444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Чезаре Павезе » Диалоги с Леуко » Текст книги (страница 3)
Диалоги с Леуко
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 18:39

Текст книги "Диалоги с Леуко"


Автор книги: Чезаре Павезе



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

АХИЛЛ Я пью за смертных и бессмертных, Патрокл. За моих отца и мать. За то, что было, что хранит память. И за нас с тобой.

ПАТРОКЛ Ты помнишь столь многое?

АХИЛЛ Не больше, чем какая-нибудь рабыня или нищий. Они тоже были детьми.

ПАТРОКЛ Ты богат, Ахилл, и для тебя богатство – это лохмотья, которые годятся только на выброс. Ты один можешь сказать, что подобен нищему. Ты, взявший приступом скалы Тенедоса, разорвавший пояс амазонки и боровшийся в горах с медведями. Какое ещё дитя мать закалила в огне, как тебя? Ты меч и копьё, Ахилл.

АХИЛЛ Кроме огня, ты был со мною всюду.

ПАТРОКЛ Как тень сопровождает тучу. Как Тесей с Пирифоем. Быть может, однажды и ты, Ахилл, спустишься в Аид, чтобы освободить меня. Увидим и это.

АХИЛЛ Куда лучше жилось в ту пору, когда не было никакого Аида. Мы бродили по лесам и речным берегам и, смыв пот, оставались детьми. В каждом движении, в каждом взмахе была игра. Мы были воспоминанием, и никто этого не знал. Были ли мы храбры? Не знаю. Это не важно. Знаю только, что на горе кентавра было лето, была зима, была вся жизнь. Мы были бессмертны.

ПАТРОКЛ Но потом пришло худшее. Пришли опасность и смерть. И мы стали воинами.

АХИЛЛ От судьбы не убежишь. И я не видел собственного сына. Даже Деидамия умерла. О, почему я не остался на острове среди женщин?

ПАТРОКЛ Тогда твои воспоминания были бы скудны, Ахилл. Ты остался бы мальчиком. Лучше страдать, чем не жить вовсе.

АХИЛЛ Но кто тебе сказал, что это жизнь?.. О Патрокл, это жизнь. Мы должны были увидеть худшее.

ПАТРОКЛ Завтра я иду на поле битвы. С тобой.

АХИЛЛ Мой день ещё не пришёл.

ПАТРОКЛ Тогда я пойду один. И чтобы тебе было стыдно, возьму твоё копьё.

АХИЛЛ Я ещё не родился, когда срубили ясень для древка. Увидеть бы ту просеку.

ПАТРОКЛ Выйди на бой и увидишь, что она достойна тебя. Сколько врагов, столько и пней.

АХИЛЛ Корабли ещё не горят.

ПАТРОКЛ Я возьму твои поножи и твой щит. У меня в руке будешь ты сам. Никто не сможет сразить меня. Я буду драться играючи.

АХИЛЛ Ты и правда похож на мальчишку, который напился.

ПАТРОКЛ Когда ты бегал с кентавром, Ахилл, то не думал о воспоминаниях. И был не более бессмертен, чем сейчас.

АХИЛЛ Только боги знают судьбу и живут. А ты играешь в судьбу.

ПАТРОКЛ Выпей со мною ещё, Ахилл. А завтра – быть может, в Аиде – скажем и об этом.

ДОРОГА

Всем известно, что Эдип, победив сфингу и женившись на Иокасте, узнал, кто он, от пастуха, который спас его на склоне Киферона. Так сбылось пророчество о том, что он убьёт отца и женится на матери, и Эдип в ужасе ослепил себя, и покинул Фивы, и умер в скитаниях.

(Разговаривают Эдип и нищий.)

ЭДИП Я не такой, как все, друг мой. Я был приговорён роком. Я родился, чтобы править вами. Я вырос в горах. Трепет охватывал меня всякий раз при виде горы или башни – или когда, бредя по пыльной дороге, я различал в отдалении город. Тогда я не знал, что ищу свой удел. Ныне я больше ничего не вижу, а горы меня только утомляют. Что бы я ни делал, всё – судьба. Понимаешь?

НИЩИЙ Я стар, Эдип, и повидал немало судеб. Но неужто ты думаешь, будто другие – и рабы, и горбуны, и калеки – не хотели бы царствовать в Фивах, как ты?

ЭДИП Пойми же, друг. Моя судьба не в том, что я что-то потерял. Меня не страшат ни годы, ни болезни. Я бы даже хотел пасть ещё ниже, потерять всё – ибо таков общий удел. Лишь бы не быть Эдипом, не быть тем человеком, который, сам того не зная, должен был царствовать.

