирать, чтобы воскреснуть, и перестанут нуждаться в нас.
ДИОНИС Что ты хочешь сделать, Део?
ДЕМЕТРА Внушить им, будто можно уподобиться нам по ту сторону страдания и смерти. Но мы сами должны сказать им об этом. Как зерно и лоза нисходят в Аид, чтобы родиться, так и для них – скажем мы – смерть есть новая жизнь. Даровать им этот рассказ, чтобы они последовали ему. Рассказать им о судьбе, которая переплетена с нашей.
ДИОНИС Они всё равно будут умирать.
ДЕМЕТРА Они будут умирать и побеждать смерть. Они увидят нечто по ту сторону крови, увидят нас с тобой. Они перестанут бояться смерти и не будут больше нуждаться в том, чтобы усмирять её, проливая чужую кровь.
ДИОНИС Это можно, Део, это можно. Рассказ о вечной жизни. Я почти завидую им. Они не будут знать судьбу и при этом будут бессмертны. Впрочем, не надейся, что кровопролитие прекратится.
ДЕМЕТРА Они будут думать лишь о вечном. Опасаюсь, правда, как бы не стали они пренебрегать этой плодородной землёй.
ДИОНИС Только поначалу. Но когда зерно и лоза приобретут смысл вечной жизни – знаешь, что увидят люди в хлебе и вине? Плоть и кровь, как ныне, как всегда. Они будут приносить в жертву плоть и кровь, но уже не для того чтобы усмирить смерть, а чтобы достигнуть ожидающей их вечности.
ДЕМЕТРА Можно подумать, ты видишь будущее. Откуда тебе знать?
ДИОНИС Достаточно видеть прошлое, Део. Поверь мне. Но я с тобой согласен. Это навсегда останется лишь рассказом.
ПОТОП
У греков потоп тоже был наказанием человечеству, потерявшему уважение к богам. Всем известно, что впоследствии земля вновь была заселена людьми и совершилось это посредством камнеметания.
(Разговаривают сатир и гамадриада.)
ГАМАДРИАДА Любопытно, что говорят смертные об этом ливне.
САТИР Что могут они знать о нём? Принимают как есть. Некоторые, пожалуй, надеются на более щедрый урожай.
ГАМАДРИАДА Реки уже вздулись и начали с корнями вырывать деревья. Кругом одна вода, а дождь всё хлещет.
САТИР Они укрылись в пещерах и горных хижинах. Слушают дождь. Думают о тех, кто борется с потопом в долинах, и утешаются надеждой.
ГАМАДРИАДА Утешаются – покуда не кончилась ночь. Но когда наступит страшный рассвет и они увидят одно сплошное море до самого горизонта да малюсенькие горы, то уже не вернутся в пещеры. Они станут смотреть. Натянут на головы мешки и станут смотреть.
САТИР Ты путаешь их с дикими зверьми. Ни один смертный не умеет понять, что умирает, и глядеть в лицо смерти. Им надо бежать, думать, говорить. Разговаривать с теми, кто остался в живых.
ГАМАДРИАДА Только на этот раз не останется никого. Что они тогда будут делать?
САТИР Тут-то я их и жду. Когда люди поймут, что
обречены, все до единого, то станут праздновать, вот увидишь. И наверняка придут к нам.
ГАМАДРИАДА А мы-то тут при чём?
САТИР А при том. Мы и есть праздник, мы для них – жизнь. Они будут искать у нас жизни до самого конца.
ГАМАДРИАДА Не понимаю, какую жизнь мы можем им дать. Ведь мы даже умереть не можем. Всё, что мы умеем, – это смотреть. Смотреть и знать. А люди, как ты говоришь, не умеют смотреть и смиряться. Что же им от нас нужно?
САТИР Много чего, моя козочка. Мы для них как дикие звери. Звери рождаются и умирают подобно листве. Смертные замечают, как мы исчезаем среди ветвей, и думают, будто мы некие божества; думают, что мы – это жизнь, которая скрывается и тайно длится в лесу, – такая же, как у них, только вечная, более полная. Говорю тебе, они придут к нам. Это станет их последней надеждой.
ГАМАДРИАДА В такой-то ливень? Но что они будут
делать?
