Текст книги "Бывшие. Папина копия (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

Соавторы: Ульяна Краш
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Я видел, как Вероника украшала нашу квартиру. Как она с такой нежностью выбирала шторы, расставляла безделушки. Она превращала моё холодное жилище в дом. И я хотел дать ей больше. Не просто крышу над головой, а уверенность в завтрашнем дне. Фундамент, на котором она могла бы строить свою жизнь, нашу жизнь, не оглядываясь на прошлые обиды и неудачи.

Мне было плевать на роскошь. Но я хотел дать им прочность. Независимость. Чтобы, даже если со мной что-то случится, у них осталась бы не просто память, а реальная опора.

Так что пора было перестать просто мечтать и начинать действовать. Пора было поговорить с Архипом и убедить его, что пора вырастать из гаражного цеха во что-то серьёзное. Ради моих девочек. Ради того, чтобы утренняя улыбка Вероники и счастливый смех Алёнки были гарантией не только на завтра, но и на много-много лет вперёд.

Глава 25

Прошло уже восемь дней, а я до сих пор не могу поверить в эту новую жизнь. Каждое утро просыпаюсь и какое-то время лежу, слушая, как рядом дышит Алёнка. На душе и радостно, и тревожно одновременно.

Эта квартира постепенно стала таким тёплым, уютным гнёздышком. И Артём... Он не давит, не требует от меня ничего, не упрекает ни в чём.

Его забота ненавязчивая – то чай нальёт, когда я сижу на кухне, то незаметно накроет пледом, если я уснула случайно в зале. Каждый его спокойный взгляд, каждая улыбка в сторону Алёнки – всё это заставляет меня таять внутри. Меня к нему так тянет, что сил нет сопротивляться.

Но именно эта его всё и пугает. Я ведь здесь на птичьих правах. Его банковская карта лежит у меня в кошельке, а я пользуюсь ею с тяжёлым сердцем – только на еду и какие-то мелочи для дома. С постоянной оглядкой на то, что с меня потребуют все эти деньги вернуть. Купить себе что-то просто потому, что понравилось? Не могу. Каждая потраченная копейка напоминает – я здесь на его содержании.

И я прекрасно понимаю – это ненадолго. Как только придёт компенсация за сгоревший дом, мне придётся уехать. Потому что там, за стенами этой квартиры, осталась моя мама. Какая бы она ни была – вечно недовольная, осуждающая, испортившая нам с Артёмом столько лет – она всё равно моя мать.

Она сейчас ютится по чужим углам, и я не могу позволить ей одной влачить такое существование. Чувство долга, эта проклятая родственная связь, не дают мне просто забыть о ней и остаться в этом уютном мире.

Мы с мамой купим на эти деньги маленькую квартирку. Самую простую, но свою. И я снова окажусь в том же замкнутом кругу – её вечное ворчание, упрёки, недовольные взгляды на Алёнку, которая всё больше напоминает отца. И я буду разрываться между чувством долга перед матерью и желанием быть здесь, рядом с человеком, от одного прикосновения которого перехватывает дыхание.

Иногда, встречаясь с ним взглядом, мне хочется крикнуть: «Давайте остановим время! Пусть всё останется именно так!» Но я знаю – это невозможно. Я не могу просто взять и сбросить с себя эту ответственность. Не могу быть счастливой, зная, что мама одна и несчастна, даже если в этом виновата она сама.

Я стою мою посуду после ужина, погружаясь в мысли всё глубже. С каждым днём приближается наше расставание. И от этого как камень на сердце.

Неожиданно на мою талию опускаются тёплые большие ладони. Я вздрагиваю, а в следующую секунду чувствую влажный поцелуй на шее и его шёпот.

– Прости, не смог удержаться.

Закрываю глаза, пытаясь сдержать дрожь. Делаю глубокий вдох. Нельзя, Вероника. Нельзя к нему поворачиваться. Это закончится поцелуем. Ты же знаешь.

А меня так тянет как раз развернуться и получиться прикосновение его тёплых губ к моим. И сдержать себя стоит громадных усилий.

– Ты сегодня задумчивая и молчаливая. Что-то случилось? – спрашивает Артём.

Да случилось, хочется сказать, но я молчу. Если начну рассказывать, то получится, что я жалуюсь, а ведь Артём тут примется за решение моих проблем. У него в крови, это спасательство.

– Нет. Всё хорошо, – отвечаю глухо.

– А мне кажется, ты просто не хочешь говорить, – всё так же тихо говорит Артём.

Разворачивает меня к себе и прижимает бёдрами к столешнице. Хочется поддаться чувствам, таращу на него глаза, которые хотят закрыться. Дышу через рот, потому что воздуха не хватает, так сердце колотится.

Алёнка в зале должна быть, мультики смотрела, но я всё равно до чёртиков боюсь сорваться и потерять контроль. И не хочу, чтобы это дочь увидела.

– Я правду говорю, – отвечаю шёпотом.

– Уверена?

Его глаза как омуты, затягивают меня, гипнотизируют, подчиняют. Хотя он ничего не делает, прост стоит и смотрит мне в глаза.

– Артем, я не понимаю, что ты от меня ждешь? – снова шепчу, продолжаю бороться с собой.

– Я просто не хочу, чтобы ты хмурилась, а ты уже третий день почти не улыбаешься. Я же чувствую, что что-то не так.

Наверно, действительно пришло время сказать ему, – проносится в голове.

– Я ...я просто думаю, что рано или поздно придётся съезжать от тебя.

– Зачем? – он впивается в мои глаза взглядом. Между нами воздух раскаляется. – Тебе плохо со мной?

– Нет, Артём. Не в этом дело.

Он молчит, ждёт ответа.

Я смотрю на него. В горле пересыхает.

– Артём... – начинаю я, но слова застревают. – Когда выплатят компенсацию за дом... мне придётся съехать. Мама не может вечно скитаться по чужим углам. Я должна о ней позаботиться.

Он не отводит взгляда, его руки ложатся на мои плечи. – Так, пусть она живёт в том доме, который купим. А ты оставайся. Здесь. Со мной.

Я печально качаю головой. Он не понимает. Или не хочет понимать. – Мне и так хватает сплетен, которые про меня ходят. Люди не знают, как мы живём на самом деле. Для них всё просто: раз женщина приняла помощь от мужчины и живёт с ним, значит... расплачивается тем, что...ты и сам понимаешь чем. А я не хочу, чтобы так думали. Я устала, Артём. Устала слушать от матери, что я «ребёнка нагуляла», и от сплетен – что я сплю со всеми подряд.

Он крепче берёт меня за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза. – Мне абсолютно всё равно, что говорят о тебе другие. Они тебя не знают. А я – знаю.

Я опускаю голову, чувствуя, как подступают слёзы. Он такой сильный. А я... – Я бы тоже хотела научиться не обращать внимания на слова людей. Но у меня не получается. И Алёне ещё в школу ходить. Как к ней там будут относиться, если про её мать будут такое говорить?

Артём убирает одну руку, опускает её в карман джинсов и... достаёт оттуда тонкое, изящное колечко с небольшим камешком, который переливается в свете кухонной лампы.

У меня перехватывает дыхание. Я не могу оторвать взгляд от этого кольца, потом перевожу его на Артёма.

Он смотрит на меня так серьёзно, так глубоко.

– Как думаешь, – говорит он тихо, – а если вот это у тебя будет на пальце, разговоры прекратятся?

Я просто смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова. Сердце стучит где-то в висках.

– Выходи за меня, – говорит он. – Я буду хорошим мужем тебе, Вероника. Ты же знаешь. Больше никто не посмеет сказать про тебя ни одного плохого слова. Потому что ты будешь моей женой. Официально. И точка.

Я продолжаю молчать, глядя то на кольцо, то в его глаза.

Выходи за меня.

Самое желанное, что я хотела бы услышать. И самое страшное одновременно. Потому что это навсегда. Потому что это ответственно. Потому что... потому что я его люблю. Да, люблю. И от этого признания самой себе становится и радостно, и невыносимо страшно.

Глава 26

Я смотрю на кольцо, потом в его глаза. В горле стоит ком, а по щекам текут предательские слёзы. Я не могу сдержать дрожь, когда выдыхаю:

– Да.

Этот тихий звук меняет всё. Артём замирает на секунду, а потом его лицо озаряет такая улыбка, от которой становится тепло даже в самый холодный день. Он медленно, почти с благоговением, надевает кольцо на мой палец. Оно сидит идеально, будто всегда должно было быть там.

Я поднимаю руку, разглядывая его, и снова смотрю на Артёма.

– Я просто... не понимаю, – шепчу я, смахивая слёзы. – Зачем я тебе? Ты ведь мог найти кого угодно. Девушку... без такого багажа. Без проблем. Без ребёнка на руках и вечно недовольной матери. Всё было бы проще.

Он мягко притягивает меня к себе, обнимая так крепко, что, кажется, хочет защитить от всего мира. Его губы касаются моих волос, когда он отвечает, и я чувствую вибрацию его голоса у себя в самой груди:

– А я, оказывается, трудности люблю. Иначе жить неинтересно. – Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, и его взгляд полон такой нежности, что я снова готова расплакаться. – Ты – моя сложная, особенная, самая лучшая задача. И я хочу потратить всю жизнь, чтобы её решить. Вместе с тобой. И с нашей дочкой.

Он целует меня. Это уже не страстный, жадный поцелуй, а какой-то... обетованный. Тихое, твёрдое обещание. Обещание дома. Семьи. Будущего.

Когда мы, наконец, разъединяемся, я, запыхавшаяся, прижимаюсь лбом к его груди.

– Мама... – начинаю я, но он меня останавливает.

– С мамой разберёмся. Вместе. Я не оставлю тебя одну с этим. Купим ей дом. Она там будет жить одна в своё удовольствие. А вы будете жить со здесь. Или может тоже дом купить, если захочешь.

Я смотрю на Артёма и не могу понять, за что мне такое счастье досталось. Наверно за все прошлые неудачи.

На кухню влетает Алёнка и замирает на месте, видя нас.

– Вы помирились? – спрашивает с надеждой.

– А мы и не ссорились, – отвечает Артём, разворачиваясь к ней. – Что ты хотела, Алён?

Артём забирает её с кухни, подхватывает на руки и уносит в зал, а перед тем как выйти из кухни бросает взгляд на меня. И я немного теряюсь. Вообще, всё это кажется каким-то сном. И ощущение, что скоро проснусь, а там окажется та самая реальность. Страшная, беспощадная. Где мы с мамой живём в старом доме.

А может, и жили бы до сих пор, если бы она меня слушала. Дому требовался ремонт уже давно. Но мама ни в какую не хотела менять проводку, считала, что это глупости.

А эти глупости обернулись замыканием и пожаром. Ужасное событие.

Но не случись его, я бы не встретила Артёма. Значит, не такое уж оно и ужасное.

Как же всё это сложно. Да вся наша жизнь сложная. Я часто думаю о том, почему меня мама не любила, как другие мамы любят своих детей? Почему она считала, что я должна делать только то, что она скажет?

Многое можно списать на характер, но это работает, только когда человек молод. Взрослый же человек уже имеет опыт и знания. Умеет анализировать и должен понимать и что, если его мировоззрение не совпадает с большинством, значит, он может быть неправильным и требует пересмотрения.

Это в идеале.

Но чаще всего я видела, что вместо того, чтобы набираться опыта, становиться мудрее многие люди застревают в каких-то своих травмах, не пытаясь с ними разобраться.

Какая травма была у моей мамы? Я не знала.

Она мало рассказывала о себе и своём детстве, но я была уверена, что вся её злоба шла оттуда. Получается это как цепная реакция. Бабушка воспитала такой маму, мама воспитала меня. А я получается, так же должна была воспитывать Алёну. В строгости, и с постоянными запретами. Но я для себя решила, что на мне всё остановится. Не хочу продолжать цепную реакцию злобы. Моя девочка вырастет счастливой. А маме придётся смириться с одиночеством, раз она не смогла побороть свою ненависть. Да и вряд ли она пыталась.

С такими мыслями я домываю посуду, потом иду мыть Алёну и укладывать спать. Мы читаем книгу вместе с ней. Вернее, она пытается читать, а я просто слушаю и подсказываю. Опять же погружаясь в воспоминания.

Когда я училась читать, за каждую ошибку получала подзатыльник. И фразу «ты что тупая?»

Обидно было сильно. Хотелось плакать, но я знал, что за слёзы мама вообще может обозвать меня плаксой и уйти. И я снова и снова читала, чтобы сделать всё идеально. Идеально прочитать, идеально заправить кровать, без складочек и морщин на покрывале, идеально учиться, идеально убираться.

– Ой, мама, какое красивое у тебя кольцо, – восхищается Алёна, разглядывая мою руку.

– Угу, – отзываюсь я. – Красивое. Самой нравится.

– Это папа тебе подарил?

Я киваю и целую её в макушку.

– Спи, давай, любопытная. Спи.

Она не спит, вертится долго, будто чувствует моё волнение. Засыпает уже в двенадцатом часу.

И я лежу, глядя в потолок, представляю, как там в комнате лежит Артём. И мне так много хочется ему сказать. А ещё больше хочется, чтобы он обнял меня и просто был рядом.

В голове тут же включается мамин голос: «Ты отдалась ему как шлюха подзаборная. Разве этому я тебя учила? Ты подумай, что люди скажут».

Сколько бы я ни пыталась вытравить её голос из своего сознания, никак не получается. Только рядом с Артёмом она замолкает. Будто боится его. А может, это мои мозги рядом с ним отключаются.

Снова смотрю на Алёну, как она, раскинувшись звёздочкой, спит так сладко. Медленно выползаю из-под её руки и иду к двери. Не знаю, зачем я это делаю. Рассудок говорит, что это неправильно, а вот интуиция и сердце требуют так поступить.

Выхожу в коридор. Приближаюсь к двери в его спальню. И замерев на секунду, берусь за ручку и открываю дверь. В его комнате темно, только свет из окна освещает его фигуру на кровати. Он лежит в трусах, смотрит на меня удивлённо.

– Что случилось, Ник? – спрашивает тихо. – С Алёной что-то?

Качаю головой и бесшумно подхожу к его кровати. И он, кажется, всё понимает, зачем я пришла. Садится на кровать и обнимет меня за талию, упирается лбом в мою грудь.

– Уверена? – спрашивает меня.

– Да, выдыхаю.

Его руки уже скользят по моим голым ногам, поднимаются выше к бёдрам, задирая ночнушку. Поднимает голову и смотрит мне в глаза.

– Тогда поцелуй меня. Сама.

Глава 27

Я наклоняюсь и целую его. Сначала это просто прикосновение.

Неуверенное, робкое. В груди всё замирает. Губы у Артёма мягкие, нежные, он отвечает, и я жду, что он возьмёт всё в свои руки, как всегда. Но нет.

Он неподвижен, лишь его губы продолжают мягко отвечать моим, терпеливые, принимающие. Он даёт мне время, позволяет быть главной, чтобы я не боялась, чтобы расслабилась.

И я забываюсь. Робость тает, как утренний туман, сменяясь жаром, который разливается по всему телу – от кончиков пальцев до самых пят. Я глубже целую его, чувствуя вкус его губ – чуть горьковатый от кофе. Слышу его тихий, сдавленный вздох, когда я слегка прикусываю его нижнюю губу.

Мои пальцы впиваются в его плечи, чувствую под кожей твёрдые мышцы. Давно хотела так сделать, но не позволяла себе даже мечтать. А теперь он вплотную ко мне, и я могу без зазрения совести трогать его, гладить. Почему-то эта мысль доставляет удовольствие.

Его руки скользят по моим ногам, поднимаются выше. Шершавые ладони обжигают нежную кожу моих бёдер. Он берёт край моей ночнушки и медленно задирает её.

Я на секунду прерываю поцелуй, поднимаю руки, и ткань уплывает куда-то в темноту, над моей головой, оставляя меня наедине с его взглядом.

Теперь я стою перед ним почти голая, только в тонких кружевных трусиках. Дрожь нетерпения пробирает словно озноб. Лунный свет серебрит кожу, скользит по изгибам талии, касается груди и затвердевших сосков, которые торчат вверх.

Он смотрит на меня таким взглядом – полным голода и нежности, что у меня перехватывает дыхание. Он тянется ко мне, не вставая с кровати, обнимает за талию, и его большие, тёплые ладони скользят по моей спине. Гладят, согревают, впитывая дрожь, что бежит по моей коже. Он наклоняется, и его губы касаются моей груди – влажные, горячие. Я запрокидываю голову, открывая ему больше себя, и он другой рукой обхватывает правую грудь. Ласкает языком, оставляя влажный, горячий след. Потом – к другой груди переходит.

Его губы находят сосок. Сначала просто касаются, обдают тёплым дыханием, заставляя его набухнуть и затвердеть в ожидании. И когда он обхватывает его губами, и по моему телу пробегает долгий, сладостный разряд, заставляя меня выгнуться и тихо застонать.

Он ласкает его языком – то нежно и круговыми движениями, то более интенсивно, и волны удовольствия растекаются от груди глубоко в низ живота, заставляя его сжиматься в предвкушении. Я уже просто отдаюсь ощущениям, держась за его голову, теряя себя в этом водовороте.

Он легко, почти без усилий, подхватывает меня и укладывает на прохладные простыни. Он нависает сверху, и его поцелуи снова кочуют по моему телу – шея, ключица, грудь, чувствительная кожа на животе.

Каждое прикосновение его губ, каждое движение языка – это новый всплеск огня, заставляющий моё сердце колотиться в бешеном ритме. Он снова ласкает мои соски, уже влажными от его поцелуев, и я выгибаюсь, тихий стон вырывается из груди. Я теряя связь с реальностью. Всё моё сознание сосредотачивается на его прикосновениях, и его дыхании, которое смешивается с моим.

Он возвращается к моим губам, целует меня глубоко и жадно, до такой степени, что в голове не остаётся ни единой мысли. Отрывается от моих губ и встаёт на колени между моих ног.

Его пальцы зацепляются за тонкие кружевные края моих трусиков и медленно, с мучительной нежностью, стягивают их вниз по моим бёдрам. Следом он сбрасывает и свои боксеры. Я вижу его – сильного, возбуждённого, целиком моего в лунном свете.

Он опускается на меня, и я чувствую, как он упирается в моё лоно. Медленно, неотрывно глядя мне в глаза, он входит, заполняя меня полностью, до самых глубин. Замирает, давая мне привыкнуть к этому чувству полноты, к этому ощущению, что мы стали одним целым. Наши взгляды встречаются. В его глазах – тёмная, пьянящая буря, а в моей голове – ни одной связной мысли, только белое, горячее ничто и всепоглощающее, животное желание, чтобы он двигался.

И я сама, не в силах больше терпеть это сладкое напряжение, подаюсь ему навстречу бёдрами, принимая его ещё глубже.

Это срывает его с места, ломает последние преграды сдержанности. Он начинает двигаться. Сначала медленно покачиваясь, позволяя мне прочувствовать каждый миллиметр его внутри себя. Мы смотрим друг другу в глаза. Зрачки у Артёма расширены, вены на шее напряжены. С каждым толчком ритм ускоряется, становится более настойчивым, жёстче, увереннее, врезаясь в самую глубину, в меня.

Я обнимаю его за спину, цепляюсь, впиваюсь пальцами в его напряжённые мышцы, из груди хриплые стоны вырываются в такт его движениям, и каждый, кажется, подстёгивает его ещё сильнее.

Мир исчез, осталась только эта кровать, его тело, тяжёлое и горячее на мне, и это нарастающее, неумолимое напряжение внизу живота, которое вот-вот разорвёт меня на части, чтобы родить заново.

Я уже ничего не соображаю. Только чувствую. Чувствую каждый его толчок, отдающийся во всём теле. Чувствую, как внутри меня всё сжимается, готовое взорваться. Он чувствует это тоже – его движения становятся ещё более резкими, точными.

– Артём... – его имя срывается с моих губ хриплым шёпотом.

Я не могу договорить. Волна накатывает, внезапная и всесокрушающая. Всё моё тело напрягается в немом крике, потом выгибается в судорогах наслаждения. Мир пропадает, взрывается миллиардом искр за закрытыми веками. Я кричу, зарывшись лицом в его плечо, кусаю его кожу, чтобы не оглушить весь дом, пока меня разрывает на части изнутри.

Он не останавливается. Продолжает двигаться, продлевая мою кульминацию, пока я трепещу под ним, беспомощная и обессиленная. И только когда последние отголоски спазма проходят по мне, он меняет ритм. Срывается. Его движения становятся быстрыми, отчаянными, почти яростными. Он теряет контроль, и мне это безумно нравится. Нравится видеть его таким – беззащитным в своей страсти.

Он издаёт низкий, гортанный стон, глубоко входит в меня и замирает. Я чувствую, как его тело напрягается до предела, а потом обмякает, и горячая волна наполняет меня изнутри.

Он тяжело дышит, лёжа на мне. Он тяжёлый, но эта тяжесть – самая желанная вещь на свете. Я провожу рукой по его мокрой спине, чувствую, как бьётся его сердце – так же часто, как моё.

Артем нехотя, перекатывается набок, но не отпускает меня, прижимая к себе. Его рука лежит на моём животе, ладонь – тёплая, влажная. Мы лежим молча, и только наше дыхание постепенно выравнивается.

Он первым нарушает тишину, его голос хриплый, пробитый. – Ника...

Я просто мычу в ответ, прижимаюсь к нему сильнее. Слова не нужны. Всё, что нужно, уже случилось. Я закрываю глаза, вдыхая его запах – теперь это смесь его одеколона, пота и нас двоих. И понимаю, что это – самый правильный запах на свете. Запах дома. Запах того, что всё, наконец, стало на свои места.

Глава 28

На следующее утро я проснулась от того, что Артём крепко обнимал меня сзади, его дыхание было ровным и спокойным. Я лежала с закрытыми глазами, просто наслаждалась этим ощущением – теплом его тела, тяжестью его руки на моей талии. До меня доносился запах кофе, и я поняла, что он уже вставал и снова прилёг.

– Доброе утро, – тихо сказал он мне в ухо, и я почувствовала, как губы растягиваются в улыбке.

– И тебе, – так же тихо ответила я, поворачиваясь к нему.

– Хочешь кофе?

– Да, – кивнула я.

– Хорошо, но сначала...– он поцеловал меня в лоб, потом в нос, и наконец в губы. Этот утренний поцелуй был нежным, неторопливым, но от него по-прежнему перехватывало дыхание. Мы никак не могли насытиться друг другом. Мне было мало его. Хотелось, постоянно чувствовать, как он обнимает целует. Было в этом что-то магическое. Наверно, в такие минуты начинаешь верить в истинность и во вторые половинки. С Артёмом я по-настоящему чувствовала себя полной. Сильной, уверенной и настоящей.

Весь день Артём не отходил от меня ни на шаг. Пока мы собирались, завтракали, он постоянно касался меня – то проводил рукой по спине, то обнимал, притянув к себе, то просто брал за руку. В машине его ладонь лежала на моём колене, и это простое прикосновение заставляло сердце биться чаще. Мне это безумно нравилось. Нравилось чувствовать, что я ему нужна, что он не скрывал своей привязанности.

Сначала мы заехали в МФЦ – мой новый паспорт наконец-то был готов. Я держала в руках новую тёмно-красную книжечку и думала, что через пару месяцев мне опять придётся его менять, и там я буду вписана, как Вероника Волкова. Ещё до отъезда Артёма я уже примеряла в мыслях на себя эту фамилию. Она мне очень нравилась. Но потом пришлось от неё отказаться, выбросить из головы и навсегда забыть. Теперь оказалось не навсегда.

Потом мы поехали в ЗАГС. Подали заявление. У меня дрожала рука, когда я заполняла бумаги.

– Всё хорошо, – прошептал Артём, видимо, догадываясь о моём состоянии. – Скоро мы официально поженимся.

Алёнка сияла, как маленькое солнышко. Она вертелась вокруг нас, рассматривала всё вокруг, и её восторг был таким искренним и заразительным, что я не могла не улыбаться. Я ещё ни разу не видела её такой счастливой. И сама заряжалась от неё этой радостью, этой надеждой.

– Ну что, – сказал Артём, когда мы вышли на улицу, – теперь можно и отпраздновать. Поедем в кафе?

Мы поехали в небольшое уютное кафе в центре города. Артём припарковался, мы вышли из машины, и тут моё сердце замерло. В трёх метрах от нас, на асфальтовой пешеходной дорожке стояла моя мать. Она смотрела на нас таким ледяным, презрительным взглядом, что у меня мгновенно пропала улыбка. Я чувствовала, как всё внутри сжалось. Рядом со мной Артём тоже напрягся.

Алёнка инстинктивно спряталась за мою спину.

Артём сделал шаг вперёд, пытаясь разрядить обстановку.

– Здравствуйте, Мария Фёдоровна, – сказал он спокойно, протянув руку для приветствия.

Мама посмотрела на его протянутую руку с такой брезгливостью, будто он предлагал ей поднять дохлую крысу. Артём, помедлив, убрал руку.

– Здравствуйте, – повторил он, уже без рукопожатия.

– Я смотрю, ты совсем совесть потеряла, – обратилась мама ко мне, полностью игнорируя Артёма. Её голос был обжигающим шёпотом, полным яда.

– Давайте вы не будете никому грубить, – твёрдо, но без агрессии, прервал её Артём. Он встал между мной и матерью, как живой щит. – У Вероники совесть на месте. И у нас всё отлично, если вы хотели именно это спросить.

– А с тобой я вообще не разговариваю, – прошипела мама, наконец-то переводя на него свой взгляд, полный ненависти. – Ты мне никто.

Артём не моргнул. Он стоял прямо, его плечи были расправлены.

– Ненадолго, – парировал он, и в его голосе слышалась сталь. – Кстати, как раз сегодня хотели заехать и пригласить вас на нашу свадьбу. Будем рады вас видеть.

Он всё ещё пытался быть вежливым с ней, и я знала, что это он делает только ради меня.

Лицо матери исказилось гримасой такого отвращения, что мне стало физически плохо.

– Нет уж. Избавьте, смотреть на то, как моя дочь, как безмозглая дура идёт за одного из Волковых...лучше ослепнуть, чем видеть это, – сказала она громко, так, что проходящие мимо люди оборачивались. – Никогда. Никогда моей ноги не будет ни в вашем доме, ни тем более на свадьбе. И за благословением ко мне можешь не приходить, – она снова посмотрела на меня.

Она развернулась и, задрав подбородок, направилась в противоположную сторону, оставив после себя тяжёлую, гнетущую тишину.

Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как вся радость утекает из меня, а грудь заполняет чувство вины и обиды. Вся радость этого дня, всё счастье – были разбиты вдребезги одним её появлением. И я не понимала за что, почему она так меня ненавидела всегда.

Артём повернулся ко мне, его лицо было сурово. Он не сказал ничего. Просто обнял меня, прижал к своей груди, и я спрятала лицо в его куртке, пытаясь заглушить рыдания. Его объятия были единственным, что сейчас держало меня на плаву.

– Ну же, Ника, не плачь. Плевать на то, что она сказала. Пройдёт время, она одумается, – успокаивал меня Артём. Но я то знала, что это не будет. Я всё детство пыталась её любовь заслужить. Но это всё было бессмысленно.

– Мы всё равно будем счастливы. Назло всем и твоей матери и назло моей. Главное – мы вместе.

Артём подхватил Алёну на руки, обнял меня за плечи и уверенно и твёрдо повёл нас в кафе. Слёзы сами высохли, мне впервые не захотелось забиться в угол, чтобы оплакивать свою неудавшуюся жизнь. Артём всем своим видом вселял в меня уверенность, что всё будет именно так, как он, и сказал. И мы обязательно будем счастливы!

Глава 29

Прошло два месяца. Я стояла в комнате для невесты, поправляя фату, и ловила своё отражение в зеркале. Белое платье, которое мы с Артёмом выбирали вместе, невесомая ткань, жемчуг на корсаже... Я почти не узнавала себя. В груди трепетало странное чувство – смесь радостного волнения и лёгкой тревоги. Вдруг дверь приоткрылась, и на пороге появилась... мать Артёма, Лидия Петровна.

Мы не общались с ней...да давно уже не общались. А если видели друг друга издалека, сразу сворачивала или переходила дорогу. Её появление здесь было более чем неожиданным.

– Здравствуй, Вероника, – тихо сказала она, заходя внутрь. Её взгляд скользнул по моему платью. – Какая ты красивая.

– Спасибо, – ответила я сдержанно, не в силах скрыть удивление и настороженность.

Она сделала несколько шагов вглубь комнаты. В комнате резко стало душно.

– Ты, наверное, обижаешься на меня? – спросила она, глядя на меня с каким-то новым, несвойственным ей выражением.

– Нет, – покачала я головой, встречая её взгляд. – Не обижаюсь. То, что вы сделали... это на вашей совести останется. Навсегда.

Она опустила глаза, и я впервые увидела на её лице не маску надменности, а сожаление. Искреннее оно было или нет, не знаю.

– Я пришла извиниться, – прошептала она. – Гордость мне не позволяла этого сделать. А сегодня... сегодня я поняла, что если не приду, то сына потеряю навсегда.

Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом начала говорить.

– Я просто хочу объяснить. Мы с твоей матерью, с Машей, были подругами. Очень близкими. А потом... мы влюбились в одного парня. Толю Волкова.

Я застыла, не в силах пошевелиться.

– Твоя мать была в него сильно влюблена, они поженились. А я... я вышла замуж за другого, родила Артёма. Но жизнь не складывалась. Толю ко мне тянуло, а с твоей матерью ему было плохо. Она постоянно ревновала, пилила его. Он говорил, что задыхается. А твоя мать... она долго не могла родить. Муж мой погиб, когда Артёму было два года. И Толя... Толя сразу пришёл ко мне. Сказал, что с Машей жить больше не может. Вот так он бросил её и пришёл к нам. Усыновил Артёма, вырастил его как родного.

От её слов у меня пошли мурашки по коже. В голове складывался пазл, страшный и нелепый. Вся мамина ненависть, её вечные упрёки, её ядовитые слова про Артёма...

– А твоя мать так и не простила меня. И его. И... тебя. Ты уж прости меня, – голос Лидии Петровны дрогнул. – Но она и тебя родила... неизвестно от кого. Только чтобы доказать Толе, что проблема не в ней. Поэтому между нами такая ненависть. Мы не хотели родниться. Не хотели, чтобы вы сходились. Но, видимо... судьба у вас такая. Быть вместе.

Я стояла, чувствуя, как по спине бежит холодная дрожь. Вся моя жизнь, всё моё детство, вся мамина холодность и злоба – всё это оказалось частью чужой, старой истории, частью мести, которая длилась десятилетиями.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь сдержать слёзы и осмыслить услышанное. Я смотрела на эту женщину, которая разрушила нашу жизнь, и видела перед собой не монстра, а несчастную, запутавшуюся женщину, которая сама стала заложницей этой вражды.

– Я... – начала я, но слова застряли в горле.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась весёлая, возбуждённая свидетельница.

– Вероника, тебя ждут! Выходи, всё начинается!

Лидия Петровна посмотрела на меня умоляющим взглядом, полным надежды и страха. Я так и не успела ничего ответить. Ни простить, ни осудить. Я лишь молча, на автомате, поправила фату и пошла к двери, к своему жениху, оставив за спиной тяжёлое прошлое.

Я вышла в коридор, и всё внутри вдруг успокоилось. Слова Лидии Петровны ещё звучали в ушах, но они уже не вызывали боли. Словно тяжёлый камень сняли с души. Теперь я понимала. Понимала маму, понимала её. И это понимание давало странную свободу.

В конце коридора, у высоких двустворчатых дверей в зал бракосочетания, стоял Артём. В строгом чёрном костюме, с цветком в петлице. Он был таким красивым, таким сильным и… тоже немного растерянным. Он переступил с ноги на ногу, поправил галстук, в его глазах читалось нетерпение.

Рядом с ним, держась за его руку, порхала Алёнка. В пышном платьице цвета шампанского, с маленькой корзинкой лепестков в руках, она выглядела настоящим ангелочком. Она что-то оживлённо рассказывала отцу, а он слушал её, улыбаясь, и в этот момент его лицо становилось таким мягким, таким родным.

Они оба были моими. Моим настоящим и моим будущим. Всё остальное – обиды, предательства, старые драмы – осталось там, в той комнате.