Текст книги "Диалоги с Леуко"
Автор книги: Чезаре Павезе
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
ТАНАТОС Я знал многих смертных. Они были опытнее, мудрее, сильнее Гиакинфа. Их всех погубила эта одержимость всемогуществом.
ЭРОС Дорогой мой, Гиакинф был одержим только надеждой, трепетной надеждой стать похожим на гостя. Но страсть, что читалась в его глазах, не привлекала Сияющего; богу было довольно того, что он вдохнул её в юношу, и теперь в этих глазах и кудрях он различал прекрасный крапчатый цветок – судьбу Гиакинфа. Ни слова, ни слёзы его не трогали. Он пришёл, чтобы увидеть цветок. Этот цветок должен был стать достойным его – чудесным и знакомым, как воспоминание о Харитах. И вот
– спокойно и бесстрастно – он создал этот цветок.
ТАНАТОС И всё-таки мы, бессмертные, кровожадны. До каких пор, спрашиваю я себя, Олимпийцы будут творить судьбу? Ведь вседозволенность может погубить их самих.
ЭРОС Кто же знает? Со времён хаоса мир только и видел, что кровь. Кровь людей, чудовищ, богов. Всё рождается и умирает в крови. Как, по-твоему, ты родился?
ТАНАТОС Да, для того чтобы родиться, нужно умереть
– это знают даже люди. Но Олимпийцы этого не знают. Они об этом забыли. Мир проходит, а они пребывают. Они не существуют – они есть. Любая их прихоть – роковой закон. Чтобы явить цветок, они уничтожают человека.
ЭРОС Да, Танатос. Но подумаем и о том, какое богатство нашёл Гиакинф. Его смерть, эта беспокойная надежда, была также и рождением. Неопытный, немного задумчивый юноша, ещё бродивший в тумане детства, сын Амикла, скромного правителя скромной страны, – кем бы он стал, если б не встретил Делосского гостя?
ТАНАТОС Таким же человеком, как другие, Эрос.
ЭРОС Знаю. А ещё знаю, что от судьбы не убежать. Но меня не растрогаешь какой-то там прихотью. Гиакинф шесть дней прожил в тени света. Он познал и полноту счастья, и его скорый и горький конец. Тот, который неведом Олимпийцам и бессмертным. Чего же ещё, Танатос, ты пожелал бы ему?
ТАНАТОС Чтобы Сияющий оплакал его, как мы.
ЭРОС Ты просишь слишком многого, Танатос.
БЕСТИЯ
Мы уверены, что любовная связь Артемиды и Эндимиона не была плотской. Разумеется, это вовсе не исключает того, что менее энергичный из них желал пролить кровь. Скорее, наоборот. Суровый нрав девственной богини – владычицы зверей, явившейся на свет из чащи, где обитали непостижимые божественные матери чудовищного Средиземноморья, – хорошо известен. Столь же известно и то, что страдающий от бессонницы жаждет сна и входит в историю как вечный сновидец.
(Разговаривают Эндимион и странник.)
ЭНДИМИОН Послушай, странник. Ты не здешний, так что я могу тебе обо всём рассказать. Не пугайся моих безумных глаз. Лохмотья, которыми обмотаны твои ноги, так же безобразны, как мои глаза, но ты, я вижу, человек достойный и можешь, когда захочешь, выбрать себе страну, остаться там, найти приют, работу, домашний очаг. Если же ты продолжаешь скитаться, то наверняка лишь потому, что у тебя нет ничего, кроме собственной судьбы. И вот чуть свет ты уже в пути – стало быть, тебе нравится бодрствовать в час, когда все вещи едва проступают из мрака и ещё никем не тронуты. Видишь вон ту гору? Это Латмос. Я столько раз поднимался на него ночью, в самую темень, и там, в зарослях буков, встречал зарю. А мне всё кажется, будто я никогда его не касался.
СТРАННИК Разве кто-то может сказать, что касался того, мимо чего прошёл?
ЭНДИМИОН Иногда я думаю, что мы так же неосязаемы, как ветер. Или как сны, которые видит спящий. Скажи, странник, ты любишь спать днём?
СТРАННИК Я сплю в любой час, коли меня сморит.
ЭНДИМИОН А случается ли тебе, исходившему столько дорог, во сне слышать порывы ветра, пение птиц, плеск затонов, ропот, голос воды? Не кажется ли тебе, что, уснув, ты никогда не остаёшься один?
СТРАННИК Не знаю, друг мой. Я всегда жил один.
ЭНДИМИОН О странник, я больше не нахожу во сне покоя. Как будто сплю постоянно, хоть и знаю, что это не так.
СТРАННИК Ты выглядишь здоровым и крепким.
ЭНДИМИОН Да, странник, я такой и есть. Мне знаком и сон после вина, и тот, тяжёлый, которым засыпаешь рядом с женщиной, но от всего этого мне нет проку. Лёжа в постели, я напрягаю слух и в любой момент готов вскочить на ноги, а эти мои глаза, эти глаза словно принадлежат тому, кто вечно вглядывается во мрак. Кажется, будто я всегда так жил.
СТРАННИК Тебе кого-то недостаёт?
ЭНДИМИОН Кого-то? О странник, скажи, по-твоему, мы смертны?
СТРАННИК У тебя кто-то умер?
ЭНДИМИОН Это не кто-то, странник. Когда я поднимаюсь на Латмос, я больше не смертный. Не обращай внимания на мои глаза. Я знаю, что это не сон, ибо не сплю уже очень давно. Видишь пятна этих буков там, на вершине? Минувшей ночью я был там и ждал.
СТРАННИК Кто же должен был прийти?
ЭНДИМИОН Не нужно произносить имя. Не нужно. У этого нет имени. Или, скорее, много имён. Знаком ли тебе, брат мой человек, тот ужас, который испытываешь, когда в ночном лесу перед тобой вдруг открывается поляна? О нет! Когда ночью вспоминаешь поляну, по которой шёл днём, и там – цветок или, может, ягода, её чуть колеблет ветер, и вот, эта ягода, этот цветок – нечто дикое, недосягаемое, смертное среди всей этой дикой чащи. Понимаешь меня? Цветок, похожий на дикого зверя. Друг мой, взирал ли ты когда-нибудь со страхом и вожделением на естество волчицы, или лани, или змеи?
СТРАННИК Ты имеешь в виду пол живого зверя?
ЭНДИМИОН Да, но это ещё не всё. Приходилось ли тебе встречать кого-то, кто воплощал бы собой великое множество вещей, носил их в себе, так чтобы в каждом его движении, в каждой твоей мысли о нём таилась вся бесконечность твоей земли и твоего неба, все слова, все воспоминания, и прошлое, которого ты больше не увидишь, и будущее, и вечные истины, и другая земля, другое небо, которыми тебе не дано обладать?
СТРАННИК Я слыхал о таком.
ЭНДИМИОН О странник, а что если это зверь, дикая бестия, неприкасаемое естество, у которого нет имени?
СТРАННИК Ты говоришь нечто ужасное.
ЭНДИМИОН И это ещё не всё. Ты должен выслушать до конца. Если ты странствуешь по свету, то знаешь, что вся земля полна божественного и ужасного. И если я говорю с тобой, это потому, что и мы, скитальцы и чужаки, в чём-то божественны.
СТРАННИК Я и вправду многое повидал. И ужасное тоже. Но к чему далеко ходить? Скажу, коли тебе от этого станет легче, что бессмертные лазят и по дымоходу.
ЭНДИМИОН Стало быть, ты понимаешь и сможешь мне поверить. Как-то вечером на Латмосе я заснул; было уже темно, я слишком долго бродил и вот – сел и заснул, привалившись к дереву. Проснулся я при свете луны – во сне меня охватила дрожь при мысли о том, что я там, на той поляне, – и увидел её. Я увидел, как она смотрит на меня своими чуть косящими глазами, застывшими, прозрачными, огромными внутри. Тогда я ещё не знал, как не знал и на следующий день, что уже принадлежал ей, что пойман в магический круг её взгляда, её пространства, этой поляны, этой горы. Она едва заметно улыбнулась мне; я вымолвил: "Госпожа", – и она нахмурила брови, точно какая– нибудь диковатая девчонка, точно вдруг поняла, как я изумился, даже испугался, назвав её госпожой. Это моё смятение так навсегда и осталось меж нами.
О странник, она назвала меня по имени, приблизилась – туника едва достигала ей до колен – и, протянув руку, коснулась моих волос. Коснулась почти нерешительно, и на её лице вновь появилась улыбка, невероятная, смертная. Я хотел пасть пред нею ниц, вспоминая все её имена, но она удержала меня, как удерживают ребёнка, за подбородок. Ты видишь, какой я сильный и рослый, а она была словно зверёк, только и было в ней, что эти глаза, – худенькая лесная дикарка, – но я почувствовал себя ребёнком. "Никогда больше не просыпайся, – сказала она. – Оставайся здесь. Я приду к тебе снова". И ушла прочь по поляне.
В ту ночь я блуждал по Латмосу до рассвета. Я гнался за луной по всем оврагам, зарослям, обрывам. Я напрягал слух, и без того уже заполненный, словно морской водой, этим голосом, хрипловатым, холодным, материнским. Каждый шорох, каждая тень заставляли меня насторожиться. Но вокруг только лесные звери разбегались от моих шагов. Когда забрезжил рассвет, слегка синеватый и бледный, я увидел с высоты долину, эту дорогу, по которой мы с тобой идём, странник, и понял, что никогда уже не смогу жить среди людей. Я больше не был одним из них. Я ждал ночи.
СТРАННИК Твоему рассказу трудно поверить,
Эндимион. И вот почему: ты ведь после того, без сомнения, не раз возвращался на гору и, однако же, всё ещё жив, а лесная госпожа, обладательница множества имён, так и не завладела тобой.
ЭНДИМИОН Я принадлежу ей, странник.
СТРАННИК Я хочу сказать... Слыхал ли ты о бесстыднике-пастухе, которого растерзали псы, о человеке-олене?
ЭНДИМИОН О странник, мне всё о ней известно. Ибо мы с нею говорим, говорим, и я притворяюсь спящим, всегда, каждую ночь, и не касаюсь её руки, как не касаются львицы, или зелёной воды в пруду, или чего-то самого близкого, что мы носим в сердце. Послушай. Вот она стоит передо мной, худенькая девушка, и без улыбки смотрит на меня. И эти огромные, прозрачные глаза видели иное. Они до сих пор это видят. Они сами – это иное. В этих глазах – дикая ягода и дикий зверь, в них вой, смерть, безжалостное превращение в камень. Я постигаю пролитую кровь, разодранную плоть, всепожирающую землю, одиночество. Для неё дикая чаща – это одиночество. Для неё звериная природа – это одиночество. Её ласка – та, с которой гладят собаку или ствол дерева. Но она смотрит на меня, о странник, смотрит, и под этой короткой туникой она – худенькая девушка, каких, верно, много в твоём краю.
СТРАННИК А говорили ли вы, Эндимион, о твоей человеческой жизни?
ЭНДИМИОН Странник, разве ты, видевший столько ужасного, не знаешь, что зверь и бог перечёркивают человека?
СТРАННИК Когда ты поднимаешься на Латмос, ты больше не смертный, это я понимаю. Но бессмертные умеют оставаться одни. А ты не желаешь одиночества. Ты вожделеешь естества бестии. Ты притворяешься спящим, когда она рядом. Чего же просил ты у неё?
ЭНДИМИОН Чтобы она ещё раз улыбнулась. И в этот раз стать кровью, пролитой к её ногам, стать плотью в пасти её пса.
СТРАННИК И что она тебе отвечала?
ЭНДИМИОН Ничего. Она просто смотрит. И покидает меня на рассвете. И я ищу её в буковых зарослях. Дневной свет ранит мне глаза. "Никогда больше не просыпайся”, – сказала она.
СТРАННИК О смертный, когда ты проснёшься по– настоящему, то поймёшь, почему она пощадила тебя и не улыбнулась.
ЭНДИМИОН Я понял это уже сейчас, о странник, говорящий как бог.
СТРАННИК Божественное и ужасное носятся всюду по земле, а мы ходим по этим дорогам. Ты сам так сказал.
ЭНДИМИОН О странствующий бог, её нежность подобна заре, она открывает небо и землю. Она божественна. Но для всего другого – для неживых вещей и зверей – у неё есть краткий смех, приказ, который уничтожает. И никто никогда не касался её колен.
СТРАННИК Эндимион, смири своё смертное сердце. Её не касался ни бог, ни человек. Всё, что может дать тебе лесная госпожа, это свой хриплый, материнский голос.
ЭНДИМИОН И всё же...
СТРАННИК И всё же?
ЭНДИМИОН Пока существует эта гора, не будет мне покоя во сне.
СТРАННИК Каждому свой сон, Эндимион. Твой сон бесконечен, в нём голоса и крики, и земля, и небо, и череда дней. Смотри же его мужественно, ибо нет у вас ничего лучшего. Одиночество леса – твоё. Люби его, как любит она. А теперь, Эндимион, я оставлю тебя. Ты увидишь её сегодня ночью.
ЭНДИМИОН Благодарю тебя, о странствующий бог.
СТРАННИК Прощай. Но помни: никогда больше не просыпайся.
МОРСКАЯ ПЕНА
О Бритомартис, критской и минойской нимфе, рассказывает Каллимах. О том, что Сапфо была лесбиянкой с Лесбоса, приходится сожалеть, но гораздо печальнее кажется нам её разочарование в жизни, из-за которого она бросилась в море, в греческое море. В этом море множество островов, и на самом восточном из них, Кипре, вышла на берег рождённая из морской пены Афродита. Море, которое видело много историй любви и великих трагедий. Нужно ли напоминать имена Ариадны, Федры, Андромахи, Геллы, Сциллы, Ио, Кассандры, Медеи? Все они здесь плавали, и многие остались. Невольно подумаешь, что это море насквозь пропитано спермой и слезами.
(Разговаривают Сапфо и Бритомартис.)
САПФО Как тоскливо здесь, Бритомартис. Какое тоскливое море. Ты здесь так давно – неужели тебе не надоело?
БРИТОМАРТИС Знаю, тебе больше нравилось быть смертной. Вам мало сделаться пенной волной. И всё-таки вы ищете смерти, этой смерти. Вот скажи, зачем ты её искала?
САПФО Я не знала, что она такая. Думала, что всё закончится с последним прыжком. Что исчезнут и желание, и беспокойство, и смятение. Море проглатывает, море уничтожает – так я себе говорила.
БРИТОМАРТИС В море всё умирает и возрождается. Теперь ты это знаешь.
САПФО А ты зачем искала море, Бритомартис? Ведь ты была нимфой.
БРИТОМАРТИС Море? Я не искала его. Я жила в горах. Я убегала при свете луны, и за мной гнался какой-то неведомый смертный. Ты не знаешь наших лесов, Сапфо, что растут на высоких скалах, обрывающихся в море. Я прыгнула, чтобы спастись.
САПФО Но зачем тебе было спасаться?
БРИТОМАРТИС Чтобы убежать от погони, чтобы быть собой. Я должна была это сделать, Сапфо.
САПФО Должна? Этот смертный был так тебе противен?
БРИТОМАРТИС Не знаю, я его не разглядела. Я лишь знала, что должна бежать.
САПФО Разве так бывает? Оставить жизнь, горы, луга, оставить землю и сделаться пенной волной – и всё потому, что должна? Что значит должна? Разве ты не чувствовала желания, разве не было оно частью тебя?
БРИТОМАРТИС Я не понимаю тебя, милая Сапфо. Желания и беспокойство привели тебя сюда, а теперь ты сожалеешь о том, что я тоже убежала.
САПФО Ты не была смертной и знала, что ни от чего убежать нельзя.
БРИТОМАРТИС Я бежала не от желаний, Сапфо. То, чего я желаю, у меня есть. Прежде я была нимфой гор, теперь я морская нимфа. Такова наша природа. Наша жизнь – это листва и ствол, журчащий родник, морская пена. Мы играем, едва касаясь вещей, и не бежим. Мы меняемся. В этом наше желание и наша судьба. Только одного мы боимся – что нами овладеет смертный. Вот тогда и вправду наступит конец. Знаешь ли ты, кто такая Калипсо?
САПФО Я слышала о ней.
БРИТОМАРТИС Калипсо позволила смертному поймать себя. И ничто уже не могло ей помочь. Годами не выходила она из своей пещеры. И тогда к ней пришли все: Левкофея, Каллианира, Кимодокея, Орифия, пришла Амфитрита; они говорили с нею, и забрали её с собой, и так спасли. Но для этого потребовались годы и надо было, чтобы тот человек удалился.
САПФО Я понимаю Калипсо. Не понимаю только, зачем она вас послушала. Что же это за желание, если оно отступает?
БРИТОМАРТИС О Сапфо, смертная волна, неужто ты никогда не научишься улыбаться?
САПФО Я умела, когда была жива. И стала искать смерти.
БРИТОМАРТИС О Сапфо, разве так улыбаются? Улыбаться – значит жить подобно волне либо листку, принимая свою участь. Это значит умирать в одном обличии и возрождаться в другом. Это значит принимать – принимать себя и судьбу.
САПФО И ты приняла её?
БРИТОМАРТИС Я убежала, Сапфо. Нам это сделать
проще.
САПФО При жизни я тоже умела убегать, Бритомартис. Мой побег заключался в том, чтобы вглядываться в вещи и в смятение и создавать из них песнь и речь. Но судьба – это нечто совсем иное.
БРИТОМАРТИС Почему же, Сапфо? Судьба – это радость; когда ты пела свою песнь, ты была счастлива.
САПФО Никогда не была я счастлива, Бритомартис. Желание – это не песнь. Желание рвёт и обжигает, как змея, как ветер.
БРИТОМАРТИС Разве не встречались тебе смертные женщины, которые нашли покой в желании и смятении?
САПФО Ни одной... А впрочем, может быть... Но не такие смертные, как Сапфо. Ты была тогда горной нимфой, а я ещё не родилась на свет. По нашему морю плыла одна женщина, смертная, которая всю жизнь прожила в смятении – и быть может, в покое. Женщина, которая убивала, разрушала, ослепляла, словно богиня, равная только самой себе. Наверно, ей даже и не надо было улыбаться. Она была красива, неглупа, и вокруг неё все друг с другом сражались и умирали. Да, Бритомартис, сражались и умирали, прося только об одном – чтобы её имя хоть на мгновение соединилось с их именами, чтобы она дала имя их жизни и смерти. И ради неё они улыбались... Ты знаешь её – это была Елена Тиндарида, дочь Леды.
БРИТОМАРТИС И она была счастлива?
САПФО Во всяком случае, она не убегала. Ей было довольно самой себя. Она не спрашивала о том, какова её судьба. Тот, кому хватило воли и силы, увёз её с собой. Десять лет провела она с одним героем, её у него отобрали, выдали замуж за другого, потом и тот её потерял; многие соперничали из-за неё в заморских краях; наконец, второй снова её отвоевал, она покойно прожила с ним остаток дней, была погребена, а в Аиде знала ещё и других мужчин. Она никому не лгала, никому не улыбалась. Наверно, она была счастлива.
БРИТОМАРТИС И ты завидуешь ей?
САПФО Я никому не завидую. Я захотела умереть. Мне недостаточно быть кем-то другим. Если я не могу быть Сапфо, пусть лучше буду ничем.
БРИТОМАРТИС Значит, ты принимаешь судьбу?
САПФО Нет, не принимаю. Я и есть судьба. Никто её не принимает.
БРИТОМАРТИС Никто, кроме нас – тех, кто умеет улыбаться.
САПФО Нашла чем похвастаться! Это часть вашей судьбы. Но что это значит?
БРИТОМАРТИС Это значит принимать себя и принимать иное.
САПФО Да, но что это такое? Разве можно принять то, что какая-то сила овладевает тобой и ты становишься желанием, судорожным желанием, бьющимся вокруг тела, мужского или женского, как пена меж утёсов? И это тело тебя отвергает и крушит, и ты снова падаешь, и хочешь обнять утёс, принять его. А иной раз ты сама – утёс, и пена – смятение – бьётся у твоих ног. Никому нет покоя. Разве можно это принять?
БРИТОМАРТИС Это нужно принять. Ты хотела убежать, Сапфо, и теперь тоже стала пеной.
САПФО Но чувствуешь ли ты эту тоску, этот непокой моря? Здесь всё кипит в непрестанной муке. Даже то, что мертво, не ведает мира.
БРИТОМАРТИС Ты должна знать, что такое море. Ведь ты родом с острова...
САПФО О Бритомартис, оно с детства ужасало меня. Эта бесконечная жизнь так однообразна и печальна. Нет слов, чтобы выразить эту тоску.
БРИТОМАРТИС Когда-то на своём острове я наблюдала, как приплывают и уплывают смертные. Это были женщины, подобные тебе, Сапфо, женщины, посвятившие себя любви. Они никогда не казались мне печальными и усталыми.
САПФО Знаю, Бритомартис, знаю. Но видела ли ты, куда привели их странствия? Была среди них та, что в чужой стране собственными руками повесилась на потолочной балке. Была и та, что проснулась однажды утром на голом утёсе, брошенная в одиночестве. И ещё много, много женщин, со всех островов, из разных стран – все они отправились в путь по морю, и кто-то попал в рабство, кого-то растерзали, кто-то убил своих детей, кто– то всю жизнь терпел лишения, а иные никогда больше не ступили на твёрдую землю, став стихией, обратившись в морское чудовище.
БРИТОМАРТИС Но Тиндарида, как ты сказала, осталась невредима.
САПФО И продолжала сеять смерть и разрушение. Никому не улыбалась. Никому не лгала. Да, она была достойна моря. А помнишь ли, Бритомартис, кто родился в этих краях?
БРИТОМАРТИС О ком ты?
САПФО Есть один остров, которого ты ещё не видела. На восходе его первым освещает солнце...
БРИТОМАРТИС О Сапфо!
САПФО Там из пены выпрыгнула та, у которой нет имени, – сама мучительная страсть, которая улыбается наедине с собой.
БРИТОМАРТИС Но она не страдает. Это великая богиня.
САПФО И всё, что терзается и бьётся в море, есть её сущность и её дыхание. Ты видела её, Бритомартис?
БРИТОМАРТИС О Сапфо, молчи. Я всего лишь маленькая нимфа.
САПФО Значит, видела...
БРИТОМАРТИС Пред её лицом все мы бежим. Не говори о ней, девочка.
МАТЬ
Жизнь Мелеагра была привязана к головне, которую его мать Алфея вытащила из очага, когда у неё родился сын. Эта мать-повелительница, после того как Мелеагр убил собственного дядю, желавшего получить свою часть шкуры вепря, в приступе гнева бросила головню обратно в огонь и сожгла дотла.
(Разговаривают Мелеагр и Гермес.)
МЕЛЕАГР Я сгорел как полено, Гермес.
ГЕРМЕС Но едва ли ты сильно страдал.
МЕЛЕАГР Хуже была та мука, что терзала меня прежде.
ГЕРМЕС Послушай-ка, Мелеагр. Ты умер. Пламя, жар – всё это уже в прошлом. Ты теперь меньше, чем дым от того самого огня. Ты почти ничто. Смирись. И всё в мире для тебя тоже стало ничем: и утро, и вечер, и страны света. Погляди же вокруг.
МЕЛЕАГР Я ничего не вижу. И мне всё равно. Я снова головешка... А что ты там сказал про мир? О Гермес, для такого бога, как ты, мир, уж конечно, прекрасен, и многолик, и вечно мил. Таким его видят твои глаза, Гермес. Но я, Мелеагр, был всего лишь охотником и сыном охотников, ни разу не выбирался из своих лесов, всю жизнь провёл вблизи очага, а моя судьба, едва я родился, уже была заключена в головне, которую моя мать выхватила из огня. Всего-то и было у меня, что двое-трое товарищей, звери да моя мать.
ГЕРМЕС Ты думаешь, у человека бывает в жизни что-то
ещё?
МЕЛЕАГР Не знаю. Но я слыхал рассказы о вольной жизни за горами и реками, о заморских странствиях и архипелагах, о встречах с чудовищами и богами. О людях, что были ещё сильнее, чем я, о юношах, отмеченных странной судьбой.
ГЕРМЕС У каждого из них была мать, Мелеагр. И трудности, которые предстояло одолеть. И каждого ждала смерть из-за чьей-то страсти. Никто не был себе господином и не знал иного.
МЕЛЕАГР Мать... ни у кого не было такой, как моя. Никому не ведомо, каково это – знать, что вся твоя жизнь в её руках, чувствовать, как полыхаешь, видеть её взгляд, вперившийся в огонь. Почему в тот день, когда я родился, она вытащила головню из очага и не дала ей сгореть? И я должен был расти, становиться Мелеагром, плакать, играть, ходить на охоту, видеть зимы, видеть смену времён, быть человеком – и в то же время знать другое, носить в сердце это бремя, изо дня в день смотреть в лицо своей судьбе. Вот где была мука! Рядом с нею враг – это ничто.
ГЕРМЕС Ну и чудаки же вы, смертные. Дивитесь тому, что сами знаете. Враг не страшен, это ясно. Ведь у него, как и у всех, тоже есть мать. Отчего же так невыносимо знать, что твоя жизнь в её руках?
МЕЛЕАГР У нас, у охотников, Гермес, есть уговор. Когда мы отправляемся в горы, то помогаем друг другу – каждый держит в руках жизнь другого, но никто никогда не предаст товарища.
ГЕРМЕС О глупец, только товарищей и предают... Но не в этом дело. Ваша жизнь всегда заключена в головне, это ваша мать вытащила вас из огня, и все вы так живёте – наполовину объятые пламенем. И уничтожает вас всё та же страсть матери. Что вы такое, как не её плоть и кровь?
МЕЛЕАГР Гермес, надо было видеть её глаза. Надо было видеть их с детства, знать их как родные, чувствовать, как они следят за каждым твоим шагом и движением, изо дня в день, из года в год, знать, что они стареют, что они умирают, и страдать за них, терзаться из-за них, бояться их оскорбить. О да, это невыносимо, когда они неподвижно глядят в огонь и видят там головню.
ГЕРМЕС Ты знаешь даже это и всё равно удивляешься, Мелеагр? Но если они стареют и умирают, это значит, что ты, коль скоро родился человеком и знаешь, что оскорбляешь их, ищешь эти глаза где-то ещё – живые и настоящие. И если находишь – а они всегда находятся, Мелеагр, – то всякая их обладательница становится твоей новой матерью. И тогда ты уже не знаешь, с кем имеешь дело, и почти счастлив – но будь уверен, что все они – и старая, и молодые – знают. И никто не может избежать той судьбы, которая с рождения отметила его огненной печатью.
МЕЛЕАГР Выпадала ли кому-то ещё моя судьба, Гермес?
ГЕРМЕС Всем, Мелеагр, всем. Всех ждёт смерть из-за чьей-то страсти. У каждого в плоти и крови ярится мать. И, сказать по правде, многие трусливы, гораздо трусливее тебя.
МЕЛЕАГР Я не был труслив, Гермес.
ГЕРМЕС Я говорю с тобой как с тенью, а не как со смертным. Всякий человек храбр, пока не знает.
МЕЛЕАГР Я не трушу, глядя вокруг. Теперь я знаю многое. Но не верю, что она – молодая – знала эти глаза.
ГЕРМЕС Она их не знала. Она была этими глазами.
МЕЛЕАГР О Аталанта, неужто и ты станешь матерью, способной глядеть в огонь?
ГЕРМЕС Попробуй-ка вспомнить, что она сказала в тот вечер, когда ты заколол вепря.
МЕЛЕАГР В тот вечер. В тот вечер был уговор. Я не забыл, Гермес. Аталанта была в ярости, оттого что я упустил зверя в снегу. Она ударила меня топором и угодила в плечо. Этот удар я едва почувствовал, но разъярился ещё сильнее, чем она, и закричал: "Возвращайся домой. Возвращайся к женщинам, Аталанта. Здесь не место капризным девчонкам". А вечером, после того как вепрь был убит, Аталанта, которая шла рядом со мной вместе с другими моими товарищами, дала мне свой топор – она сама вернулась за ним и откопала его из-под снега. В тот вечер мы заключили уговор: всякий раз как пойдём вместе на охоту, один из нас, по очереди, будет безоружен, чтобы другой ненароком не поддался гневу.
ГЕРМЕС И что сказала тебе Аталанта?
МЕЛЕАГР Я не забыл ни слова, Гермес. ”О сын Алфеи, – сказала она, – шкура вепря будет постелена на нашем брачном ложе. Будем считать, что это плата за твою кровь – и за мою". И улыбнулась так, будто просила прощения.
ГЕРМЕС Ни один смертный, Мелеагр, не может представить свою мать девушкой. Но не кажется ли тебе, что та, которая говорит такое, способна глядеть в огонь? Вот и старая Алфея убила тебя из-за пролитой крови.
МЕЛЕАГР О Гермес, всё это – моя судьба. Но ведь существовали же на свете смертные, которые вкусили жизнь сполна, не будучи ни в чьих руках...
ГЕРМЕС Ты знаешь таких, Мелеагр? Тогда они были бы богами. Некоторым трусам удавалось затаиться, но и у них в жилах текла кровь матери, а потому ненависть, страсть и ярость неизбежно разгорались в их одиноких сердцах. И в один из вечеров своей жизни они тоже чувствовали, как их пожирает пламя. Не все из вас, разумеется, от этого погибли. Все вы, когда знаете, живёте жизнью мёртвых. Поверь, Мелеагр, тебе ещё повезло.
МЕЛЕАГР Но даже не увидеть своих детей... едва познать своё ложе...
ГЕРМЕС Тебе повезло. Твои дети не родятся на свет. Твоё ложе пусто. Твои товарищи по-прежнему отправляются на охоту, как и в те времена, когда тебя не было. Ты – тень и ничто.
МЕЛЕАГР Но Аталанта, Аталанта?
ГЕРМЕС Дом пустует, как и в ту пору, когда вы задерживались на охоте до наступления ночи. Аталанта, которая побудила тебя мстить, не умерла. Обе женщины живут вместе, не говоря ни слова, и глядят в очаг, куда рухнул брат твоей матери и где ты обратился в пепел. Быть может, они даже не питают взаимной ненависти. Они слишком хорошо друг друга знают. Женщины без мужчин – ничто.
МЕЛЕАГР Тогда почему они нас убивают?
ГЕРМЕС Спроси лучше, почему они вас рождают, Мелеагр.
ДВА ТОВАРИЩА
Бессмысленно переписывать Гомера. Мы лишь хотим пересказать беседу, которая состоялась накануне смерти Патрокла.
(Разговаривают Ахилл и Патрокл.)
АХИЛЛ Патрокл, отчего так повелось между людьми, что когда мы хотим подбодрить себя или друг друга, то всегда говорим: "Бывало и хуже”? Ведь следовало бы говорить: "Худшее – впереди. Придёт день, когда мы станем трупами".
ПАТРОКЛ Ахилл, я тебя не узнаю'.
АХИЛЛ Зато я узнаю' тебя. Глотка вина мало, чтобы сразить Патрокла. В этот вечер мне ясно, что между нами и обычными людишками по большому счёту нет разницы. Худшее наступает для всех. Это худшее приходит напоследок, в самом конце, и набивается в рот, точно ком земли. Всегда приятно напомнить себе: "Я видел это, я испытал то", – но разве справедливо, что о самом тяжком мы никогда не сможем вспомнить?
ПАТРОКЛ По крайней мере, один из нас сможет вспомнить за другого. Будем на это надеяться. Так мы обыграем судьбу.
АХИЛЛ Потому-то и пьют с наступлением ночи. Тебе никогда не приходило в голову, что ребёнок не пьёт вина оттого, что для него не существует смерти? Вот ты, Патрокл, пил в детстве?
ПАТРОКЛ Я всё делал только вместе с тобой и подражая
тебе.
АХИЛЛ Я хочу сказать, когда мы были неразлучны, вместе играли и охотились, когда дни были коротки, а годы не кончались, – знал ли ты тогда, что такое смерть, твоя смерть? Ведь даже если кто в детстве лишает себя жизни, он не знает, что такое смерть. А после настаёт день, когда вдруг разом это понимаешь, входишь в смерть, и с той поры ты взрослый. Сражаешься, развлекаешься, пьёшь и не спишь ночами. Но видел ли ты когда– нибудь, чтобы мальчик напивался?
ПАТРОКЛ Я пытаюсь вспомнить, когда это случилось впервые. Не знаю. Не помню. Кажется, будто я пил всегда и знать ничего не знал о смерти.
АХИЛЛ Ты похож на мальчика, Патрокл.
ПАТРОКЛ Спроси об этом своих врагов, Ахилл.
АХИЛЛ Так и сделаю. Но смерти для тебя не существует. А ведь плох тот воин, который не боится смерти.
ПАТРОКЛ Однако же этой ночью я пью с тобой.
АХИЛЛ Но разве нет у тебя воспоминаний, Патрокл? Разве ты никогда не говоришь: ”Я совершил то, я видел это”, – и не задумываешься о том, что же ты на самом деле совершил, как прожил жизнь, какой след оставил на земле и на море? Есть ли смысл проживать дни, если их нельзя вспомнить?
ПАТРОКЛ В детстве, Ахилл, мы с тобой ни о чём не вспоминали. Нам хватало того, что мы всё время были вместе.
АХИЛЛ Интересно, помнит ли ещё хоть кто-то в Фессалии о тех временах. И когда наши товарищи возвратятся с этой войны, кто пройдёт по тем улицам, кто будет знать, что однажды там бродили и мы – такие же мальчишки, как и те, что подрастают сегодня? Но знают ли нынешние мальчишки о том, что их ждёт?
ПАТРОКЛ В детстве об этом никто не думает.
АХИЛЛ Скольким дням ещё только предстоит родиться на свет, а мы их не увидим.
ПАТРОКЛ Мы уже видели много дней, разве нет?
АХИЛЛ Нет, Патрокл, не много. Придёт день, когда мы станем трупами. Когда нам в рот набьётся ком земли. И мы не будем знать даже того, что видели.
ПАТРОКЛ Ни к чему думать об этом.
АХИЛЛ Невозможно не думать. В детстве ты как будто бессмертен, глядишь вокруг, смеёшься. Ты не знаешь, чего всё это стоит. Не знаешь ни трудностей, ни сожалений. Играючи сражаешься и в шутку падаешь замертво. А после смеёшься и продолжаешь играть.
ПАТРОКЛ У нас нет других игр. Постель и трофеи. Враги. И вот эта ночная чаша вина. Ахилл, скоро ли мы вернёмся на поле битвы?
АХИЛЛ Вернёмся, будь уверен. Судьба ждёт нас. Когда увидишь, как горят корабли, – значит, час настал.
ПАТРОКЛ Так долго?
АХИЛЛ А что, это тебя пугает? Разве не бывало и хуже?
ПАТРОКЛ Меня снедает нетерпение. Мы здесь, чтобы покончить с ним. Может быть, завтра.
АХИЛЛ Не торопись, Патрокл. Пусть боги скажут "завтра". Только для них будет то, что было.
ПАТРОКЛ Но бывало ли хуже – это зависит от нас. До самого конца. Пей, Ахилл. За копьё и за щит. Что было, то будет снова. Мы снова испытаем судьбу.




