САТИР Разве тебе неведомо, что значит надежда? Они подумают, что лес, в котором мы обитаем, не может уйти под воду. Они скажут себе, что все люди на земле не могут исчезнуть – иначе какой смысл в том, что они родились на свет и узнали нас? Они поймут, что великие боги, Олимпийцы, хотят их смерти, а мы, вместе с ними, людьми, вместе со всеми зверушками, – это сама жизнь, сама земля, само настоящее. Каждая пора их жизни сводится к празднику, и эти праздники – мы.
ГАМАДРИАДА Как удобно. Им – надежда, нам —
судьба. Но это глупо.
САТИР Не так уж глупо. Кое-что они спасут.
ГАМАДРИАДА Да, но кто разгневал великих богов? Кто сотворил такое бесчинство, что даже солнце закрыло свой лик? По-моему, они сами виноваты. Так поделом им.
САТИР Помилуй, козочка моя, да неужто ты в это веришь? А тебе не кажется, что если бы они и вправду надругались над жизнью, то самой жизни вполне хватило бы, чтобы их покарать, и не пришлось бы Олимпу вмешиваться с этим потопом? Ежели кто-то над чем-то надругался, то, поверь, это не они.
ГАМАДРИАДА Однако же умереть выпало им. Каково будет людям завтра, когда они поймут, что случилось?
САТИР Прислушайся к этому потоку, малышка. Завтра и мы окажемся под водой. Ты любишь глазеть – вот и насмотришься жути. Благо, что мы умереть не можем.
ГАМАДРИАДА Я порою сомневаюсь в этом. И спрашиваю себя: что значит – умереть. Единственное, чего нам по-настоящему недостаёт. Мы знаем всё – кроме такой простой вещи. Хотелось бы мне попробовать – а потом, само собой, проснуться.
САТИР Только послушайте! Но ведь это и есть умереть: больше не знать, что ты мертва. Это и есть потоп: когда умирает столько, что не остаётся никого, кто бы об этом знал. Потому и случится так, что люди придут к нам, и попросят, чтобы мы их спасли, и захотят быть похожими на нас, на деревья, на камни – на всё то бесчувственное, что есть только судьба. И в этом они спасутся. Когда схлынут воды, люди вновь появятся на свет камнями и деревьями, как вначале. А смертным только этого и нужно: чтобы сделалось как вначале.
ГАМАДРИАДА Странное племя. Они обращаются с судьбой и с будущим так, словно это прошлое.
САТИР В том-то и состоит смысл надежды. Дать судьбе памятное имя.
ГАМАДРИАДА И ты думаешь, они и вправду станут деревьями и камнями?
САТИР Они умеют рассказывать сказки, эти смертные. Облик их будущей жизни придадут фантазии, рождённые страхом этой ночи и завтрашнего утра. Люди станут дикими зверьми, и камнями, и деревьями. Они станут богами. Они отважатся убивать богов, чтобы увидеть, как те воскресают. Они подарят себе прошлое, чтобы избежать смерти. На свете есть лишь один выбор: либо надежда, либо судьба.
ГАМАДРИАДА Коли так, мне их не жаль. Должно быть, это прекрасно – изменять собственную жизнь по собственной прихоти.
САТИР Да, это прекрасно. Только не думай, будто они знают, что поступают по своей прихоти. Самые невероятные пути спасения они находят вслепую, когда уже схвачены и раздавлены рукой судьбы. У них нет времени, чтобы насладиться прихотью. Они расплачиваются за неё своей жизнью. Только это они и умеют.
ГАМАДРИАДА Этот потоп хотя бы откроет им, что такое игра и праздник. Для нас, бессмертных, прихоть определена роком, и мы это знаем, – но почему же люди не научатся проживать её так, будто это мгновение вечности в потоке их несчастий? Почему не поймут, что всё их достоинство заключено в их бренности?
САТИР Нельзя обладать всем, малышка. Мы знаем – но не можем выбирать. Для них же каждое мгновение жизни единственно и непредсказуемо – но они не знают его ценности. Они жаждут быть бессмертными, как мы. Так устроен мир.
ГАМАДРИАДА Завтра и они кое-что узнают. А те камни и комья земли, в виде которых они однажды вновь явятся на свет, будут жить не только надеждой и тоской. Вот увидишь: в новом мире даже самые ничтожные из смертных обретут нечто божественное.
САТИР На всё воля свыше, козочка. Мне бы тоже хотелось этого.
МУЗЫ
Необъятная тема. Всякому пишущему хорошо известно, на какой дерзкий путь он вступает, когда в одной божественной фигуре ему являются те, коих девять, или же трижды по три, или только три, или даже двоица, – Музы и Хариты. Но в случившемся он убеждён так же, как и во всём прочем. В мире, о котором мы повествуем, матери часто оказываются дочерьми – и наоборот. Это можно легко доказать. Только нужно ли? Лучше пригласим читателя насладиться тем, что у греков празднества воображения и памяти почти всегда совершались в горах, а вернее, на холмах и постоянно обновлялись, по мере того как этот народ спускался всё ниже, расселяясь по полуострову.
(Разговаривают Мнемосина и Гесиод.)
МНЕМОСИНА В итоге ты несчастлив.
ГЕСИОД Скажу тебе так: когда я думаю о прошлом, о временах, которые уже завершились, мне кажется, что я был счастлив. Но в настоящем всё иначе. Меня охватывают тоска и отвращение к трудам и дням, точно пьяного. Тогда я бросаю всё и восхожу сюда, в горы. А тут опять вспоминаю былое, и мне снова кажется, что я испытал счастье.
МНЕМОСИНА Так будет всегда.
ГЕСИОД Ты знаешь все имена – скажи, как назвать то, что со мною творится?
МНЕМОСИНА Ты можешь назвать это моим именем. Или своим.
ГЕСИОД Моё человеческое имя, Мелета, – это ничто. А как хочешь зваться ты? Слово, которое тебя призывает, всякий раз иное. Ты словно мать, чьё имя теряется в летах. О тебе многое рассказывают в жилищах и на тропинках, откуда виднеются горы. Говорят, что некогда ты обитала в самых неприступных горах, среди снегов, чёрных деревьев и чудовищ, во Фракии или в Фессалии, и тебя звали Музой. Другие зовут тебя Каллиопой или Клио. Каково твоё настоящее имя?
МНЕМОСИНА Да, я родом оттуда. И у меня много имён. А будут ещё и другие, когда я спущусь сюда снова... Аглая, Гегемония, Фаенна – смотря в каком краю окажусь.
ГЕСИОД Неужто и тебя гонит по миру тоска? Получается, ты не богиня?
МНЕМОСИНА Это не тоска, и я не богиня, мой дорогой. Сегодня мне мила эта гора, Геликон, – быть может, оттого что ты часто сюда приходишь. Я люблю бывать там, где живут люди, разве только держусь от них чуть поодаль. Я никого не ищу и беседую со всяким, кто умеет говорить.
ГЕСИОД О Мелета, я не умею говорить. Мне кажется, я вообще что-то умею только рядом с тобой. В твоём голосе и в твоих именах – прошлое, все времена, которые я помню.
МНЕМОСИНА В Фессалии у меня было имя Мнема.
ГЕСИОД Некоторые говорят, будто ты стара, как черепаха, – такая же дряхлая и загрубевшая. Другие же представляют тебя юной нимфой, подобной бутону или облаку...
МНЕМОСИНА А что скажешь ты?
ГЕСИОД Не знаю. Ты Каллиопа и Мнема. У тебя бессмертный голос и бессмертный взгляд. Ты словно холм или ручей, которым безразлично, молоды они или стары, ибо для них времени нет. Они существуют. Иное нам неведомо.
МНЕМОСИНА Но ведь и ты, мой дорогой, существуешь, и существование для тебя означает тоску и несчастье. Как воображаешь ты себе ту жизнь, которой живём мы, бессмертные?
ГЕСИОД Я не воображаю её, Мелета, я почитаю её как могу, чистым сердцем.
МНЕМОСИНА Продолжай, это мне нравится.
ГЕСИОД Я сказал всё.
МНЕМОСИНА Знаю я вас, смертных, вечно вы недоговариваете.
ГЕСИОД Пред богами возможно только склоняться.
МНЕМОСИНА Оставь в покое богов. Я существовала в ту пору, когда никаких богов ещё не было. Со мной ты можешь говорить. Люди рассказывают мне обо всём. Можешь преклоняться перед нами, если хочешь, только скажи, как воображаешь ты мою жизнь.
ГЕСИОД Откуда мне знать? Ещё ни одна богиня не удостоила меня своего ложа.
МНЕМОСИНА Неразумный, времена в мире сменяются, и то время уже завершилось.
ГЕСИОД Я знаю только поле, в котором тружусь.
МНЕМОСИНА Ты горд, пастух. Это гордыня смертных. Но твоя судьба – узнать иное. Скажи, отчего ты чувствуешь себя счастливым, когда беседуешь со мной?
ГЕСИОД На это у меня имеется ответ. В том, что ты говоришь, нет такой тоски, как во всём каждодневном. Ты даёшь вещам имена, и вещи становятся другими, необычайными, но при этом дорогими и родными, как голос, которого долго не было слышно. Или как если внезапно увидишь своё отражение в воде и невольно вскрикнешь: "Кто этот человек?”
МНЕМОСИНА Мой дорогой, а не случалось ли тебе, увидев дерево, камень или чьё-то движение, испытать такое же чувство?
ГЕСИОД Случалось.
МНЕМОСИНА А находил ли ты причину?
ГЕСИОД Это всего лишь мгновение, Мелета. Как могу я его задержать?
МНЕМОСИНА Ты никогда не задумывался о том, отчего одно мгновение, такое же как все, которые прошли, может вдруг сделать тебя счастливым, счастливым словно бог? Изо дня в день ты глядишь на оливковое дерево, что стоит возле тропинки, по которой ходишь годами, – и вдруг наступает день, когда тоска оставляет тебя, и ты ласкаешь взором старый ствол, будто встретил давно потерянного друга и он сказал тебе то самое слово, которого ждало твоё сердце. Порою это взгляд прохожего. Порою – затяжной дождь. Или резкий птичий крик. Или туча, которую ты как будто уже видел раньше. На мгновение время останавливается, и что-то самое обыкновенное ты переживаешь в сердце так, словно нет больше ни минувшего, ни грядущего. Думал ли ты о том, отчего так бывает?
ГЕСИОД Ты сама сказала. Это мгновение превратило нечто в воспоминание, в образ.
МНЕМОСИНА Разве не можешь ты помыслить существование, которое целиком состоит из таких мгновений?
ГЕСИОД Да, помыслить могу.
МНЕМОСИНА Тогда ты знаешь, как я живу.
ГЕСИОД Я верю тебе, Мелета, ибо вижу всё это в твоих глазах. И меня больше не удивляет имя Евтерпа, которым многие зовут тебя. Но смертные мгновения – это не жизнь. Если бы я захотел их повторить, они потеряли бы свою свежесть. Возвращается только тоска.
МНЕМОСИНА Однако же ты назвал это мгновение воспоминанием. А что такое воспоминание, как не вернувшееся переживание? Постарайся понять меня.
ГЕСИОД Что это значит?
МНЕМОСИНА Это значит, что ты ведаешь, какова бессмертная жизнь.
ГЕСИОД Разговаривая с тобой, трудно устоять. Ты видела сущее у самых его начал. Ты и есть оливковое дерево, взгляд прохожего, туча. Ты даёшь имя – и нечто становится вечным.
МНЕМОСИНА Гесиод, я каждый день встречаю тебя здесь. Прежде я встречала других – и в этих горах, и на пустынных речных берегах во Фракии и Пиерии. Ты нравишься мне больше. Ты знаешь, что бессмертные вещи – в двух шагах от вас.
ГЕСИОД Узнать это не трудно. Трудно их коснуться.
МНЕМОСИНА Нужно жить ради них, Гесиод. Вот что значит иметь чистое сердце.
ГЕСИОД Тебя послушать, так и есть. Но человеческая жизнь проходит здесь, внизу, в домах, в поле. Возле очага и в постели. И с каждым рассветом ты встречаешь всё те же тяготы, всё те же лишения. В конце концов – одна сплошная тоска, Мелета. Поля могут возродиться к новой жизни после бури. Но не смерть и не страдания лишают человека мужества, а эти нескончаемые тяготы, усилие оставаться живым изо дня в день, весть о том, что другие творят зло, мелкое зло, такое же докучное, как летняя мошкара, – вот жизнь, которая калечит, Мелета.
МНЕМОСИНА Я родом из краёв куда более суровых, из сырых и дремучих оврагов, где как раз и зародилась жизнь. Вам, живущим среди этих олив, под этим солнцем, такой удел неведом. Слыхал ли ты о Бебейском болоте?
ГЕСИОД Нет.
МНЕМОСИНА Туманная долина, сплошь топь и камыши, как в начале времён, место, объятое клокочущей тишиной. Оно породило чудовищ и богов из испражнений и крови. Фессалийцы и поныне стараются о нём не вспоминать. Его не касается смена времён. Его не досягает ничей голос.
ГЕСИОД Но говоря об этом крае, Мелета, ты освятила его судьбу. Твой голос достиг его. Теперь это ужасное и священное место. Оливы и небо Геликона – ещё не вся жизнь.
МНЕМОСИНА Как и тоска, как и повседневный обиход. Разве ты не понимаешь, что человек, всякий человек, рождается в этом болоте крови? что священное и божественное повсюду сопровождают и вас – в постели, в поле, у очага? Во всём, что вы делаете, повторяется божественный образ. Денно и нощно каждое мгновение вашей жизни, даже самое никчёмное, возникает из тишины этих истоков.
ГЕСИОД Ты говоришь, Мелета, и я не могу устоять перед тобой. Если бы я просто почитал тебя!
МНЕМОСИНА Есть иной путь, мой дорогой.
ГЕСИОД Какой же?
МНЕМОСИНА Попробуй поведать смертным о том, что
знаешь.
БОГИ
– Гора стоит нетронутая, друг мой. Порыжевшая прошлогодняя трава усеяна пятнами снега. Она напоминает плащ кентавра. Эти вершины всюду одинаковы. Малейшее движение – и местность вновь станет такой же, как в те времена, когда всё это случалось на свете.
– Интересно, вправду ли они всё это видели.
– Кто знает? Однако же наверняка видели. В своих рассказах они дали вещам имена и больше ничего – в этом вся разница между вымыслом и правдой. «Жил на свете такой-то и такой-то». «Совершил то-то и то-то». Кто говорит искренне, тому довольно сказанного. Он и не подозревает, что ему могут не поверить. Лжецы – это мы, ибо ничего этого не видели и тем не менее знаем всё до тютельки: каким плащом укрывался кентавр или какого цвета был виноград, выращенный Икарием.
– Всего-то и надобно: сыскать холм, вершину, берег. Какое– нибудь уединённое место, где, подняв глаза, упираешься взглядом в небо. Невероятные лики вещей в прозрачности воздуха и поныне трогают сердце. Сам я думаю, что любое дерево или камень, чей контур очерчен небом, с самого начала были богами.
– Не всегда это случалось в горах.
– Разумеется. Вначале были голоса земли: источники, корни, змеи. Ежели демон сочетает землю и небо, он должен выйти на свет из подземного мрака.
– Не знаю. Этому народу было известно слишком много. Одно простое имя – и вот уже рассказ о туче, о лесе, о судьбе. Они воочию видели то, что мы едва знаем. У них не было ни времени, ни желания забываться в снах. Они видели ужасное, невероятное – и даже не удивлялись. Они знали, что это такое. И если считать, будто они лгали, тогда и ты всякий раз теряешь голову, когда говоришь рассвело или «собирается дождь».
– Нарекать имена умели, что верно, то верно. Иногда я даже спрашиваю себя, что было вначале: вещи или имена.
– Они явились вместе, поверь. И было это здесь, в этих нетронутых и пустынных местах. Стоит ли удивляться тому, что люди поднялись сюда? Чего ещё было им тут искать, как не встречи с богами?
– Кто знает, что удерживало их здесь? Но в каждом покинутом месте остаётся пустота, ожидание.
– Ни о чём ином здесь и думать невозможно. У этих мест всегда будут имена. На свете не остаётся ничего, кроме травы под небом, и всё же в воспоминании даже лёгкий ветерок шумит сильнее бури в чаще леса. Нет ни пустоты, ни ожидания. Что было, то будет всегда.
– Но они мертвы и похоронены. Ныне в этих местах всё так же, как было прежде них. Пожалуй, я готов согласиться, что рассказанное ими происходило взаправду. Что ещё остаётся? Как видишь, на тропинках нам больше не встречаются боги. Когда я говорю
рассвело или собирается дождь , то имею в виду не богов.
– Мы беседовали о них этой ночью. А вчера ты говорил о лете и о том, как тебе хочется подышать тёплым вечерним воздухом. В другой раз ты говоришь о человеке, о людях, которых знал, о своих прошлых увлечениях, о неожиданных встречах. Обо всём, что было когда-то. Поверь, я слушал тебя так же, как слушаю эти древние имена внутри себя. Когда ты рассказываешь о том, что знаешь, я не говорю в ответ: «Что ещё остаётся?» – и не спрашиваю, что было вначале, слова или вещи. Я живу вместе с тобой и чувствую себя живым.




