НИЩИЙ Не понимаю. Скажи спасибо, что ты был господином, вдоволь ел и пил, спал в своей постели. Мёртвым приходится хуже.

ЭДИП Дело совсем не в этом. Я страдаю с самого начала, с той поры, когда ещё ничего собою не представлял и мог бы стать таким же, как все. Да вот поди ж ты, судьба. Я должен был отправиться в путь и непременно оказаться в Фивах. Я должен был убить этого старика. Родить этих детей. Есть ли смысл делать то, что было, почитай, уже сделано, когда тебя ещё не было?

НИЩИЙ Есть, Эдип. Такова наша доля: что выпало, то выпало. Прочее оставь богам.

ЭДИП Нет в моей жизни богов. Моя доля более жестока, чем сами боги. Такой же невежественный, как все, я стремился делать добро, находить в каждом дне какое-то непознанное благо, которое под вечер принесло бы мне облегчение и надежду на то, что завтра удастся сделать больше. Даже нечестивцам не отказано в этой радости. Меня преследовали подозрения, неясные голоса, угрозы. Вначале был только оракул, дурное пророчество, и я надеялся убежать. Много лет я жил как беглец, что вечно оглядывается. Я осмеливался доверять только собственным мыслям, только мгновениям покоя, внезапным пробуждениям. Я постоянно сидел в засаде. И не убежал. Как раз в те самые мгновения и свершалась моя судьба.

НИЩИЙ Но ведь так бывает со всеми, Эдип. Это и называют судьбой. Хотя, конечно, твоя участь была ужасна.

ЭДИП Нет, ты не понимаешь, не понимаешь, дело не в этом. Я хотел бы, чтобы она была ещё ужаснее. Я хотел бы быть ещё большим злодеем и подлецом, который желал бы того, что совершил. Но не тем, кто над собой не властен. Не тем, кто живёт вопреки своей воле. Что вообще такое Эдип, что такое все мы, если даже самое тайное желание твоей крови существовало ещё до твоего рождения и всё уже было предречено?

НИЩИЙ Ежели рассудить, Эдип, то были и у тебя счастливые дни. Я не о тех днях, когда ты победил Сфингу и все Фивы тебя славили, или когда у тебя родился первенец, или когда ты восседал во дворце, собрав совет. Пускай обо всём этом ты больше не можешь вспоминать. Но ведь ты жил, как все люди; ты был молод и повидал свет, ты смеялся, играл, говорил, бывал мудр; ты знал удовольствия, наслаждался пробуждением и сном, ходил по дорогам. Пускай теперь ты слеп. Но ты видел иные дни.

ЭДИП Отрицать это было бы безумием. Я и вправду прожил долгую жизнь. Но повторяю: я был рождён, чтобы править вами. У того, кто охвачен лихорадкой, даже самые сладкие плоды вызывают лишь тошноту и дрожь. А моя лихорадка – это моя судьба: страх, вечный ужас вершить известное заранее. Я знал, всегда знал, что похож на белку, которая думает, будто карабкается вверх, а на самом деле только вращает колесо. И я спрашиваю себя: кем был Эдип?

НИЩИЙ Великим, истинным владыкой, вот кем. Я слыхал, что говорили о тебе на улицах Фив и у городских ворот. Был один человек, который так возжелал твоего удела, что оставил родной дом, и обошёл всю Беотию, и видел море, и отправился в

Дельфы, дабы вопросить оракула. Подумай, как необычайна была твоя судьба, если она изменила жизнь других. А что говорить тому, кто целый свой век проводит в деревне, за работой, кто каждый день занят одним и тем же, кто растит обычных детей, справляет обычные праздники и умирает в том же возрасте, что и его отец, от обычной болезни?

ЭДИП Я не такой, как все, знаю. Но знаю я и то, что даже последний раб или идиот, если б открылось ему будущее, проклял бы все убогие радости, которые ему достались. Разве те несчастные, что искали моей судьбы, убежали от своей?

НИЩИЙ Жизнь велика, Эдип. Я, говорящий с тобой, тоже один из них. Я оставил свой дом и исходил всю Грецию. Я видел Дельфы и добрался до моря. Я жаждал встречи, удачи, Сфинги. Я знал, как счастливо ты царствуешь в Фивах. Был я тогда крепок, вынослив. И хоть не встретил Сфингу и ни один оракул ничего мне не возвестил, я доволен прожитой жизнью. Ты стал моим оракулом. Ты перевернул мою судьбу. Бродяжничать или царствовать, не всё ли равно? Мы оба жили. Прочее оставь богам.

ЭДИП Никогда не узнаешь, желал ли ты того, что сделал... Одно лишь несомненно: пребывание в пути – свойство людской природы, и только людской. Петляющая в одиночестве дорога – словно образ боли, которая нас точит. Боли, что безмолвна и тиха, словно утешение, словно дождь после удушливого зноя, и кажется, будто она изливается из самих вещей, из самой глубины сердца. Эта усталость и этот покой после грохота судьбы – пожалуй, единственное, что по– настоящему нам принадлежит.

НИЩИЙ Когда-то нас не было, Эдип. Значит, и волнения сердца, и кровь, и пробуждения – всё произошло из ничего. Я бы даже сказал, что и твоё желание убежать от судьбы есть сама судьба. Не мы создали нашу кровь. Этого знания довольно, чтобы жить свободно, как гласит оракул.

ЭДИП Пока ты ещё в дороге, друг мой, это так. Тебе повезло: ты не дошёл до конца. Но наступает день, когда ты возвращаешься на Киферон и больше ничего не помнишь, гора снова становится для тебя детством, ты видишь её каждый день и, быть может, однажды взбираешься на неё. А после кто-то говорит тебе, что ты родился там, наверху. И всё рушится.

НИЩИЙ Понимаю, Эдип. Но у каждого из нас есть своя гора детства. И как бы далеко ты ни забрёл, всё равно вернёшься на свою тропу. Там мы были созданы такими, какие есть.

ЭДИП Одно дело – говорить, другое – страдать, друг мой. И всё же, когда говоришь, что-то утихает на сердце. Говорить – будто странствовать день и ночь по дорогам, подобно нам, без всякой цели, не так, как странствуют молодые в поисках удачи. Вот ты – ты много говорил и многое видел. Ты и вправду хотел царствовать?

НИЩИЙ Как знать? Во всяком случае, я хотел измениться. Ищешь одно – находишь другое. И это тоже судьба. Но разговор помогает нам снова обрести себя.

ЭДИП А есть ли у тебя семья, близкие? Не думаю.

НИЩИЙ Тогда я не был бы тем, кто есмь.

ЭДИП Как странно: чтобы понять ближнего, нам приходится от него бежать. И самые истинные слова мы говорим по случаю, беседуя с незнакомцами. О да, именно так я и должен был жить, я, Эдип, бродя по дорогам Истма и Фокиды, когда были у меня глаза. И не взбираться на горы, не слушать пророчеств...

НИЩИЙ Ты забываешь по меньшей мере один свой разговор.

ЭДИП Какой, друг мой?

НИЩИЙ Тот, что вёл со Сфингой у распутья.

СКАЛА

В эпоху мировой истории, называемую титанической, землю населяли люди, чудовища и боги, ещё не утвердившиеся на Олимпе. Некоторые даже полагают, что были одни только чудовища – вернее сказать, умы, заключённые в уродливые и звериные тела. Отсюда подозрение, что многие из тех, кто убивал чудовищ, – в первую очередь Геракл, – проливали братскую кровь.

(Разговаривают Геракл и Прометей.)

ГЕРАКЛ Прометей, я пришёл освободить тебя.

ПРОМЕТЕЙ Знаю, я тебя ждал. Должен поблагодарить тебя, Геракл. Ты проделал ужасный путь, чтобы прийти сюда. Но ты не знаешь, что такое страх.

ГЕРАКЛ Твоё положение куда ужаснее, Прометей.

ПРОМЕТЕЙ А вправду ли неведом тебе страх? Не думаю.

ГЕРАКЛ Если страх заставляет не делать того, что должен, то я и впрямь никогда не испытывал страха. Но я человек, Прометей, и не всегда знаю, что должен делать.

ПРОМЕТЕЙ Благочестие и страх – это и есть человек. Другого не дано.

ГЕРАКЛ Прометей, ты занимаешь меня беседой, а между тем каждое мгновение продлевает твою муку. Я пришёл освободить тебя.

ПРОМЕТЕЙ Знаю, Геракл. Я знал это ещё в ту пору, когда ты был младенцем в пелёнках, когда ты ещё не родился. Но со мною происходит то же, что и со всяким, кто много страдал – в темнице ли, в изгнании ли, подвергаясь ли опасности – и, когда приходит освобождение, не может решиться пройти через этот миг, оставить за спиной пережитые муки.

ГЕРАКЛ Ты не хочешь покидать свою скалу?

ПРОМЕТЕЙ Я должен покинуть её, Геракл, – потому и говорю, что ждал тебя. Но как и всякого человека, меня тяготит этот миг. Ты знаешь, что здешняя мука невыносима.

ГЕРАКЛ Достаточно взглянуть на тебя, Прометей.

ПРОМЕТЕЙ Мука такова, что хочется умереть. Однажды и ты познаешь это и поднимешься на скалу. Но умереть, Геракл, я не могу. И ты тоже в конце концов не умрёшь.

ГЕРАКЛ Как это?

ПРОМЕТЕЙ Тебя похитит бог. Вернее, богиня.

ГЕРАКЛ Не знаю, Прометей. Давай-ка я развяжу тебя.

ПРОМЕТЕЙ И ты будешь как ребёнок, полный горячей благодарности, и забудешь обиды и испытания, и станешь жить на свете, прославляя богов, их мудрость и доброту.

ГЕРАКЛ Разве не от них всё исходит?

ПРОМЕТЕЙ О Геракл, есть более древняя мудрость. Мир стар, старше этой вот скалы. И они тоже это знают. У всего есть судьба. Но боги молоды, почти так же молоды, как и ты.

ГЕРАКЛ Но разве сам ты не один из них?

ПРОМЕТЕЙ Я ещё стану одним из них. Так хочет судьба. Но когда-то я был титаном и жил в мире без богов. Бывало и такое... Можешь ли ты представить себе подобный мир?

ГЕРАКЛ Это мир чудовищ и хаоса?

ПРОМЕТЕЙ Мир титанов и людей, Геракл. Мир зверей и лесов. Моря и неба. Это мир борьбы и крови, сделавший тебя тем, что ты есть. Даже самый последний, самый жестокий бог был в ту пору титаном. В мире нынешнем или будущем нет ничего, что не произошло бы от титанов.

ГЕРАКЛ Это был мир скал.

ПРОМЕТЕИ У каждого из вас, людей – своя скала. За это я вас и полюбил. Но боги – это те, кто не знают скалы'. Они не умеют ни смеяться, ни плакать. Они улыбаются пред лицом судьбы.

ГЕРАКЛ Это они приковали тебя.

ПРОМЕТЕЙ О Геракл, победителем всегда выходит бог. Покуда человек-титан сражается и терпит, он может смеяться и плакать. И если тебя заковывают в цепи, если ты поднимаешься на скалу – это победа, дарованная тебе судьбой. Мы должны быть ей за это благодарны. Что такое победа, как не обратившееся в поступок благочестие, которое спасает других, жертвуя собой? Всякий трудится ради других, всякий подчиняется закону судьбы. Даже я, Геракл, если уйду сегодня отсюда свободным, буду этим кому-то обязан.

ГЕРАКЛ Со мною бывало и хуже; к тому же, я ещё не освободил тебя.

ПРОМЕТЕЙ Геракл, я говорю не о тебе. Ты благочестив и отважен. Но свою роль ты уже исполнил.

ГЕРАКЛ Я ничего не исполнил, Прометей.

ПРОМЕТЕЙ Ты не был бы смертным, если б знал судьбу. Но ты живёшь в мире богов. А боги лишили вас даже этого. Ты не знаешь ничего – и уже всё совершил. Вспомни кентавра.

ГЕРАКЛ Человека-зверя, которого я убил нынче утром?

ПРОМЕТЕЙ Чудовищ не убивают. Этого не могут даже боги. Придёт день, когда ты будешь думать, что убил ещё одного зверя, ещё более чудовищного, – а на самом деле всего лишь приготовишь себе свою скалу. Знаешь, кого ты поразил сегодня утром?

ГЕРАКЛ Кентавра.

ПРОМЕТЕЙ Ты поразил благочестивого Хирона, доброго друга титанов и смертных.

ГЕРАКЛ О Прометей...

ПРОМЕТЕЙ Не раскаивайся, Геракл. Все мы разделяем одну участь. Таков закон мироздания: никто не станет свободным, пока за него не пролилась кровь. Тебя ждёт то же, на вершине Эты. И Хирон знал.

ГЕРАКЛ Ты хочешь сказать, что он принёс себя в жертву?

ПРОМЕТЕЙ Разумеется. Точно так же и я некогда знал, что похищение огня станет моей скалой.

ГЕРАКЛ Прометей, позволь мне освободить тебя. А после расскажешь мне всё, о Хироне и об Эте.

ПРОМЕТЕЙ Я уже свободен, Геракл. Мне было суждено получить свободу, когда моё место займёт другой. И Хирон дал тебе пронзить себя, потому что ты был послан судьбой. Но в этом мире, родившемся из хаоса, правит закон справедливости. Благочестие, страх и мужество – только орудия. Всё, что делается, непременно возвращается. Кровь, которую ты пролил и ещё прольёшь, приведёт тебя на гору Эта, где ты умрёшь собственной смертью. Это будет кровь чудовищ, истреблению которых ты ныне посвящаешь жизнь. И ты взойдёшь на костёр, в котором будет гореть похищенный мною огонь.

ГЕРАКЛ Но ты сказал, что я не могу умереть.

ПРОМЕТЕЙ Смерть вошла в этот мир вместе с богами. Вы, смертные, боитесь смерти, ибо для вас они потому и боги, что бессмертны. Но у каждого – своя смерть, которой он заслуживает. Их тоже ждёт конец.

ГЕРАКЛ Как это?

ПРОМЕТЕЙ Всего сказать нельзя. Но запомни хорошенько, что чудовища не умирают. Умирает страх, который они вселяют в тебя. Так же и с богами. Когда смертные перестанут испытывать страх, боги исчезнут.

ГЕРАКЛ И вернутся титаны?

ПРОМЕТЕЙ Скалы и леса не возвращаются. Они есть. Что было, то будет.

ГЕРАКЛ Но вас же заковали в цепи. Даже тебя. ПРОМЕТЕЙ Мы – только имя. Пойми, Геракл. У мира тоже есть смена времён, как и у полей, как и у земли. Возвращается зима, возвращается лето. Разве кто может сказать, что лес гибнет? или что он остаётся прежним? Вы станете титанами, уже скоро.

ГЕРАКЛ Мы, смертные?

ПРОМЕТЕЙ Вы, смертные – или бессмертные, это не

важно.

БЕЗУТЕШНЫЙ

Секс, опьянение и кровь всегда были знаками подземного мира и многим обещали хтонические блаженства. Но фракиец Орфей, певец, спускавшийся в Аид и растерзанный, подобно самому Дионису, возвестил нечто большее.

(Разговаривают Орфей и Вакханка.)

ОРФЕЙ Вот как это было. Мы поднимались по тропе, что вела через лес теней. Далеко позади остались и Коцит, и Стикс, и лодка, и стоны. На листьях уже можно было различить отсвет неба. За спиной я слышал шорох её шагов. Но я был всё ещё под землёй, всё ещё скован этим холодом. Я думал о том, что однажды должен буду вернуться и всё, что было, будет вновь. Я думал о том, как мы жили с ней прежде; о том, что эта жизнь однажды снова закончится. Что было, то будет. Я думал о той ледяной пустоте, через которую прошёл и которая была у неё внутри, в её костном мозге, в её крови. Неужели стоило жить снова? Подумав об этом, я увидел проблеск дня. И тогда я сказал: "Пусть всё будет кончено”, – и обернулся. Эвридика исчезла, как задутая свеча. Я услышал только слабый писк, точно мышь скрылась в норе.

ВАКХАНКА Как странно ты рассказываешь, Орфей. Верится с трудом. Здесь говорили, что ты обласкан богами и музами. Многие из нас следуют за тобой, потому что знают, как ты любил и страдал. Ты любил так сильно, что прошёл – единственный среди людей – вратами небытия. Нет, я не верю тебе, Орфей. Не твоя вина в том, что судьба тебя предала.

ОРФЕЙ При чём тут судьба? Моя судьба не предаёт. Было бы смешно, совершив такой путь и взглянув в лицо небытию, обернуться по ошибке или из-за прихоти.

ВАКХАНКА Здесь говорят, что это случилось из-за

любви.

ОРФЕЙ Мёртвых нельзя любить.

ВАКХАНКА Но ты же оплакивал её, бродя по горам и холмам, ты искал и звал её, ты спустился в Аид. Как это назвать?

ОРФЕЙ Ты говоришь, будто подобна мужчине. Так знай же, что мужчина не умеет понять смерти. Та Эвридика, которую я оплакивал, была порой жизни. Там, внизу, я искал не свою любовь, а совсем иное. Я искал прошлое, которого Эвридика не знает. Я понял это, когда пел свою песнь среди мёртвых. Я видел, как тени застывают и смотрят пустым взором, слышал, как смолкают стоны; Персефона закрыла лицо, и сам бесстрастный и мрачный Гадес подался вперёд и прислушался, подобно смертному. Тогда я понял, что мёртвые – больше ничто.

ВАКХАНКА Скорбь смутила твой разум, Орфей. Кто не хотел бы вернуть прошлое? Эвридика уже почти родилась заново.

ОРФЕЙ Чтобы потом заново умереть, Вакханка. Чтобы хранить в своей крови ужас Аида и дрожать день и ночь рядом со мной. Ты не знаешь, что такое ничто.

ВАКХАНКА И ты, своим пением воскресив прошлое, отверг и разрушил его. Нет, я тебе не верю.

ОРФЕЙ Пойми же, Вакханка. Это прошлое существовало только в песни. Аид мог себя видеть, только пока слушал меня. Едва я пустился в обратный путь, это прошлое уже таяло, превращалось в воспоминание, у него был вкус смерти. Когда меня коснулся первый отсвет неба, я подпрыгнул от радости, как мальчишка, не веря своему счастью, – от радости за себя, за мир живых. Пора, которую я искал, была там, в этом отсвете. Мне не было никакого дела до той, что шла за мною следом. Этот проблеск, эта песнь, это утро были моим прошлым. И я обернулся.

ВАКХАНКА Как же мог ты смириться, Орфей? Ты напугал тех, кто видел тебя по возвращении. Ведь Эвридика была твоей жизнью.

ОРФЕЙ Глупости! Умерев, Эвридика стала чем-то совсем иным. И тот Орфей, который спустился в Аид, уже не был ни супругом, ни вдовцом. Моя тогдашняя скорбь была похожа на детский плач, о котором вспоминаешь с улыбкой. Пора прошла. Плача, я искал уже не её, а самого себя. Судьбу, если угодно. Я слушал себя.

ВАКХАНКА Многие из нас следуют за тобой, потому что поверили твоему плачу. Выходит, ты обманул нас?

ОРФЕЙ О Вакханка, Вакханка, как же ты не понимаешь? Моя судьба не предаёт. Я искал себя. Только это и можно искать.

ВАКХАНКА Здесь у нас всё проще, Орфей. Мы верим в любовь и в смерть, плачем и смеёмся вместе со всеми. Наши самые весёлые праздники – те, на которых проливается кровь. Нас, фракийских женщин, такое не пугает.

ОРФЕЙ Всё это прекрасно, если смотреть со стороны жизни. Но поверь тому, кто побывал среди мёртвых... Оно того не стоит.

ВАКХАНКА Прежде ты не был таким. Не говорил о небытии. Причащаясь смерти, мы становимся подобны богам. Ты сам учил, что опьянение смешивает жизнь со смертью и делает нас сверхчеловеческими существами... Ты видел наш праздник.

ОРФЕЙ Важна вовсе не кровь, о дева. Ни опьянение, ни кровь меня не убеждают. Но что такое человек, понять неимоверно трудно. И ты, Вакханка, тоже этого не знаешь.

ВАКХАНКА Без нас ты был бы ничем, Орфей.

ОРФЕЙ Я знаю и сам это говорил. Но что с того? В Аид я спустился без вас...

ВАКХАНКА Ты спустился туда в поисках нас.

ОРФЕЙ Но вас не нашёл. Я желал совсем иного. Того, что обрёл, повернувшись к свету.

ВАКХАНКА Прежде ты воспевал Эвридику, бродя по

горам...

ОРФЕЙ Время проходит, Вакханка. Горы всё те же, а Эвридики больше нет. У всего этого есть имя, и это имя – человек. Призывать на празднествах богов бесполезно.

ВАКХАНКА Но ты и сам их призывал.

ОРФЕЙ За свою жизнь человек чего только не делает. Во что только не верит. Даже в то, что его кровь может течь в жилах другого. Или в то, что бывшее можно сделать небывшим. Верит, что экстазом можно сокрушить судьбу. Всё это я знаю, всё это – ничто.

ВАКХАНКА Ты говоришь, что не умеешь понять смерти, Орфей, а все твои мысли только о ней. Было время, когда празднества делали нас бессмертными.

ОРФЕЙ Так наслаждайтесь празднествами. Всё дозволено тому, кто ещё не знает. Надо, чтобы каждый сошёл однажды в свой ад. Обряд моей судьбы завершился в Аиде, завершился тем, что я на свой лад воспел жизнь и смерть.

ВАКХАНКА А что значит: судьба не предаёт?

ОРФЕЙ Это значит, что она внутри тебя, в самой твоей сути; глубже, чем кровь, по ту сторону всякого опьянения. Ни один бог не может её коснуться.

ВАКХАНКА Может и так, Орфей. Но мы-то не ищем Эвридику. Как же тогда нам спуститься в ад?

ОРФЕЙ Всякий раз, призывая бога, мы познаём смерть. И всякий раз спускаемся в Аид, силой пытаясь вырвать нечто у судьбы. Мы не побеждаем тьму и теряем свет. Мы бьёмся в судорогах, словно одержимые.

ВАКХАНКА Как жутко от твоих слов... Значит, и ты потерял свет?

ОРФЕЙ Я почти потерялся – и пел. Постигая это, я нашёл себя.

ВАКХАНКА Не слишком ли тяжкий это способ найти себя? Есть путь и попроще – через неведение и веселье. Бог подобен господину, что обретается между жизнью и смертью. Мы отдаёмся ему в экстазе, нас раздирают на куски или мы раздираем других. И всякий раз мы рождаемся заново и пробуждаемся, как ты, на рассвете.

ОРФЕЙ Не говори о рассвете и о пробуждении. Мало кто из людей знает. Женщины, подобные тебе, не знают, что это такое.

ВАКХАНКА Может, потому они и следуют за тобой, фракийские женщины. Ты для них как бог. Ты спустился с гор. Ты поёшь о жизни и смерти.

ОРФЕЙ Глупая! Впрочем, с тобой хотя бы можно говорить. Быть может, однажды ты и станешь как мужчина.

ВАКХАНКА      Если только прежде фракийские

женщины...

ОРФЕЙ Что?

ВАКХАНКА Если только они не растерзают бога.

ЧЕЛОВЕК-ВОЛК

Ликаон, царь Аркадии, за свою бесчеловечность был превращён Зевсом в волка. Но миф не говорит, где и как он умер.

(Разговаривают два охотника.)

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Убить зверя нам не впервой.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Но мы впервые убили человека.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Не наша забота. Это собаки выгнали его из логова. Что нам за дело до того, кем он был? Когда мы увидели, как он барахтается в грязи, припёртый к скале, его окровавленную белую шерсть и клыки, что багровели пуще глаз, разве кому пришло в голову помянуть его имя и все эти старинные рассказы? Он умер, вцепившись зубами в дротик, будто в собачью глотку. У него было сердце зверя, не только шкура. Давно уже в этих лесах не видали такого свирепого и огромного волка.

ВТОРОЙ ОХОТНИК А у меня его имя не выходит из головы. О нём ходили слухи, когда я был ещё мальчишкой. Рассказывали, что, будучи человеком, он вытворял невероятное – хотел перерезать горло самому Владыке гор. Неудивительно, что у него шкура цвета истоптанного снега, – он ведь был стар, этот призрак с налитыми кровью глазами.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Что сделано, то сделано. Надо его освежевать и возвращаться в долину. Подумай о том, какой нас ждёт праздник.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Двинемся на рассвете. Сейчас бы развести костёр да согреться. А тело постерегут псы.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Это не тело, это всего-навсего туша. И надо её освежевать, иначе сделается твёрже камня.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Всё думаю: не следует ли нам похоронить его после того, как сдерём с него шкуру? Ведь и он был когда-то человеком, а свою звериную кровь пролил в грязь. И от него останется лишь кучка мяса и костей, точно от старика или ребёнка.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Насчёт того, что он стар, ты прав. Он был волком ещё в ту пору, когда в этих горах никто не жил. Он старше деревьев, покрытых белым лишайником. Кто нынче помнит, что у него однажды было имя? Сказать по правде, он уже давным-давно должен был умереть.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Но оставить тело без погребения... Это ведь был Ликаон, охотник, как и мы.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Любого из нас может настигнуть смерть в горах, так что и тело никто не отыщет, кроме дождя да стервятников. Если он и вправду был охотником, то плохо кончил.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Он защищался по-старчески, одними глазами. А ты на самом деле не веришь, что он был твоим сородичем. Не веришь его имени. Если б верил, не стал бы глумиться над телом, зная, что он тоже оскорблял мёртвых, тоже был свиреп и жесток, – за это Владыка гор и обратил его в зверя.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Рассказывают, будто он живьём поджаривал своих сородичей.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Я знаю людей, творивших гораздо меньшее зло, и однако же они волки, разве что не воют и не рыщут по лесу. Уверен ли ты, что никогда не чувствовал себя таким же Ликаоном? Всем выпадают такие дни: ежели нас коснётся бог, мы тотчас зарычим и вцепимся в глотку любому, кто встанет на нашем пути. И есть ли другое спасение, кроме как проснуться и вновь обрести эти руки, этот рот, этот голос? А ему спастись не удалось – он навсегда утратил человеческий взгляд и человеческое жилище. Пускай же хоть в смерти он сыщет покой.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Не думаю, что ему нужен был покой. Куда уж покойнее, чем лежать свернувшись на камне да выть на луну? Я достаточно пожил в лесу и знаю, что у деревьев и зверей нет ни капли страха перед священным: если они порой и глядят на небо, то лишь когда им вздумается пошелестеть листвой или зевнуть. А кое в чём они даже подобны небожителям: никогда не чувствуют вины.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Тебя послушать, получается, что волчий удел выше нашего.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Не знаю, выше или ниже, – но слыхал ли ты когда-нибудь, чтобы зверь или растение превращались в человека? А между тем эти края полны мужчин и женщин, которых коснулся бог: кто сделался кустом, кто – птицей, кто – волком. Как бы ни были они нечестивы, сколько бы преступлений ни совершили – всем даровано было отмыть руки от крови, убежать от вины и надежды, забыть человеческую жизнь. Разве не так живут боги?

ВТОРОЙ ОХОТНИК Кара есть кара, и тот, кто обрекает каре, хотя бы этим являет сострадание, ибо избавляет нечестивца от неизвестности и претворяет вину в судьбу. Даже если зверь забывает прошлое и живёт только ради добычи и смерти, остаётся его имя, остаётся то, чем он был. Вон там, на холме, похоронена та, что прежде звалась Каллисто. Кто нынче знает, в чём она провинилась? Небожители её сурово наказали. Превратить женщину – говорят, она была прелестна – в медведицу, которая рычит и плачет, а по ночам дрожит от страха и хочет домой. Вот бестия, которая не знала покоя. Собственный сын убил её, пронзив копьём, а боги и пальцем не шевельнули. Поговаривают, правда, что потом они раскаялись и сделали её узелком из звёзд. Но тело осталось и было погребено.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК К чему это ты? Мне знакомы эти рассказы. Боги не виноваты в том, что Каллисто не умела смириться. Это всё равно что скорбеть на праздничном пиру или напиваться на похоронах. Если бы я был волком, то оставался бы волком даже во сне.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Ты не знаешь путей крови. Боги ничего не прибавляют и ничего не отнимают. Они только легонько касаются тебя и пригвождают к месту. Там, где раньше было желание, был выбор, теперь глядь – судьба. Вот это и значит сделаться волком. Но ты остаёшься тем, кто покинул своё жилище, остаёшься прежним Ликаоном.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Ты, значит, хочешь сказать, что в зубах псов Ликаон страдал, как затравленный на охоте человек?

ВТОРОЙ ОХОТНИК Он был стар, немощен; ты сам заметил, что он не мог защищаться. Пока он молча умирал на камнях, мне представились те старые нищие, что, бывает, зайдут к кому-нибудь во двор, а там собаки так и рвутся с цепи, того гляди покусают. Среди людей случается и такое. Пускай он жил как волк. Но глядя на нас перед смертью, он понял, что был человеком. Об этом сказали его глаза.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК И ты думаешь, друг, что ему это нужно – гнить в земле как человек, когда последним, что он видел, были люди, которые на него охотились?

ВТОРОЙ ОХОТНИК По ту сторону смерти лежит покой. Один удел для всех. Это нужно живым, это нужно волку, живущему в каждом из нас. Нам выпало убить его. Соблюдём же обычай, а обиду оставим богам. Возвратимся домой с чистыми руками.

ГОСТЬ

О Фригии и Лидии греки всегда любили рассказывать леденящие душу истории. Разумеется, всё это происходило у них на родине, но в более древние времена.

Нет смысла говорить, кто проиграл состязание в жатве.

(Разговаривают Литиерс и Геракл.)

ЛИТИЕРС Вот и поле, чужестранец. Мы не хуже вашего знаем толк в гостеприимстве. Сбежать отсюда тебе не удастся, и коли ты с нами ел и пил, наша земля напьётся твоей крови. На будущий год берега Меандра увидят куда более богатый урожай.

ГЕРАКЛ И что, многих вы убили в этом поле?

ЛИТИЕРС Достаточно. Да вот беда: никто из них не обладал твоей силой и в одиночку нам не годился. А у тебя вдобавок бурая кожа и глаза подобны цветам – ты придашь этой земле плодородия.

ГЕРАКЛ Кто вас этому научил?

ЛИТИЕРС Так делали всегда. Ежели не кормить землю, как можно просить, чтобы она тебя кормила?

ГЕРАКЛ Пшеница у тебя, как погляжу, и в нынешнем году уродилась на славу. Колосья достают жнецам до плеч. Кого же это вы заклали?

ЛИТИЕРС Иноземцы к нам не захаживали. Пришлось убить старого раба и с ним козла. Чахлая это была кровь – земля едва её почуяла. Глянь, какой тощий колос. Прежде чем зарезать жертву, надо, чтобы её тело вспенилось на солнце обильным потом. Так что сперва примешься жать, а после – связывать снопы, покуда хорошенько не взмокнешь, и только потом, когда кровь твоя закипит живой силой, настанет пора перерезать тебе горло. Ты молод и крепок.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю