444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Чезаре Павезе » Диалоги с Леуко » Текст книги (страница 4)
Диалоги с Леуко
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 18:39

Текст книги "Диалоги с Леуко"


Автор книги: Чезаре Павезе



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

ГЕРАКЛ А что говорят ваши боги?

ЛИТИЕРС Над полем нет богов. Есть лишь земля, Мать, Пещера, которая всегда ждёт и пробуждается только от потока крови. Нынче вечером, чужестранец, ты сам войдёшь в пещеру.

ГЕРАКЛ А вы, фригийцы, не спускаетесь в пещеру?

ЛИТИЕРС Мы выходим из неё, когда рождаемся, и нам нет нужды спешить обратно.

ГЕРАКЛ Ясно. Стало быть, вашим богам надобно, чтобы их удобряли кровью.

ЛИТИЕРС Не богам, а земле, чужестранец. Разве вы сами не на земле живёте?

ГЕРАКЛ Наши боги обитают не в земле, они правят морем и землёй, лесами и тучами, как пастух пасёт стадо, как хозяин повелевает рабами. Они от всего отрешены на своей горе, как мысли в глазах говорящего или как небесные тучи. Они не нуждаются в крови.

ЛИТИЕРС Я не понимаю тебя, чужеземный гость. И туча и скала и пещера носят у нас одно имя и ни от чего не отрешены. Кровь, которую дала нам Мать, мы возвращаем ей с потом, испражнениями, смертью. Ты и вправду прибыл издалека. Ваши тамошние боги – ничто.

ГЕРАКЛ Это племя бессмертных. Они покорили лес, землю и собственных чудовищ. Они охотились в пещерах на тех, кто, подобно тебе, проливал кровь, чтобы напитать землю.

ЛИТИЕРС Вот видишь, твои боги знают, что делают. Даже они должны были насытить землю. К тому же, едва ли такой богатырь, как ты, родился от голодной земли.

ГЕРАКЛ Ну что же, Литиерс, приступим к жатве?

ЛИТИЕРС Странный ты человек, чужеземец. Никто ещё не говорил таких слов, стоя перед полем. А ты не боишься умереть на снопе? Или, может, надеешься ускользнуть между бороздами, точно перепел или белка?

ГЕРАКЛ Если я правильно понял, это не смерть, а возвращение к Матери и, стало быть, дар гостя. Эти земледельцы, что обливаются потом в поле, прославят молитвой и пением всякого, кто прольёт за них свою кровь. Это великая честь.

ЛИТИЕРС Благодарю тебя, чужестранец. Клянусь, тот раб, которого мы заклали в прошлом году, такого не говорил. Он был стар и дряхл, однако же пришлось накрепко связать его жгутами из ивовой коры, а когда в ход пошли серпы, он так долго брыкался, что истёк кровью прежде, чем упал.

ГЕРАКЛ На этот раз, Литиерс, всё пройдёт гладко. А скажи-ка, после того как несчастный умерщвлён, что вы с ним делаете?

ЛИТИЕРС Его режут на части ещё живого и разбрасывают куски плоти по полю, чтобы коснуться Матери. А окровавленную голову мы обвиваем колосьями и цветами и с радостными песнями бросаем в Меандр. Ибо Мать – это не только земля, но, как я уже сказал тебе, и туча, и вода.

ГЕРАКЛ Ты весьма сведущ, Литиерс; недаром ты властелин полей в Келенах. А что, в Пессинунте тоже убивают людей?

ЛИТИЕРС На свете, чужеземец, людей убивают повсюду. У нас пшеница всходит только на той почве, которой коснулись. Земля живая, и её тоже нужно кормить.

ГЕРАКЛ Но почему тот, кого вы убиваете, непременно должен быть чужестранцем? Отчего эта земля, эта пещера, которая вас породила, не предпочтёт впитать обратно собственные соки? Разве сам ты за трапезой не предпочтёшь хлеб и вино со своих угодий?

ЛИТИЕРС      Ты нравишься мне, чужеземец; ты

принимаешь наши заботы так близко к сердцу, будто среди нас вырос. Но посуди сам: трудясь на этих полях – для чего проливаем мы пот? Чтобы жить, не так ли? Стало быть, это справедливо, если мы остаёмся жить и наслаждаться плодами наших рук, а умирают другие. Ты всё-таки не земледелец.

ГЕРАКЛ Но разве не было бы ещё более справедливо найти способ покончить с кровопролитием, дабы все – и чужестранцы, и местные – могли вместе есть хлеб? Убить единожды кого-либо такого, кто бы раз и навсегда сделал плодоносными и землю, и тучи, и силу солнца над этой равниной?

ЛИТИЕРС Ты не земледелец, это видно. Не знаешь даже того, что земля начинает заново с каждым солнцестоянием и что круговорот года всё истощает.

ГЕРАКЛ Но ведь на этой равнине наверняка сыщется тот, кто через поколения предков напитался всеми соками года, кто столь богат, и силён, и полнокровен, что его одного достанет, дабы навеки восполнить земле ушедшие времена?

ЛИТИЕРС Ты рассмешил меня, чужеземец. Как будто говоришь обо мне. В Келенах я единственный, чей род жил на этой земле искони. Я здесь господин, и ты это знаешь.

ГЕРАКЛ Да, я говорю о тебе. Приступим к жатве, Литиерс. Я прибыл из Греции, чтобы свершить это кровавое дело. Начнём же. И нынче вечером ты вернёшься в пещеру.

ЛИТИЕРС Ты хочешь убить меня на моём собственном

поле?

ГЕРАКЛ Я хочу сразиться с тобою не на жизнь, а на

смерть.

ЛИТИЕРС Да умеешь ли ты хотя бы обращаться с серпом, чужеземец?

ГЕРАКЛ Не беспокойся, Литиерс. Принимайся за дело.

ЛИТИЕРС Конечно, руки у тебя крепкие.

ГЕРАКЛ Принимайся за дело.

КОСТРЫ

Греки тоже совершали человеческие жертвоприношения. Это было во всех земледельческих культурах. И все культуры были земледельческими.

(Разговаривают два пастуха.)

СЫН Вся гора полыхает.

ОТЕЦ Это ещё что! Вот погляди-ка нынче ночью на Киферон. В этом году мы забрались слишком высоко. Ты согнал животных?

СЫН Наш костёр никому не виден.

ОТЕЦ Мы его зажгли, это главное.

СЫН Огней больше, чем звёзд.

ОТЕЦ Подкинь углей.

СЫН Готово.

ОТЕЦ О Зевс, прими нашу жертву, это молоко и этот мёд; мы бедные пастухи и не можем распоряжаться не своим стадом. Да прогонит этот огонь все беды, и да сгустятся над нами дождевые тучи, подобно тому как над костром сгущается дым... Смочи ветку и покропи, сын. Довольно и того, что на богатых подворьях зарежут барашка. Если уж быть дождю, то повсюду.

СЫН Отец, а что это там, внизу – костры или звёзды?

ОТЕЦ Ты не туда смотришь. Кропить надо в сторону моря. Дожди приходят с моря.

СЫН Отец, а далеко ли добирается дождь? Неужто он и правда льёт повсюду? И в Феспии? И в Фивах? Там у них нет моря.

ОТЕЦ Но у них есть пастбища, дурачок. Им нужны колодцы. Так что и они сейчас разожгли костры.

СЫН А за Феспией? А ещё дальше? Там, где кругом одни горы, даже если прошагать целый день и целую ночь? Мне говорили, что там никогда не бывает дождей.

ОТЕЦ Нынче ночью костры горят повсюду.

СЫН Почему же дождя ещё нет, раз костры горят?

ОТЕЦ Сегодня праздник, сын. Ежели костры зальёт, кого это обрадует? Дождь пойдёт завтра.

СЫН А что, на горящие костры дождь никогда не проливался?

ОТЕЦ Кто знает? Их зажигали ещё в те времена, когда не было ни тебя, ни меня. Всегда в эту ночь. Говорят, однажды дождь пролился-таки прямо на костры.

СЫН Правда?

ОТЕЦ Но это было в ту пору, когда люди вели более праведную жизнь, чем ныне, и даже царские сыновья были пастухами. Вся эта земля была как одно большое гумно, чистое, утоптанное, и правил ею царь Афамант. Люди жили себе и трудились, и не было нужды прятать козлят от хозяина. Рассказывают, что однажды пришёл страшный пёсий зной, пастбища и колодцы высыхали, люди умирали. От костров не было проку. Тогда Афамант созвал совет. А сам-то царь был уже стар, и с недавних пор в доме всем распоряжалась и всеми помыкала его новая молодая жена; она и вбила ему в голову, что, мол, не время проявлять мягкость, а то можно потерять доверие народа. Разве не было молитв и кроплений? Были. Разве не зарезали барана, быка, много быков? Зарезали. И что это дало? Ничего. Значит, надо принести в жертву царских сыновей. Понимаешь? Нет, не её сыновей, ясное дело – от неё у царя детей не было; речь шла о двух сыновьях Афаманта от первой жены, уже взрослых, которые целыми днями работали в поле. И Афамант, сбитый с толку, решился на это и велел их позвать. Да они-то сразу смекнули, в чём дело, – всем известно, что царские сыновья не дураки, – и дали дёру. А с ними вместе исчезли и первые облака, которые бог послал было в те края, едва прошёл слух о царской затее. Тут эта ведьма и говорит: "Видали? Праведный был замысел, тучи уже собирались. Мы должны кого-то убить". Да так настойчиво увещевала, что люди решили схватить Афаманта и сжечь его на костре. Складывают поленья, разжигают огонь; приводят Афаманта, связанного и украшенного цветами, точно священный вол. Но едва собрались они бросить его в костёр, как погода тотчас переменилась. Загремел гром, засверкали молнии – и на землю обрушились потоки божественной воды. Поле возродилось к жизни. Вода залила костёр, а добрый Афамант всех простил, даже свою жену. Будь осторожен с женщинами, сын. Легче отличить одну змею от другой.

СЫН А царские сыновья?

ОТЕЦ О них больше не слыхали. Но у таких достойных юношей всё наверняка сложилось благополучно.

СЫН Ты говоришь, люди в ту пору были праведны – почему же они захотели сжечь двух юношей?

ОТЕЦ Дурень, ты не знаешь, что такое пёсий зной. А я знаю, и дед твой знал. Это тебе не зима. Зима хоть и сурова, но всем известно, что она хранит посевы. А пёсий зной – совсем другое дело. Он всё сжигает. Всё умирает, голод и жажда меняют человека так, что не узнать. Возьми любого, кто долго не ел: он как с цепи сорвался. А в ту пору, представь, люди жили в мире и согласии, у каждого был свой надел земли, все привыкли к благодеянию и благоденствию. И вдруг – колодцы высыхают, нивы горят, повсюду голод и жажда. Да тут всякий превратится в дикого зверя.

СЫН Это были дурные люди.

ОТЕЦ Не дурнее нашего. Наш пёсий зной – это хозяева. И никакой дождь нас от них не избавит.

СЫН Мне уже не нравятся эти костры. Зачем они нужны богам? Неужели когда-то на них и правда сжигали людей?

ОТЕЦ Не всех подряд. Сжигали увечных, бездельников и сумасшедших. Тех, от кого не было пользы. Тех, кто воровал пшеницу. Богам этого было довольно. Хорошо ли, худо ли, а дождь всегда проливался.

СЫН Не понимаю, что за радость была в этом богам. Дождь и так проливался. А костёр Афаманта они и вовсе погасили.

ОТЕЦ Пойми, боги – это хозяева. Как наши с тобой господа. Думаешь, они стали бы смотреть, как сжигают одного из них? Они друг друга выручают. А вот нас не выручит никто. Дождь ли, вёдро ли – какая богам разница? Вот мы и зажигаем костры и говорим, что придёт дождь. А хозяевам что за дело? Ты когда– нибудь видел их в поле?

СЫН Я – нет.

ОТЕЦ То-то и оно. Ежели когда-то достаточно было развести костёр да сжечь на нём какого-нибудь лоботряса, чтобы вызвать дождь и спасти урожай, – то нынче сколько господских домов надобно спалить, сколько хозяев перебить на улицах и площадях, прежде чем мир снова станет справедливым и мы сможем решать за себя?

СЫН А как же боги?

ОТЕЦ При чём здесь они?

СЫН Ты же сам сказал, что боги с хозяевами заодно. Это они – хозяева.

ОТЕЦ Будем резать козлят. Что ещё поделаешь? Будем убивать бездельников и тех, кто ворует пшеницу. Будем жечь костры.

СЫН Скорей бы уже наступило утро. Я боюсь богов.

ОТЕЦ И правильно делаешь. Богов надо перетянуть на нашу сторону. В твоём возрасте трудно о них не думать.

СЫН Я не хочу о них думать. Они несправедливы, эти боги. Зачем им нужно, чтобы людей сжигали заживо?

ОТЕЦ Иначе они бы не звались богами. Чем, по-твоему, занять себя тому, кто не трудится? Когда они ещё не стали хозяевами и жизнь на земле была устроена по справедливости, приходилось время от времени кого-то убивать, чтобы их потешить. Такова их природа. А в наше время им этого больше не нужно. На свете так много несчастных, что богам достаточно просто смотреть на нас.

СЫН Значит, они тоже бездельники.

ОТЕЦ Бездельники. Так и есть.

СЫН А что говорили те калеки, которых сжигали на кострах? Они кричали?

ОТЕЦ Дело не в криках. А в том, кто кричит. От калеки или злодея добра не ищут. Но гораздо хуже, когда человек, которому нужно кормить детей, видит, как бездельники жиреют. Вот где несправедливость.

СЫН Не могу спокойно думать об этих древних кострах. Погляди, сколько их там, внизу.

ОТЕЦ Не обязательно было на каждом костре сжигать по юноше. Это как у нас нынче с козлятами. Посуди сам. Если принесена жертва и пошёл дождь, так он пошёл для всех. Одного человека хватало на целую гору, на целый край.

СЫН Не хочу слышать об этом, не хочу! Правильно делают хозяева, что пьют нашу кровь, коли мы были так несправедливы друг к другу. И боги правильно делают, что смотрят, как мы страдаем. Все мы дурны.

ОТЕЦ Смочи ветку, сын, и покропи. Ты ещё многого не знаешь. Зато уже рассуждаешь о том, что справедливо, а что нет. Говорю же, в сторону моря, тупица... О Зевс, прими нашу жертву...

ОСТРОВ

Все знают, что Одиссей, возвращаясь домой, потерпел кораблекрушение и девять лет провёл на острове Огигия, где не было никого, кроме Калипсо, древней богини.

(Разговаривают Калипсо и Одиссей.)

КАЛИПСО Одиссей, между нами нет большой разницы. Ты тоже хочешь остаться на острове, как я. Ты всё видел и всё испытал. Может быть, однажды я расскажу тебе, что испытала сама. Мы оба устали от бремени судьбы. К чему продолжать? И так ли важно, что остров не тот, который ты искал? Здесь никогда ничего не происходит. Только кусочек земли и горизонт. Здесь ты можешь жить вечно.

ОДИССЕЙ Бессмертная жизнь.

КАЛИПСО Бессмертен тот, кто принимает мгновение. Тот, кто больше не знает завтрашнего дня. Но если тебе нравится это слово, говори его. Ты правда готов?

ОДИССЕЙ Я думал, что бессмертен тот, кто не боится

смерти.

КАЛИПСО Тот, кто не надеется жить. Конечно, ты почти стал таким. Ты тоже многое вытерпел. Но к чему эта безумная жажда вернуться домой? Ты всё ещё не нашёл покоя. К чему эти разговоры, которые ты ведёшь сам с собой среди прибрежных скал?

ОДИССЕЙ Если бы завтра я уплыл, ты была бы несчастна?

КАЛИПСО Ты хочешь знать чересчур много, милый. Довольно будет сказать, что я бессмертна. Но если ты не отречёшься от своих воспоминаний и снов, если не оставишь свою жажду и не примешь горизонта, то никогда не избегнешь той судьбы, которую знаешь.

ОДИССЕЙ Ты всё время о том, чтобы принять горизонт. И обрести что?

КАЛИПСО Отдых и молчание, Одиссей. Ты никогда не спрашивал себя, почему даже мы ищем сна? Никогда не задумывался о том, куда уходят старые боги, которых мир больше не знает? почему они погружаются в глубь времени, словно камни в землю, хоть они и вечны? И кто такая я, кто такая Калипсо?

ОДИССЕЙ Я спросил, счастлива ли ты.

КАЛИПСО Дело не в этом, Одиссей. На этом пустынном острове даже воздух, что дрожит ныне только от гула прибоя и птичьих криков, – даже этот воздух слишком пуст. Посмотри: в этой пустоте совсем не о чем сожалеть. Разве сам ты порой не слышишь такую тишину, словно всё остановилось, – тишину, похожую на след какого-то давно исчезнувшего напряжения и присутствия?

ОДИССЕЙ Значит, ты тоже беседуешь со скалами?

КАЛИПСО Говорю тебе, это тишина. Что-то далёкое, почти мёртвое. Что было и чего никогда больше не будет. В старом мире богов, когда любое моё деяние было судьбой. У меня были страшные имена, Одиссей. Мне повиновались земля и море. Потом я устала; прошло время, я больше не желала двигаться. Кто-то из нас воспротивился новым богам; я оставила свои имена, чтобы они погрузились в глубь времени; всё изменилось и осталось прежним; не было смысла бороться за судьбу с новыми богами. Я уже знала свой горизонт и понимала, почему старые боги не боролись вместе с нами.

ОДИССЕЙ Разве ты не была бессмертна?

КАЛИПСО Была и есть, Одиссей. Умереть я не надеюсь. И не надеюсь жить. Я принимаю мгновение. Вас, смертных, ждёт нечто похожее, старость и сожаление. Почему не хочешь ты приклонить голову на этом острове, как я?

ОДИССЕЙ Я сделал бы это, если бы думал, что ты смирилась. Но даже ты, которая была владычицей всего на свете, нуждаешься во мне, смертном, чтобы я помог тебе вынести твой удел.

КАЛИПСО Это благо, которое мы дарим друг другу, Одиссей. Тишина не подлинна, если её не с кем разделить.

ОДИССЕЙ Разве недостаточно того, что сейчас я с тобой?

КАЛИПСО Ты не со мной, Одиссей. Ты не принимаешь горизонт этого острова. И не избавляешься от сожаления.

ОДИССЕЙ То, о чём я сожалею, – живая часть меня самого, так же как твоя тишина – это часть тебя. Что изменилось для тебя с той поры, когда тебе повиновались земля и море? Ты почувствовала себя одинокой и уставшей и забыла свои имена. Тебя ничего не лишили. Ты сама захотела стать тем, что ты есть.

КАЛИПСО То, что я есть, – это почти ничто, милый. Почти смертная, почти тень, как ты. Это длинный сон, который начался неизвестно когда, и ты вошёл в этот сон, подобно сновидению. Я страшусь рассвета, боюсь пробудиться; если ты уедешь, я проснусь.

ОДИССЕЙ И это говоришь ты, госпожа?

КАЛИПСО Я боюсь пробудиться – не меньше, чем ты боишься умереть. Да, прежде я была мертва, теперь я это знаю. На этом острове от меня оставался только голос моря и ветра. О нет, я не страдала. Я спала. Но когда ты приехал, то принёс в себе другой остров.

ОДИССЕЙ Я очень давно ищу его. Ты не знаешь, каково это: видеть перед собою землю и всякий раз зажмуриваться, чтобы себя обмануть. Я не могу смириться и молчать.

КАЛИПСО Однако же, Одиссей, вы, люди, говорите, что вновь обрести потерянное – это всегда зло. Прошлое не возвращается. Ничто не выдерживает хода времени. Ты, видевший Океан, чудовищ, Элисий, – смог бы ты теперь узнать дом, свой дом?

ОДИССЕЙ Ты сама сказала, что я ношу свой остров в

себе.

КАЛИПСО О, изменившийся, потерянный, ставший тишиной. Эхом волн между скал; струйкой дыма. Никто не сможет разделить его с тобой. Его дома будут похожи на лицо старика. Твоя речь будет говорить не то, что значат слова. Ты будешь более одинок, чем в море.

ОДИССЕЙ По крайней мере, я буду знать, что должен остаться.

КАЛИПСО В этом нет смысла, Одиссей. Кто не может остановиться здесь и сейчас, не остановится никогда. Ты так и будешь делать то, что делаешь. Однажды ты должен порвать с судьбой, сойти с пути и погрузиться в глубь времени...

ОДИССЕЙ Я не бессмертен.

КАЛИПСО Ты станешь им, если послушаешь меня. Что такое вечная жизнь, как не это принятие мгновения, которое приходит, и мгновения, которое уходит? Опьянение, наслаждение, смерть – у всего этого нет иной цели. Чего достиг ты в своих беспокойных скитаниях?

ОДИССЕЙ Если бы я знал, то уже остановился бы. Но ты кое о чём забываешь.

КАЛИПСО О чём же?

ОДИССЕЙ То, что я ищу, – у меня в сердце, как и у тебя.

ОЗЕРО

Ипполит, девственный охотник из Трезена, умер страшной смертью из-за того, что оскорбил Афродиту. Но Диана воскресила его и перенесла в Италию (Гесперию), в Альбанские горы, где приобщила к своему культу и назвала Вирбием. У Вирбия родились дети от нимфы Арикии.

Для древних Запад – вспомним "Одиссею" – был страной мёртвых.

(Разговаривают Вирбий и Диана.)

ВИРБИЙ      Признаюсь, я был рад оказаться здесь. Это

озеро напомнило мне прежнее море. Я был счастлив жить твоей жизнью, оставаться для всех мёртвым, служить тебе в лесу и в горах. Здесь ни звери, ни вершины, ни селяне не знают ничего и никого, кроме тебя. Это страна без прошлого, страна мёртвых.

ДИАНА Ипполит...

ВИРБИЙ Ипполит умер, ты назвала меня Вирбием.

ДИАНА Ипполит, неужели вы, смертные, даже умерев, не забываете жизнь?

ВИРБИЙ Послушай. Для всех я умер и служу тебе. Когда ты похитила меня из Аида и вернула на свет, я просил только о том, чтобы двигаться, дышать и почитать тебя. Ты перенесла меня сюда, где земля и небо сияют, где всё полно сладости и силы, где всё ново. Здесь даже ночь моложе и глубже, чем у меня на родине. Здесь не проходит время. Не остаётся воспоминаний. Здесь правишь ты одна.

ДИАНА Ты весь пропитан воспоминаниями, Ипполит. Но допустим на мгновение, что это земля мёртвых: разве есть в Аиде другое занятие, кроме как заново проживать прошлое?

ВИРБИЙ Говорю тебе, Ипполит умер. И это озеро, похожее на небо, ничего не знает об Ипполите. Если бы меня не было, эта земля оставалась бы точно такой же. Словно видишь её в воображении, с небес, сквозь облака. Давным-давно – ещё ребёнком – я думал, что, если уйти далеко за родные горы, туда, где садится солнце, – надо только идти, идти без остановки, – то придёшь в утреннюю страну детства, охоты и вечной игры. А один раб сказал мне: "Остерегайся своих желаний, малыш. Боги всегда их исполняют". Вот и сбылось. Я не знал, что хотел смерти.

ДИАНА Ну вот, ещё одно воспоминание. Чем ты недоволен?

ВИРБИЙ О дикарка, я сам не знаю. Кажется, будто я открыл глаза и очутился здесь только вчера. Знаю, прошло очень много времени, а эти горы, эта вода, эти огромные деревья всё так же неподвижны и безмолвны. Кто такой Вирбий? Не тот ли я мальчик, что каждое утро, пробудившись, возвращается к игре, словно времени нет и в помине?

ДИАНА Ты – Ипполит, юноша, который умер, чтобы пойти за мной. И ныне ты живёшь вне времени. Тебе не нужны воспоминания. Со мною живут одним днём, как заяц, как олень, как волк. Ты всегда бежишь, и тебя всегда преследуют. Это не страна мёртвых, но живые сумерки вечного утра. Тебе не нужны воспоминания, ибо это жизнь, которую ты знал искони.

ВИРБИЙ В здешних местах и вправду больше жизни, чем было на родине. Во всём, что вокруг, и в самом солнце сияет такой свет, словно исходит изнутри некая сила, которой как будто ещё не коснулись дни. Что значит эта Гесперийская земля для вас, богов?

ДИАНА Она ничем не отличается от всех прочих, что есть на свете. Мы не живём ни прошлым, ни будущим. Каждый день для нас – как первый. То, что кажется тебе великой тишиной, и есть наше небо.

ВИРБИЙ Но ведь я жил в тех краях, которые тебе милее. Я охотился в Дидимах, бегал по взморью в Трезене, местах столь же бедных и диких, сколь и я сам. А в этой нечеловеческой тишине, в этой жизни за пределами жизни я ещё не сделал ни единого вздоха. Отчего здесь так одиноко?

ДИАНА Ты и впрямь мальчишка. Страна, в которой не бывал ни один смертный, всегда будет землёй мёртвых. Из твоего моря, с твоих островов приплывут другие – и будут думать, что вступают в Аид. А есть ведь земли, что лежат ещё дальше...

ВИРБИЙ Другие озёра, другие утра, подобные этим. Где вода синее, чем сливы в зелёной листве. Мне кажется, будто я тень среди древесных теней. Чем больше я согреваюсь под этим солнцем и питаюсь от этой земли, тем больше, кажется, растворяюсь в капели и шелесте, в плеске озера, в лесных шорохах.

Есть что-то далёкое там, за деревьями, в камнях, в моём собственном поте.

ДИАНА Всё это наваждения твоего детства.

ВИРБИЙ Я больше не ребёнок. Я знаю тебя, я вернулся из Аида. Моя земля далеко, дальше этих облаков небесных. Гляди, я прохожу сквозь деревья и любые предметы, словно сквозь облака.

ДИАНА Ты счастлив, Ипполит. Если кому из людей и даровано было стать счастливым, так это тебе.

ВИРБИЙ Счастлив тот юноша, которым я был, который умер. Ты спасла его, и я благодарю тебя. Но тот, кто родился заново, твой слуга, беглец, стерегущий твою дубовую рощу и твои леса, – он несчастлив, ибо даже не знает, существует ли. Кто ответит ему? кто поговорит с ним? Его сегодня – прибавит ли оно что-то к его вчера?

ДИАНА Значит, Вирбий, в этом всё дело? Ты хочешь, чтобы рядом кто-то был?

ВИРБИЙ Ты знаешь, чего я хочу.

ДИАНА Все смертные в конце концов просят об этом. Что же это такое у вас в крови?

ВИРБИЙ Ты спрашиваешь меня, что такое кровь?

ДИАНА Есть некий божественный вкус в пролитой крови. Сколько раз я видела, как ты опрокидывал косулю или волка, перерезал им горло и окунал руки в их кровь. Этим ты мне и нравился. Но другая кровь, ваша, которая вздувает ваши вены и воспламеняет глаза, – эта кровь мне знакома меньше. Я знаю, что для вас она – жизнь и судьба.

ВИРБИЙ Однажды я уже пролил её. И ныне, чувствуя, как она беспокойно и смутно течёт во мне, убеждаюсь, что жив. Мне не хватает ни силы этих зарослей, ни света этого озера. Всё это – словно облака, вечные странники утра и вечера, стражи горизонта, видения Аида. Только другая кровь может утишить мою. Та, что беспокойно течёт и познаёт насыщение.

ДИАНА Короче говоря, ты хочешь резать глотки?

ВИРБИЙ Ты права, дикарка. Сначала, когда я был Ипполитом, я резал зверей. Этого мне хватало. Но теперь, здесь, в этом краю мёртвых, даже звери растворяются в моих руках, как туман. Думаю, что в этом моя вина. Но я хочу осязать горячую, братскую кровь. Я хочу, чтобы у меня были голос и судьба. О дикарка, даруй мне это!

ДИАНА Подумай хорошенько, Вирбий-Ипполит. Ты был счастлив.

ВИРБИЙ Это не важно, госпожа. Я слишко часто смотрел на своё отражение в озере. Я прошу жизни, а не счастья.

КОЛДУНЬИ

Одиссей прибыл на остров Кирки, будучи предупреждён об опасности и чудесным образом защищён от чар колдуньи. Отсюда бесполезность её волшебного жезла. Но Кирка – древняя

средиземноморская богиня, пониженная в чине, – давно знала, что Одиссей вмешается в её судьбу. О чём Гомер рассказывает не столь подробно, сколь хотелось бы.

(Разговаривают Кирка и Левкофея (Леуко).)

КИРКА Поверь, Леуко, я сразу-то и не поняла. Бывает, перепутаешь формулу, память подведёт. И всё-таки я до него дотронулась. По правде говоря, я так давно его ждала, что и думать забыла. А когда поняла, – он уже вскочил и потянулся за мечом, – то не смогла сдержать улыбку – такое это было счастье и в то же время разочарование. Даже было подумала, не бросить ли всё, не убежать ли от судьбы. ”В конце концов, – подумала я, – это же Одиссей, который хочет вернуться домой.” Уже собралась посадить его в лодку. Милая Леуко! Он размахивал своим мечом – такой смешной и бравый, каким бывает только смертный мужчина, – а мне оставалось только улыбаться и разглядывать его, как всех прочих, а потом смутиться и отступить. Я чувствовала себя девчонкой, прямо как в детстве, когда нам рассказывали, что мы будем делать, когда вырастем, а мы давай хохотать. Всё это напоминало танец. Он взял меня за руки, возвысил голос, я залилась краской – а была-то без кровинки в лице, Леуко! – обняла его колени и начала свою роль: ”Кто ты? Откуда? Каких ты родителей?..”{2} Бедненький, думала я, знать не знает, что ему уготовано. Он был рослым, кудрявым – настоящий красавец, Леуко. Какой великолепный вепрь, какой волк получился бы из него!

ЛЕВКОФЕЯ А ты рассказывала ему обо всём этом потом? Ведь он целый год провёл у тебя.

КИРКА Ах девочка, никогда не говори со смертными о судьбе. Они думают, будто всё сказано, коли назвали её железной цепью или роковым законом. Нас они кличут роковыми владычицами, сама знаешь.

ЛЕВКОФЕЯ Они не умеют улыбаться.

КИРКА Верно. Кое-кто из них умеет рассмеяться в лицо судьбе, кое-кто смеётся после, но пока она вершится, им надо принимать судьбу всерьёз, иначе умрут. Они не умеют забавляться с божественным, не умеют вжиться в роль и играть её, как мы. Их жизнь так коротка, что им невыносимо делать уже сделанное или известное заранее. Даже он, тот самый, отважный Одиссей, отказывался меня понимать, когда я говорила ему что– нибудь в этом роде, и всё думал о Пенелопе.

ЛЕВКОФЕЯ Какая тоска!

КИРКА Да, но, ты знаешь, я его понимаю. С Пенелопой ему не нужно было улыбаться, с нею всё было всерьёз и впервые, даже каждодневная трапеза, – так они могли готовиться к смерти. Ты себе не представляешь, как притягивает их смерть. Конечно, смерть для них – это судьба, это репетиция чего-то уже известного, но они притворяются, будто она что-то меняет.

ЛЕВКОФЕЯ Почему же тогда он не захотел превратиться в вепря?

КИРКА Ах Левко, он не захотел превратиться даже в бога – помнишь, как его умоляла Калипсо, эта дурочка? Таким уж он был, Одиссей – ни вепрь, ни бог, человек-одиночка, страшно умный и храбрый перед лицом судьбы.

ЛЕВКОФЕЯ Признайся, дорогая моя, тебе очень с ним понравилось?

КИРКА Вот что я думаю, Леуко. Ещё ни одной богине не приходило в голову сделаться смертной, ни одна из нас никогда этого не желала. А ведь это было бы нечто совсем новое, что разбило бы цепь.

ЛЕВКОФЕЯ И ты бы этого хотела?

КИРКА Что и говорить, Леуко... Одиссей не понимал, отчего я улыбаюсь. Частенько он не понимал даже того, что я вообще улыбаюсь. Однажды мне показалось, будто я смогла ему объяснить, почему животное больше похоже на нас, бессмертных, нежели умный и отважный человек. Животное, которое ест, совокупляется и ничего не помнит. Он ответил мне, что на родине его ждёт пёс, несчастный пёс, который, быть может, уже умер, и назвал его имя. Понимаешь, Леуко, у этого пса было имя.

ЛЕВКОФЕЯ Люди и нам дают имена.

КИРКА Какими только именами не звал меня Одиссей на моём ложе! Каждый раз – новое имя. Сначала это было что-то звериное, похожее на голос вепря или волка, но потом он и сам начал понимать, что по слогам произносит какое-то слово. Он звал меня именами всех богинь, наших сестёр, именами матери всего живого. Он как будто боролся со мною и с судьбой. Он хотел именовать меня, обладать мной, сделать меня смертной. Хотел что-то разрушить. Ума и отваги ему было не занимать – но улыбнуться он так и не сумел. Так и не понял, что такое улыбка бессмертных – тех, кто знает судьбу.

ЛЕВКОФЕЯ Никто из людей не понимает ни нашей природы, ни звериной. Видала я их, этих твоих смертных. Преврати их хоть в волков, хоть в свиней, они всё равно воют как люди. Просто мука. При всём своём уме они страшно грубы внутри. Ты ведь не раз и не два играла с ними?

КИРКА Я забавляюсь с ними, Леуко. Забавляюсь как могу. Мне не было дано заполучить к себе в постель бога, а среди смертных Одиссей был единственным. Все прочие, к кому я прикасаюсь, превращаются в животных, теряют рассудок да так и кидаются на меня, по-звериному. И я принимаю их, Леуко: ведь их бешенство не лучше и не хуже любви бога. Но с ними даже не надо улыбаться – покроют меня и убегают прочь в своё логово. С ними я никогда не опускаю глаз.

ЛЕВКОФЕЯ А Одиссей...

КИРКА Мне даже не любопытно, кем они были... Ты хочешь знать, кем был Одиссей?

ЛЕВКОФЕЯ Кем, Кирка?

КИРКА Однажды вечером он поведал мне о том, как прибыл на Ээю, о страхе, охватившем его товарищей, о страже, поставленной возле кораблей. Сказал, что всю ночь, лёжа на берегу моря под своими плащами, они слушали вой и рёв. А после, уже на восходе, увидели, как из-за леса поднимается дымок, и закричали от радости, узнав свою родину, свои дома. Он говорил всё это и улыбался – как улыбаются смертные, – сидя рядом со мной перед очагом. Говорил, что хотел бы забыть, кто он и откуда, и в тот вечер назвал меня Пенелопой.

ЛЕВКОФЕЯ О Кирка, да неужто он совсем обезумел?

КИРКА Ах Левчинка, я и сама обезумела, даже посоветовала ему поплакать.

ЛЕВКОФЕЯ Эк тебя занесло!

КИРКА Нет, он не заплакал. Он знал, что Кирка любит зверей, которые не плачут. А заплакал он позже, заплакал в тот день, когда я сказала ему о том, какой долгий путь его ждёт, и о сошествии в Аверн, и о кромешной тьме Океана. Этот плач, который очищает взор и придаёт сил, понятен даже мне, Кирке. Но в тот вечер он заговорил – с каким-то двусмысленным смехом

– о своём детстве и о судьбе своей и попросил, чтобы я рассказала о себе. Он говорил и смеялся, понимаешь?

ЛЕВКОФЕЯ Не понимаю.

КИРКА Он смеялся. Смеялись его губы и голос. Но глаза


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю