444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Чезаре Павезе » Диалоги с Леуко » Текст книги (страница 1)
Диалоги с Леуко
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 18:39

Текст книги "Диалоги с Леуко"


Автор книги: Чезаре Павезе



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Чезаре Павезе   Диалоги с Леуко

Перевод с итальянского О.А. Комкова

Первая публикация перевода: Художественный перевод и сравнительное литературоведение. XV: сборник научных трудов / отв. ред. Д.Н. Жаткин. – М.: Флинта, 2021. С. 778-860.

В настоящий текст внесены некоторые исправления благодаря ценным замечаниям Сергея Анатольевича Александровского, которому переводчик приносит сердечную благодарность.

ОТ АВТОРА {1}

Чезаре Павезе, которого многие упорно считают закоренелым реалистом, специализирующимся на сюжетах из сельской жизни и американо-пьемонтских окраинах, открывает нам в этих "Диалогах" новую сторону своей личности. У всякого настоящего писателя есть свои лунные фазы, свои причуды, своя тайная муза, которые могут неожиданно заставить его сделаться отшельником. Павезе вспомнил о своих школьных годах и о своём чтении: ему вновь представились книги, которые он читает каждый день, единственные книги, которые он читает. На мгновение он перестал думать, будто его тотем и табу, эти дикие леса, духи природы, ритуальные убийства, мифический мир и культ мёртвых – пустые выдумки, и захотел отыскать в них секрет того, о чём все помнят, чем все вяло восхищаются и от чего порою с улыбкой зевают. Так родились эти «Диалоги».

ТУЧА

Что Иксион за свою дерзость попал в Тартар, вполне вероятно. Но неправда, будто от его связи с тучами родились Кентавры. Этот народ уже существовал в ту пору, когда сын Иксиона вступил в брак. Лапифы и Кентавры произошли из того титанического мира, где самым различным природам было позволено смешиваться, отчего нередко появлялись на свет монстры, коих позднее будет неумолимо преследовать Олимп.

(Разговаривают Туча и Иксион.)

ТУЧА Есть закон, Иксион, и ему нужно подчиняться.

ИКСИОН Здешних высот закон не досягает, Нефела. Здешний закон – снега, вьюга, мрак. И когда наступает ясный день и ты тихо плывёшь к этим горам, здесь слишком хорошо, чтобы вспоминать о законе.

ТУЧА Есть закон, Иксион, которого не было прежде. Тучи нынче нагоняет более могучая рука.

ИКСИОН Эта рука сюда не достаёт. Ты же сама смеёшься, глядя на это чистое небо. А когда оно темнеет и завывает ветер, кому есть дело до руки, что разбрасывает нас, словно капли дождя? Так случалось и в те времена, когда не было хозяина. В горах ничего не изменилось. Всё это нам привычно.

ТУЧА В горах изменилось многое. Это знают и Пелион, и Осса, и Олимп. Это знают и самые дикие горы.

ИКСИОН Что же изменилось в горах, Нефела?

ТУЧА Не солнце и не вода, Иксион. Изменилась человеческая судьба. Появились чудовища. И вам, людям, положен предел. Вода, ветер, горы и облака больше вам не принадлежат, вы больше не можете обнимать их, рождать потомство и жить с ними. Мир ныне в других руках. Есть закон, Иксион.

ИКСИОН Какой закон?

ТУЧА Ты сам знаешь. Твоя судьба, предел...

ИКСИОН Моя судьба в моей власти, Нефела. Что изменилось? Разве могут эти новые хозяева запретить мне в шутку бросаться камнями или спуститься в долину, чтобы сломать хребет врагу? Неужто они ужаснее усталости и смерти?

ТУЧА Речь не об этом, Иксион. Всё это и многое другое ты можешь делать по-прежнему. Но не можешь больше сходиться с нами, речными и горными нимфами, дочерьми ветра, богинями земли. Изменилась судьба.

ИКСИОН Не можешь больше... Что это значит, Нефела?

ТУЧА Это значит, что, пожелав такого, ты совершишь нечто ужасное. Как если бы кто, желая обнять друга, задушил его или сам оказался задушен.

ИКСИОН Не понимаю. Ты больше не придёшь сюда, в горы? Ты меня боишься?

ТУЧА Я приду и в горы, и куда захочу. Ты ничего не можешь сделать мне, Иксион. Ты ничего не можешь сделать воде и ветру. Но ты должен склонить голову. Только так ты спасёшь свою судьбу.

ИКСИОН Ты боишься, Нефела.

ТУЧА Я боюсь. Я видела горные вершины. Но боюсь я не за себя, Иксион. Я не могу страдать. Я боюсь за вас, ибо вы всего лишь люди. Эти горы, где некогда вы были хозяевами, эти создания, которых мы с вами породили на свободе, ныне дрожат при малейшем знамении. Всех нас подчинила себе более могучая рука. Дети воды и ветра, кентавры, рождаются в глубоких оврагах. И знают, что они чудовища.

ИКСИОН Кто это сказал?

ТУЧА Не пытайся противостоять этой руке, Иксион. Это судьба. Я видела, как смельчаки, ещё более безрассудные, чем кентавры или ты сам, бросались со скалы и не умирали. Пойми, Иксион. Вы можете лишиться смерти, в которой заключено ваше мужество, как лишаются блага. Знаешь ли ты об этом?

ИКСИОН Ты говорила мне это прежде. Но что с того? Поживём ещё.

ТУЧА Ты смеёшься, но не знаешь бессмертных.

ИКСИОН Я хочу узнать их, Нефела.

ТУЧА Иксион, ты думаешь, будто они присутствуют так же, как мы, как Ночь, Земля или старый Пан. Ты молод, Иксион, но родился при старых порядках. Для тебя нет чудовищ, только друзья. Для тебя смерть – это нечто, что наступает, подобно дню и ночи. Ты один из нас, Иксион. Ты весь в том, что делаешь. Но для них, бессмертных, всё, что ты делаешь, имеет длящийся смысл. Они всё пробуют издали, глазами, ноздрями, губами. Они бессмертны и не умеют жить одни. Всё, чего ты достигаешь или не достигаешь, всё, что говоришь и чего ищешь, – всё либо радует их, либо злит. И если ты прогневил их, если случайно потревожил их покой на Олимпе, они набрасываются на тебя и даруют смерть, ту смерть, которую знают, – долгую, неизбывную горечь.

ИКСИОН Значит, умереть всё ещё возможно.

ТУЧА Нет, Иксион. Они сделают из тебя нечто вроде тени, но такой, которая хочет снова жить и никогда не умирает.

ИКСИОН А ты их видела, этих богов?

ТУЧА      Видела... О Иксион, ты не ведаешь того, о чём

спрашиваешь.

ИКСИОН Я тоже видел их, Нефела. Они вовсе не ужасны.

ТУЧА Я это знала. Твоя судьба запечатлена. Кого из них ты видел?

ИКСИОН Откуда мне знать? Это был юноша, босоногий, я встретил его в лесу. Он прошёл мимо и не сказал мне ни слова. Потом, возле скалы, он исчез. Я застыл от изумления и долго искал его взглядом, чтобы спросить, кто он. Мне показалось, он из той же плоти, что и ты.

ТУЧА Ты видел его одного?

ИКСИОН Позже я снова увидел его во сне, с богинями. Мне почудилось, будто я стою рядом, разговариваю и смеюсь вместе с ними. И они рассказывали мне то же, что и ты, но без страха, без дрожи. Мы говорили о судьбе и о смерти. Говорили об Олимпе, смеялись над этими нелепыми чудовищами...

ТУЧА О Иксион, Иксион, твоя судьба запечатлена. Теперь ты знаешь, что изменилось в горах. И сам ты тоже изменился. И думаешь, что ты больше, чем человек.

ИКСИОН Говорю тебе, Нефела, ты такая же, как они. Почему же не могли они мне понравиться, хотя бы во сне?

ТУЧА Глупыш, ты не сможешь довольствоваться сном. Ты поднимешься к ним. Ты совершишь что-то ужасное. И тогда придёт та самая смерть.

ИКСИОН Скажи мне имена всех богинь.

ТУЧА Разве ты не видишь, что сна тебе уже мало? Ты веришь в свой сон, будто всё было на деле. Умоляю тебя, Иксион, не поднимайся на вершину. Вспомни о чудовищах и о каре, которая их постигла. Ничего другого из этого не выйдет.

ИКСИОН Прошлой ночью мне приснился ещё один сон. В нём была и ты, Нефела. Мы сражались с Кентаврами. У меня был сын, рождённый от богини, не знаю от какой. И он был похож на того юношу, которого я встретил в лесу. Он был силён, Нефела, сильнее меня. Кентавры обратились в бегство, и гора стала нашей. Ты смеялась, Нефела. Видишь, даже во сне моя судьба вполне сносна.

ТУЧА Твоя судьба запечатлена. Никто не может безнаказанно взирать на богиню.

ИКСИОН Даже на госпожу дубовой рощи, владычицу вершин?

ТУЧА Одна или другая, Иксион, какая разница? Но не бойся. Я останусь с тобой до конца.

ХИМЕРА

С большой охотой отправлялись греческие юноши на Восток, чтобы прославиться и погибнуть. Здесь пускались они с доблестным безрассудством в плавание по морю баснословных жестокостей, и многие не сносили головы. Надо ли называть имена? К тому же, таких крестовых походов было гораздо больше семи. О печали, одолевшей в старости убийцу Химеры, и о его внуке Сарпедоне, который погиб молодым под Троей, рассказывает не кто иной, как Гомер в шестой песни "Илиады".

(Разговаривают Гипполох и Сарпедон.)

ГИППОЛОХ А, вот и ты, мой мальчик.

САРПЕДОН Я видел твоего отца, Гипполох. Он и слышать не желает о том, чтобы вернуться. Знай бродит по округе, невзирая на непогоду, безобразный, немытый. Он стар и нищ, Гипполох.

ГИППОЛОХ А что говорят о нём местные?

САРПЕДОН В Алейской долине никто не живёт, дядя. Там одни камыши да топи. А на берегах Ксанфа, где я о нём спрашивал, его не видали уже много дней.

ГИППОЛОХ А сам он что говорит?

САРПЕДОН Он не помнит ни нас, ни дома. Когда встретит кого-нибудь, начинает рассказывать о солимах, о Главке, Сизифе, Химере. А увидев меня, сказал: "Юноша, будь я в твоём возрасте, давно бросился бы в море". Но ни одной живой душе он не угрожает. "Юноша, – сказал он мне, – ты справедлив и благочестив, расстанься с жизнью".

ГИППОЛОХ Что, и вправду вот так брюзжит и сетует?

САРПЕДОН Он говорит нечто ужасное, жуткое. Зовёт богов помериться с ним силой. И всё бредёт и бредёт, день и ночь. Но оскорбляет и оплакивает только мёртвых – или же богов.

ГИППОЛОХ Говоришь, он вспоминал Главка и Сизифа?

САРПЕДОН Он утверждает, что их наказали вероломно. К чему ждать, пока они состарятся, и поражать карой тех, кто несчастен и дряхл? "Беллерофонт, – говорит, – был справедлив и благочестив, пока в его жилах бурлила кровь. А теперь, когда он стар и одинок, – именно теперь боги оставили его?"

ГИППОЛОХ Странно удивляться такому. И винить богов в том, что выпадает всем живущим. Но у него-то что общего с этими мертвецами? Ведь он всегда жил справедливо.

САРПЕДОН Послушай, Гипполох... Я и сам, глядя в его помутневшие глаза, не мог поверить, что разговариваю с тем, кто некогда был Беллерофонтом. С твоим отцом кое-что случилось. Он не просто стар. Не просто печален и одинок. Твой отец расплачивается за Химеру.

ГИППОЛОХ Сарпедон, ты в своём уме?

САРПЕДОН Твой отец обвиняет в несправедливости богов, пожелавших, чтобы он убил Химеру. ”С того самого дня, – твердит он, – как я обагрил руки кровью этого чудовища, не было у меня настоящей жизни. Я повсюду искал врагов, укротил амазонок, истребил солимов, правил Ликией и насадил сад – но чего всё это стоит? Где ещё одна Химера? Где сила тех рук, которые убили её? Сизиф и отец мой Главк тоже были молоды и справедливы – а потом, когда оба начали стареть, боги предали их, позволив им озвереть и погибнуть. Но как может тот, кто однажды повстречался с Химерой, смиренно принять смерть?” Вот что говорит твой отец, который некогда был Беллерофонтом.

ГИППОЛОХ От Сизифа, заковавшего в цепи мальчишку Танатоса, до Главка, который живьём скармливал людей лошадям, род наш воистину перешёл все границы. Но это люди древности, они жили в чудовищные времена. Химера была последним монстром, которого они видели. Ныне мир справедлив и благочестив.

САРПЕДОН Ты так думаешь, Гипполох? Думаешь, убить её было довольно? Наш отец – я могу его так называть – должен это знать. Однако же он печален, словно бог – забытый и поседевший бог, – и бродит по полям, разговаривая со всеми этими мертвецами.

ГИППОЛОХ Но чего же ему недостаёт, чего?

САРПЕДОН Руки, которая убила Химеру. Гордости Главка и Сизифа, особенно теперь, когда, подобно своим предкам, он дошёл до предела, до конца. Их дерзость не даёт ему покоя. Он знает, что никогда больше не встретит в горах ещё одну Химеру. И потому бросает вызов богам.

ГИППОЛОХ Я его сын, Сарпедон, но всё это мне непонятно. В мире, ставшем благочестивым, теперь можно спокойно стареть. Я могу понять, когда кровь кипит в юноше, почти мальчишке, подобном тебе, Сарпедон. Но только если это юноша. Только если это дело чести. А не противостояние богам.

САРПЕДОН Но ведь он знает, каково быть юношей и каково – стариком. Он видел и другие дни. Он видел богов, как мы с тобой видим друг друга. Он рассказывает устрашающие истории.

ГИППОЛОХ И ты смог его слушать?

САРПЕДОН О Гипполох, да кто же не захотел бы его послушать? Беллерофонт видел такое, что не каждый день случается на свете.

ГИППОЛОХ Знаю, Сарпедон, знаю, но этот мир – в прошлом. Когда я был ребёнком, он и мне всё это рассказывал.

САРПЕДОН Разве что тогда он разговаривал не с мёртвыми. В ту пору это были только повести. А ныне все судьбы, которых он касается, становятся его судьбой.

ГИППОЛОХ И о чём он рассказывает?

САРПЕДОН О том, что ты давно знаешь. Но тебе неведом этот холод, этот помутневший взгляд, как будто сам он – уже ничто, а знает всё. Это рассказы о Лидии и Фригии, древние, в которых нет ни справедливости, ни благочестия. Помнишь ли историю о силене, которого один бог вызвал на состязание в Келенах, а потом разодрал на куски, как мясник разделывает козлёнка? Ныне там в пещере бежит ручей, будто бы из силеновой крови. А о матери, обращённой в камень, в плачущую скалу, потому что некой богине вздумалось пронзить стрелами её детей, одного за другим? А об Арахне, что ужаснулась ненависти Афины и превратилась в паука? Всё это случалось на свете. Всё это сотворили боги.

ГИППОЛОХ Пусть так. И что с того? Что толку вспоминать об этом? От этих судеб ничего не осталось.

САРПЕДОН Остались ручей, скала, страх. Остались сны. Беллерофонт шагу не может ступить, не наткнувшись на чей– нибудь труп, на чью-нибудь ненависть, на лужу крови, что остались от тех времён, когда всё это случалось и не было сном. Его рука в ту пору обладала властью и убивала.

ГИППОЛОХ Значит, и он был жесток.

САРПЕДОН Он был справедлив и благочестив. Он убил Химеру. И теперь, когда он состарился и устал, боги оставили его.

ГИППОЛОХ Оттого он и бродит там, в глуши?

САРПЕДОН Он потомок Главка и Сизифа. Он боится прихоти и ярости богов. Он чувствует, как звереет, и не хочет умирать. "Юноша, – сказал он мне, – вот насмешка и предательство: сначала тебя лишают сил, а потом презирают за то, что ты меньше, чем человек. Если хочешь жить, расстанься с жизнью..."

ГИППОЛОХ Почему же он не убьёт себя, коли всё это

знает?

САРПЕДОН Убить себя нельзя. Смерть – это судьба. Её можно только пожелать себе, Гипполох.

СЛЕПЫЕ

Нет ни одной фиванской истории, в которой обошлось бы без слепого прорицателя Тиресия. Вскоре после этого разговора начались бедствия Эдипа – иначе говоря, у него открылись глаза, и он сам себе их вырвал от ужаса.

(Разговаривают Эдип и Тиресий.)

ЭДИП Старец Тиресий, должен ли я верить тому, что говорят в Фивах, – будто бы тебя ослепили боги из зависти?

ТИРЕСИЙ Если правда, что всё исходит от них, то должен.

ЭДИП Что ты хочешь этим сказать?

ТИРЕСИЙ Что о богах слишком много болтают. Быть слепым – такое же несчастье, как быть живым. Я всю жизнь видел, как беды приходят в своё время туда, куда должны прийти.

ЭДИП Чем же тогда заняты боги?

ТИРЕСИЙ Мир старше их. Ещё не родилось время – а он уже заполнял собой пространство, кровоточил и наслаждался, был единственным богом. Сами вещи правили в ту пору. На свете случались вещи – а нынче боги всё превращают в слова, иллюзии, угрозы. Но боги только и могут, что вмешиваться, приближать и отдалять. Они не могут коснуться вещей, изменить их. Они пришли слишком поздно.

ЭДИП И это говоришь ты, жрец?

ТИРЕСИЙ Кабы я не знал хотя бы этого, то не был бы жрецом. Вот, скажем, юноша купается в Асопе. Летнее утро. Юноша выходит из воды, радостно бежит обратно, ныряет снова и снова. У него сводит ногу, и он тонет. При чём тут боги? Должен ли он приписать богам свой конец или испытанное удовольствие? Ни то, ни другое. Нечто случилось – не хорошее и не дурное, что– то, у чего нет имени, – это боги потом дадут ему имя.

ЭДИП По-твоему, дать вещам имя, объяснить их – этого мало, Тиресий?

ТИРЕСИЙ Ты молод, Эдип, и, подобно богам, которые тоже молоды, сам всё проясняешь, называешь. Ты ещё не знаешь, что под землёю – камень и что самое голубое небо – самое пустое. А для такого, как я, незрячего, всё, что случается, – удар, да и только.

ЭДИП Но ты всю жизнь имеешь дело с богами. Тебя давно занимают возрасты жизни, человеческие радости и горести. О тебе рассказывают много историй, словно о боге. А одна из них столь странна, столь необыкновенна, что в ней точно должен быть некий смысл – быть может, тот, что заключён в небесных тучах.

ТИРЕСИЙ Я живу на свете уже долго. Так долго, что, какую историю ни услышу, кажется, будто она обо мне. Какой же смысл, по-твоему, в небесных тучах?

ЭДИП Присутствие внутри пустоты...

ТИРЕСИЙ А что это за история, в которой, как ты думаешь, есть смысл?

ЭДИП Всегда ли ты был таким, как сейчас, Тиресий?

ТИРЕСИЙ Ах да, я понял. История про змей. Когда я семь лет пробыл женщиной. Ну и что же находишь ты в этой истории?

ЭДИП Она случилась с тобой, и ты это знаешь. Но без бога такое не случается.

ТИРЕСИЙ Ты так считаешь? На земле может случиться всё, что угодно. Необыкновенного не бывает. В то время я чувствовал отвращение ко всему, что связано с полом, – мне казалось, что эти вещи унижают мой дух, моё священство, мой нрав. Увидев, как две змеи предаются любовным утехам во мху, покусывая друг друга, я не смог сдержать раздражения и дотронулся до них палкой. Вскоре после того я сделался женщиной – и годами был принуждён подавлять свою гордость. Всё в этом мире – камень, Эдип.

ЭДИП Неужели женское естество столь низменно?

ТИРЕСИЙ Вовсе нет. На свете нет ничего низменного, кроме как для богов. Есть досада, отвращение, иллюзии, которые рассеиваются, когда упираешься в камень. А камнем тут была сама сила пола, вездесущая и всепроникающая, под всеми формами и изменениями. Когда я превратился из мужчины в женщину, а после обратно (спустя семь лет я снова увидел двух змей), то всё, чему противился мой дух, совершилось со мною либо по принуждению, либо по плотскому влечению, и я, презренный ли мужчина, униженная ли женщина, пускался во все тяжкие в женском естестве, и творил мерзости в мужском, и познал все тайны пола: я достиг того предела, когда, будучи мужчиной, стал искать мужчин, а будучи женщиной, желал женщин.

ЭДИП Вот видишь, бог тебя кое-чему научил.

ТИРЕСИЙ Нет такого бога, что властвовал бы над полом. Я же говорю: это камень. Среди богов много зверей, но змея – самое древнее из божеств. Когда она таится, прильнув к земле, – вот тебе образ пола. В этом – жизнь и смерть. Какой бог может воплотить и постичь такое?

ЭДИП Это можешь ты. Ты сам так сказал.

ТИРЕСИЙ Тиресий стар, и он не бог. В молодости он был невеждой. Пол всегда двойствен, тёмен. Это половина, которая кажется целым. Человеку удаётся воплотить его, жить внутри него, как хорошему пловцу в воде, а тем временем наступает старость, и вот ты упёрся в камень. Под конец остаётся только одна мысль, одна иллюзия: что вторая половина тоже насытилась. Но не верь: я знаю, что для всех это напрасный труд.

ЭДИП То, что ты говоришь, нелегко опровергнуть. Недаром твоя история начинается со змей. Но она также начинается с отвращения, с презрения к полу. А что скажешь ты взрослому мужчине, если он поклянётся, что не знает отвращения?

ТИРЕСИЙ Что он не взрослый мужчина, а ещё только мальчик.

ЭДИП Мне тоже, Тиресий, выпадали встречи по дороге в Фивы. И однажды речь зашла о человеке, о его пути от детства до смерти, и мы тоже упёрлись в камень. С того дня я стал супругом, отцом и царём Фив. И в своей жизни я не вижу ничего тёмного или напрасного.

ТИРЕСИЙ Ты не единственный, Эдип, кто в это верит. Но в камень упираются не на словах. Пусть защитят тебя боги. Я тоже говорю с тобой, и я стар. Только слепой видит мрак. Мне кажется, будто я живу вне времени, будто жил всегда, и я больше не верю дням. Во мне тоже есть нечто, что наслаждается и кровоточит.

ЭДИП Ты говорил, что это нечто есть бог. Отчего же, добрый Тиресий, ты не помолишься ему?

ТИРЕСИЙ Все мы молимся какому-нибудь богу, но у того, что случается, нет имени. Юноша, который утонул летним утром, – что знает он о богах? Какой ему прок от молитвы? В каждом дне жизни таится огромная змея, она замерла и глядит на нас. Думал ли ты когда-нибудь, Эдип, о том, почему несчастные слепнут в старости?

ЭДИП Я молю богов, чтобы со мной такого не случилось.

КОБЫЛЫ

О Гермесе, двойственном боге, обретающемся между жизнью и смертью, между полом и духом, между Титанами и богами Олимпа, здесь говорить не место. А вот в чём смысл того, что добрый врачеватель Асклепий произошёл из мира священных звериных метаморфоз, пожалуй, стоит сказать.

(Разговаривают Гермес Хтоний и кентавр Хирон.)

ГЕРМЕС Сам Бог просит, чтобы ты вырастил этого мальчика, Хирон. Ты уже знаешь о смерти прекрасной Корониды. Сам Бог вырвал ребенка из её объятой пламенем утробы своими бессмертными руками. Я был призван к этому несчастному человеческому телу, когда оно уже пылало; волосы полыхали, точно мякина. Но тень меня не дождалась. Одним прыжком соскочила с костра и исчезла в Аиде.

ХИРОН И в миг смерти она обернулась кобылицей?

ГЕРМЕС Кажется, да. Но пламя так похоже на эти ваши гривы. А убедиться я не успел. Я должен был схватить младенца и принести его сюда.

ХИРОН Ах малыш, лучше бы ты остался в огне. В тебе нет ничего от матери, кроме этого печального человеческого облика. Ты сын ослепительного, но жестокого света и должен будешь жить в мире бескровных и тоскующих теней, гноящейся плоти, стонов и содроганий – всё это послал тебе Сияющий. Тот свет, что породил тебя, будет неумолимо рыскать по земле и повсюду откроет тебе несчастье, муку, коварство сущего. За тобой будут неусыпно следить змеи.

ГЕРМЕС Воистину вчерашний мир пал, если даже змеи перешли на сторону Света. Но скажи, знаешь ли ты, почему она погибла?

ХИРОН О Энодий, никогда больше не увидеть нам, как она радостно скачет из Дидим к Пелиону меж скал и зарослей тростника. Этого довольно. Слова – это кровь.

ГЕРМЕС Хирон, если я говорю, что оплакиваю её так же, как и вы, можешь мне поверить. Но клянусь тебе, я не знаю, почему Бог убил её. В моей Лариссе ходят слухи о звериных утехах в пещерах и лесах...

ХИРОН Ну и что же? Мы и есть звери. Ты сам, Энодий, некогда был в Лариссе бычьим семенем, а в начале времён совокуплялся в болотной слизи со всеми существами из плоти и крови, ещё безобразными, какие только были на свете, – неужто и тебя это удивляет?

ГЕРМЕС Это было давным-давно, Хирон, а ныне я живу под землёй или на распутьях. Иногда я вижу, как вы низвергаетесь с гор, точно обломки скалы, прыгаете через пруды и рвы, гоняетесь друг за другом, зовёте друг друга, резвитесь. Я понимаю: у вас копыта, это ваша природа, но вы бываете и другими. Взять хотя бы твои руки, твой человеческий торс, или этот ваш оглушительный человеческий смех, или её, убитую, возлюбленную Бога, или подруг, которые её оплакивают, – все вы такие разные. Даже твоя мать, если не ошибаюсь, когда-то приглянулась одному богу.

ХИРОН Времена и правда уже не те. Чтобы любить её, тот старый бог превратился в жеребца. На горной вершине.

ГЕРМЕС Тогда скажи мне, как вышло, что прекрасная Коронида была обычной женщиной, гуляла себе по виноградникам – и так заигралась с Сияющим, что он убил её и сжёг тело?

ХИРОН Энодий, видел ли ты когда-нибудь из своей Лариссы, как после ветреной ночи небеса прорезает Олимп?

ГЕРМЕС Не только видел, но, случалось, и поднимался на

него.

ХИРОН Вот и мы когда-то там скакали, от одного склона к другому.

ГЕРМЕС Так отчего бы вам туда не вернуться?

ХИРОН Дружище, туда вернулась Коронида.

ГЕРМЕС Что ты хочешь этим сказать?

ХИРОН Я хочу сказать, что эта гора – смерть. Там обитают хозяева. Совсем не такие, какими были старик Крон, или его древний отец, или мы сами в те вольные дни, когда наша резвость не знала границ и мы скакали повсюду, вещие как вещи, которые нас окружали. В те времена зверь и болото были местом встречи людей и богов. И гора и лошадь и растение и туча и ручей – мы были всем, что есть под солнцем. Разве кто мог умереть в ту пору? Что значило быть зверем, если зверь был в нас как бог?

ГЕРМЕС У тебя есть дочери, Хирон, и они по своему желанию могут быть то женщинами, то кобылицами. Тебе ли сетовать? Здесь у вас и горы, и равнины, и времена года. А коли захочется, так найдёте и человеческое жилище, хижину в деревне у входа в долину, и стойло, и очаг, и несчастных смертных, которые рассказывают про вас сказки и всегда готовы оказать вам гостеприимство. Не кажется ли тебе, что при новых хозяевах мир стал лучше?

ХИРОН Ты один из них и потому их защищаешь. Ты, что некогда был семенем и бешенством, ныне провожаешь бескровные тени под землю. Что такое смертные, как не те, кто прежде времени сделались тенями? Но я утешаюсь мыслью о том, что мать этого малыша спрыгнула с костра по собственной воле: умерев, она не нашла ничего, кроме самой себя.

ГЕРМЕС Теперь я знаю, почему она умерла – та, что поднялась по склонам горы, и была женщиной, и возлюбила Бога такой любовью, что родила от него этого ребёнка. Ты говоришь, будто Бог был безжалостен. Но разве скажешь ты, что Коронида оставила позади, в том болоте, звериную похоть, безобразное бешенство крови, которая её породила?

ХИРОН Конечно нет. И что же?

ГЕРМЕС Эти новые боги Фессалии, которые так часто улыбаются, не могут осмеять только одного: поверь мне, я видел судьбу. Всякий раз когда хаос выплёскивается на свет, на их свет, они должны разить, всё разрушать, всё создавать заново. Вот почему Коронида погибла.

ХИРОН Но её они не смогут создать заново. Так что я прав: Олимп – это смерть.

ГЕРМЕС И всё же Сияющий любил её. И оплакал бы её, не будь он богом. Он вырвал из неё ребёнка. И с радостью доверяет его тебе. Он знает, что ты один способен сделать из малыша настоящего мужчину.

ХИРОН Я уже сказал тебе, какая участь ждёт его в мире смертных. Он станет Асклепием, владыкой тел, человекобогом. Он будет жить среди гниющей плоти и стонов. Люди будут обращаться к нему, чтобы убежать от судьбы, чтобы хоть на одну ночь, хоть на мгновение отсрочить агонию. Этот малыш будет ходить между жизнью и смертью, как и ты, что некогда был бычьим семенем, а ныне – лишь проводник теней. Вот удел, который Олимпийцы уготовили всем живущим на земле.

ГЕРМЕС Но разве не лучше для смертных оканчивать свои дни вот так, чем нести это древнее проклятие: облекаться в шкуру зверя или кору дерева, становиться мычащим волом, ползучей змеёй, навеки обращаться в камень или плачущий источник?

ХИРОН Конечно – до тех пор, пока Олимп остаётся небом. Но это пройдёт.

ЦВЕТОК

Что при этом сладостно-жестоком событии, неспособном отвратить нас от весеннего бога, коим является Аполлон Солнцеликий, присутствовали леопардиевы Эрос и Танатос, – ясно как день.

(Разговаривают Эрос и Танатос.)

ЭРОС Ты ждал, что это случится, Танатос?

ТАНАТОС От Олимпийца я мог ожидать всего. Но чтобы всё так закончилось – пожалуй, нет.

ЭРОС Благо, что смертные назовут это несчастьем.

ТАНАТОС Не в первый раз и не в последний.

ЭРОС А между тем Гиакинф умер. Сёстры уже оплакивают его. Никчёмные цветы, окроплённые его кровью, уже усеяли долины Еврота. Нынче весна, Танатос, а юноша её не увидит.

ТАНАТОС Там, где прошёл бессмертный, всегда вырастают эти цветы. Но раньше был хоть какой-то повод: бегство, оскорбление. Кто-то противился богу, совершал святотатство. Так случилось с Дафной, Элином, Актеоном. А Гиакинф был всего лишь мальчишкой. Он почитал своего господина. И просто играл с ним, как играет ребёнок. Он был взволнован, восхищён. Ты и сам знаешь, Эрос.

ЭРОС Смертные уже говорят, что это был несчастный случай. Никому не приходит в голову, что Сияющий не промахивается.

ТАНАТОС Я видел только хмурую улыбку, с которой он следил, как летит и падает диск. Он подбросил его высоко, к самому солнцу, а Гиакинф ждал, подняв глаза и руки, и его ослепило. Диск рухнул прямо ему на лоб. Почему, Эрос? Ты наверняка знаешь.

ЭРОС Что сказать тебе, Танатос? Меня не растрогаешь какой-то там прихотью. Да тебе и самому известно: когда бог приближается к смертному, происходит нечто жестокое. Это ведь ты только что вспоминал Дафну и Актеона.

ТАНАТОС Так что же случилось на этот раз?

ЭРОС Я же говорю, прихоть. Сияющему захотелось поиграть. Он спустился к смертным и увидел Гиакинфа. Шесть дней прожил он в Амиклах, шесть дней, которые изменили душу Гиакинфа и заново создали для него мир. Но вот господин захотел уйти, и Гиакинф сделался сам не свой. И тогда его между глаз ударил диск...

ТАНАТОС А может... может, Сияющий не хотел, чтобы Гиакинф плакал?

ЭРОС Нет. Что такое плакать, Сияющему неведомо. Это знаем мы, божки и демонята, которые жили ещё в ту пору, когда Олимп был голой скалой. Мы видели многое, видели, как плачут деревья и камни. Господин не таков. Для него что шесть дней, что целая жизнь – разницы нет. Никто не знал этого лучше Гиакинфа.

ТАНАТОС Ты и вправду думаешь, что Гиакинф это понял? Что господин не был для него просто образцом для подражания, старшим товарищем, верным и чтимым братом? Я видел его только в тот миг, когда он вытянул руки, чтобы вступить в состязание, – его лицо выражало лишь доверие и восхищение. Гиакинф не знал, кем был Сияющий.

ЭРОС Всё возможно, Танатос. Возможно даже, что юноша не слыхал об Элине и Дафне. Где кончается смятение и начинается вера, сказать трудно. Но как бы там ни было, а эти шесть дней он прожил в беспокойной страсти.

ТАНАТОС Что, по-твоему, творилось у него в сердце?

ЭРОС То же, что и у любого юноши. Но на сей раз предмет его мыслей и действий оказался непомерным для мальчика. В палестре, в доме, на берегах Еврота – повсюду сопровождал он гостя, говорил с ним, слушал его. Слушал рассказы о Делосе и Дельфах, о Тифоне, о Фессалии, о стране Гипербореев. Бог говорил со спокойной улыбкой, как многое повидавший странник, что вернулся, когда все уже числили его погибшим. Но вот о чём господин ни разу не обмолвился, так это об Олимпе, о своём бессмертном окружении, о божественном. Он рассказывал о себе и о своей сестре, о Харитах, словно это была обыкновенная жизнь – чудесная и знакомая. Иногда они вместе слушали какого-нибудь бродячего певца, которого приютили на ночь.

ТАНАТОС Во всём этом нет ничего дурного.

ЭРОС Ничего дурного. Более того, эти слова даровали силу. Гиакинф узнал, что этот господин из Делоса с неописуемым взглядом и тихим голосом видел и испытал много такого, что однажды могло выпасть и ему. Гость поведал юноше и о его участи. Жизнь в Амиклах с её мелкими заботами была для него вся как на ладони. Он говорил о будущем. Он обращался с Гиакинфом как с равным, как со сверстником, он произносил имена Аглаи, Эвриномы, Авксо – далёких женщин, улыбающихся, молодых, которых связывала с ним загадочная близость, – произносил с таким спокойным равнодушием, с такой изящной непринуждённостью, что у Гиакинфа вздрагивало сердце. Вот что чувствовал юноша. Рядом с господином всё было простым и ясным. Гиакинфу казалось, что он всемогущ.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю