Текст книги "Бывшие. Папина копия (СИ)"
Автор книги: Чарли Ви
Соавторы: Ульяна Краш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
– Я ничего, – прошептала Алёна, цепляясь за неё.
– Ничего, ничего… Сейчас к тёте Зине поедем, у неё поживём, всё устроим…
Именно в этот момент Алёна подняла глаза и увидела меня. Её лицо озарилось такой яркой, безудержной радостью, что у меня перехватило дыхание. Она не крикнула, просто широко-широко улыбнулась, и я не смог сдержать ответной улыбки.
Мария Фёдоровна почувствовала перемену в ребёнке, подняла голову… и замерла. Её лицо побелело, будто она увидела призрак. Все её черты, и без того резкие, заострились ещё сильнее. В глазах вспыхнул не просто испуг, а чистейшей воды ужас и ненависть.
– Ты?! – вырвалось у неё хрипло. – Ты-то откуда здесь взялся?!
Я был готов ко многому, но не к такому тону. Такому, будто я был последним подонком на земле, а не парнем, который когда-то помогал ей сумки до квартиры таскать.
Её враждебность обожгла, и я, сам того не ожидая, пошёл в контратаку. Спокойно, холодно, глядя ей прямо в глаза.
– К дочке приехал, – сказал я твёрдо, подчёркивая каждое слово. – Или мне запрещено?
Глава 6
Тишина, повисшая после моих слов, была густой и звенящей. Даже медсестра замерла, смотря на нас то с испугом, то с любопытством. Мария Фёдоровна стояла, будто парализованная, не в силах вымолвить ни слова. Лишь её пальцы судорожно сжимали плечи внучки.
Первой опомнилась Алёнка. Она робко потянула бабушку за рукав.
– Бабуль, это же папа, – прошептала она. – Он меня вчера спас. Из огня.
Эти слова, казалось, не успокоили, а лишь сильнее разозлили старуху. Она резко выдохнула, и её взгляд, полный немой ярости, просверлил меня насквозь.
– Молчи! – она бросила на меня уничтожающий взгляд. – Что ты ей наговорил? Каких сказок нарассказывал?
Во мне закипела ярость. Горячая, слепая. Я сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила, прикрывая Алёну собой.
– Каких сказок? – переспросил я, вкладывая в интонацию своё возмущение. – Это вы, Мария Фёдоровна, вместе с Вероникой, похоже, все пять лет скрывали от меня правду.
– Какую ещё правду? Она ребёнок и могла напридумывать всё что угодно, – не сдавалась Мария Фёдоровна.
Но я видел её бледное лицо и как она отвела глаза. А для меня это говорило о многом. Когда каждый день рискуешь жизнью, то начинаешь чувствовать людей, их мимику, их телодвижения. А тело никогда не врёт.
– Бабушка, я не вру! Мне мама говорила, – бесстрашно вступилась за меня Алёнка. Её глаза уже блестели, а подбородок затрясся от обиды.
– Давайте, успокоимся, – я отступил, чтобы сбавить обороты. Не хотелось устраивать скандал перед ребёнком. А я их терпеть не могу.
– Я не знаю, о чём с тобой говорить, – она отвернулась, хватая сумку и документы со стойки. – И не хочу знать. У нас нет к тебе никаких вопросов. И никогда не было. Алёна, пошли.
Она резко развернулась, потянув за руку девочку. Та упиралась, оборачиваясь ко мне, и в её глазах читалась настоящая паника.
– Бабуля, нет! Папа! – просила девочка.
– Я сказала, молчи! – Мария Фёдоровна почти тащила её к выходу.
Я не мог этого допустить. Не после вчерашнего. Я перекрыл им путь.
– Стойте. Вы ей сейчас ей руку выдерните. Прекратите!
Мы стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя. Воздух трещал от напряжения.
– Отойди, Артём, – приказала она. – Иначе я вызову охрану. И милицию. И расскажу всё, как есть. Что ты преследуешь нас, врёшь ребёнку.
Её слова били точно в цель. Я был в тупике. Силы были не равны. Она – законная бабушка с документами. Я – никто. Сотрудник охраны уже с интересом смотрел в нашу сторону.
В этот момент Алёна вырвалась из её ослабевшей хватки и бросилась ко мне, обхватив мои ноги.
– Не уходи! – она заплакала, вжимаясь в мои джинсы. – Пожалуйста, не уходи! Я ждала тебя. Мне мама говорила, что ты не придёшь, а ты пришёл. Ты же не плохой. Плохие не спасают людей от пожара.
Сердце разрывалось. Я опустился на колени перед ней, не обращая внимания на окружающих, и обнял её.
– Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, – бормотал я, гладя её по спине. – Я никуда не ухожу. Я просто… поговорю с бабушкой.
Я поднял на Марию Фёдоровну взгляд. В её глазах была яростная, безумная борьба. Страх за дочь? За внучку? Или страх перед правдой, которая вот-вот должна была вырваться наружу?
– Дайте мне пять минут, – тихо, но твёрдо сказал я ей. – Не здесь. Где-нибудь в стороне. Ради неё. – Я кивнул на Алёнку, которая всё ещё плакала у меня на плече.
Мария Фёдоровна смотрела на нас – на меня, стоящего на коленях, и на её внучку, вцепившуюся в меня, как в единственное спасение. Её плечи сгорбились. Она молча кивнула, отвернулась и отошла к окну, давая мне успокоить ребёнка.
Я поднялся с колен, всё ещё прижимая к себе Алёну. Её слёзы медленно стихали, сменяясь прерывистыми всхлипываниями. Я поймал взгляд медсестры – та делала вид, что занята бумагами, но украдкой наблюдала за нами. Охранник у входа тоже не сводил с нас глаз, готовый в любой момент вмешаться.
– Алёнушка, – тихо сказал я девочке, – посиди тут с тётей, хорошо? Я сейчас вернусь.
Медсестра, поняв намёк, кивнула и мягко взяла Алёну за руку.
– Пойдём, солнышко, я тебе конфетку дам, – увела она её к своему посту.
Я медленно подошёл к Марии Фёдоровне, стоявшей у окна и смотрящей в пустоту. Она казалась внезапно постаревшей и сломленной. Говорить нужно было жёстко и прямо. Как на допросе.
– Я не уйду, пока не узнаю всё, – начал я, глядя на её профиль.
Она молчала, поджав губы.
– Алёна моя? – спросил без прелюдий и наводящих вопросов.
Она резко обернулась ко мне, и в её глазах вспыхнула ненадолго притихшая злость.
– Ты бросил её, а теперь ещё смеешь предъявлять какие-то претензии. Скажи спасибо ещё, что ребёнка сохранила. Потому, что я против была. Такие, как ты не заслуживают детской любви. Поматросил и бросил девчонку. Свобода голову вскружила? А она ждала тебя! Месяц, два, шесть... Плакала каждый день! поэтому даже не смей, слышишь, не смей нас в чём-то обвинять! Живи своей жизнью, как и жил до этого. И не пудри мозги девочке. Она ранимая. Ей и так нелегко, а ещё ты тут нарисовался. Дочка у него, видите ли, появилась. Нет у тебя никакой дочки, – торопливо шептала Мария Фёдоровна. А у меня от её слов в голове всё переворачивалось. Ведь я помнил, что было всё совсем не так.
Глава 7. Вероника
Сознание возвращалось ко мне медленно, словно сквозь толщу мутной воды. Сначала я почувствовала боль – острую, жгучую в горле, ноющую во всём теле. Потом услышала мерный писк аппаратуры и приглушённые голоса за стеной. И наконец, открыла глаза.
Белоснежный потолок. Стеллаж с капельницами. Я в больнице. Память накрыла обрывками: огонь, дым, крик Алёнки... Сердце сжалось от ужаса.
– Алёна... – попыталась я крикнуть, но вместо голоса получился лишь хриплый шёпот.
Я метнулась глазами по палате, ища её, но кроме меня здесь никого не было. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Где она? Жива ли? Или... Нет, лучше не думать.
Я попыталась приподняться, но тело не слушалось, голова закружилась. Пришлось лечь назад, беспомощно глядя в окно. За стеклом был серый больничный двор и кусочек хмурого неба. Таким же серым и безнадёжным было всё внутри. Где моя девочка? Кто с ней?
Дверь в палату скрипнула. Вошла медсестра – молодая, улыбчивая, с градусником в руке.
– О, вы уже проснулись! Ну как самочувствие? – бодро спросила она, подходя ко мне.
Я схватила её за руку, сжала изо всех сил, хотя сил почти не было.
– Девочка... – просипела я, глотая воздух. – Моя дочка... Алёна... Где она?
Медсестра улыбнулась, и от этого стало чуть-чуть легче. Значит, всё не так плохо.
– Не волнуйтесь, с вашей дочкой всё в порядке! Её уже выписали. Бабушка забрала.
От этих слов стало одновременно и легче, и тяжелее. С ней всё хорошо. Она жива, здорова. Но... её забрала мама. А мама... Мама не любила сидеть с Алёнкой. Она вообще её не любила. Во всяком случае у меня было такое ощущение.
– Она... она не испугалась? – спросила я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.
– Кто? Дочка? – медсестра померила мне температуру. – Нет, вроде бы ничего. Немного напугана, конечно, но дети, они крепкие. Выздоравливает быстрее нас, взрослых.
Она что-то записала в график, потом посмотрела на меня внимательнее.
– А вам повезло, – сказала она тише. – Вас пожарный вынес без сознания. Говорят, он вас прямо из самого пекла вытащил. Герой.
В груди что-то ёкнуло. Пожарный... Спаситель... Почему-то в голову полезли глупые, отрывчатые воспоминания. Артём... Он тоже хотел стать пожарным... когда-то давно...
Я смахнула навязчивую мысль. Какая разница, кто меня спас. Главное, что Алёна жива.
– Скажите... – снова зашептала я. – Я могу позвонить? Маме? Узнать про дочку?
Медсестра покачала головой с сожалением.
– Телефоны у нас пока нельзя. Вам бы отдыхать, а не волноваться. Всё узнаете, как окрепнете. Держитесь, – она улыбнулась мне ещё раз и вышла из палаты.
Дверь закрылась, и я снова осталась одна со своими страхами. Я закрыла глаза, и перед ними встал образ Алёны – её смех, её доверчивые глаза, её объятия перед сном.
«Мама, а папа когда-нибудь придёт?» – снова и снова звучал в голове её голосок.
И снова – щемящее чувство вины перед ней.
Память, коварная и безжалостная, потянула меня в прошлое, туда, где не было ни дыма, ни боли, ни этого щемящего страха за ребёнка. Туда, где был он.
Мы встретились на городском празднике. Он стоял чуть в стороне от компании своих друзей, высокий, молчаливый, с таким серьёзным взглядом, что мне сразу стало интересно о чём он думает.
Он первым начал разговор. Говорили обо всём на свете, и я, как дурочка, уже к концу вечера понимала – это он. Тот самый.
Помню наш первый раз. У него в дома. Неловко и стремительно. Он потом обнял меня и сказал, разглядывая потолок:
– Вот закончу учёбу, устроюсь, и поженимся. Хорошо?
Вместо ответа прижалась к его плечу и закрыла глаза от счастья. Я верила каждому его слову. Для меня его слово было законом, истиной в последней инстанции. Если Артём сказал – значит, так и будет.
А потом он пришёл и сказал, что уходит служить. По контракту.
– Денег там хороших платят, Ник. Быстро скопим на свою квартиру. Не надо будет по съёмным мыкаться.
Я смотрела на него и не понимала. Зачем? Почему? Мы и так могли всё... медленно, но верно. Мне не нужны были его деньги. Мне нужен был он. Рядом. Каждую ночь. Каждое утро.
Но я была глупой, наивной девочкой, которая боялась показаться назойливой, непонимающей, которая боялась, что он подумает, что я не верю в него. Я проглотила слёзы и кивнула.
– Конечно. я буду ждать.
Я провожала его на вокзале, стараясь не реветь. Он обещал звонить, писать. Первое время так и было.
Редкие, быстрые звонки из части, короткие смски: «Со мной всё хорошо, я тебя люблю».
Я жила этими весточками, засыпала с телефоном в руке, вставала с мыслью о нём. А потом звонки стали реже. Смски – короче. А потом и вовсе прекратились.
Я уже ходила с его ребёнком под сердцем, ещё не зная об этом. Тошнило по утрам, кружилась голова, а я списывала всё на стресс и тоску. А потом тест показал две полоски.
Я сидела на полу в ванной и плакала от страха и счастья.
Первой мыслью было – рассказать Артёму.
Но как? Он не звонит. Не пишет. Я стучалась в его соцсети – он не заходил. Я звонила на его старый номер – он был отключён.
И тогда я пошла к его матери. Может, у него новые контакты? Может, что-то случилось?
Её лицо, когда она открыла дверь, я запомню навсегда. Холодное, отстранённое, без единой морщинки участия.
– Вероника? Ты чего тут? – спросила она, даже не приглашая войти.
– Ирина Витальевна, я не могу найти Артёма. Он не выходит на связь. У меня... у меня важные новости, – я пыталась улыбаться, но губы не слушались.
Она посмотрела на меня свысока, и в её глазах было что-то вроде жалости, но такое ядовитое, такое унизительное.
– А, новости... – протянула она. – Ну, знаешь, детка, он тебе вряд ли обрадуется. У него там, на службе, всё серьёзно сложилось. Девушка у него там… из хорошей семьи. Так что не надо ему мешать. Иди своей дорогой, забудь.
Она захлопнула дверь прямо перед моим носом. Я стояла перед воротами, обняв себя за живот, и не могла понять, дышать мне или нет.
Девушка. Всё серьёзно. Не надо мешать.
Всё, во что я верила, рухнуло в один миг. Все его слова о любви, о свадьбе, о будущем оказались пылью. Я была для него просто глупой девочкой.
А теперь у него была «серьёзная» жизнь.
Идти к нему, звонить в часть, что-то выяснять, что-то требовать? Унижаться? Нет. Если он разлюбил – значит, и не любил вовсе. Значит, я не та, кто ему нужен. Выпрашивать любви я не умела и не хотела.
Я приняла решение. Рожать. Растить. Забыть. Я не сказала ему ни слова о ребёнке. Это было моей крохотной, горькой местью. Ты променял нас на свою «серьёзную» жизнь? Ну и живи. А мы проживём без тебя.
И словно в насмешку надо мной дверь палаты открылась и вошёл Артём. Только теперь он был больше, шире, мощнее и старше.
– Привет, Вероника! – поздоровался он. – Меня к тебе ненадолго пустили. Как ты?
Глава 8. Вероника
Артём сделал шаг вперёд.
– Как ты? – его голос был низким, заботливым, каким я его помнила. – Что врачи говорят? Дышать не тяжело?
Я лишь молча покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Каждый его вздох, каждый жест был до боли знакомым и в то же время – чужим. Он принадлежал другому времени, другой жизни.
– Я... даже представить не мог, что вчера... в том доме... окажешься ты, – он произнёс это с таким усилием, словно слова обжигали ему губы.
И тут озарение, яркое и болезненное, ударило меня. Вспышка пламени. Сильные руки, выносящие меня из ада. Запах дыма и его дыхательный аппарат.
– Так это... это ты меня...спас, – я прошептала, и мир закружился вокруг.
– Да, – он кивнул, и в его глазах читалось что-то сложное, недосказанное. – И Алёну тоже.
Имя дочери, произнесённое его голосом, заставило моё сердце бешено заколотиться. Он видел её. Говорил с ней. О Господи.
– Она... – я сглотнула ком в горле. – Как она? Ты видел её после пожара?
– Она держалась молодцом, – в его голосе прозвучала тёплая нота, от которой стало одновременно сладко и больно. – Сильная девочка. В... в маму.
Он замолчал, будто собираясь с мыслями.
«Скорее в папу,» – пронеслось в голове. Я точно знала, что никогда не была такой сильной. Алёнка же была терпеливой, взрослой не по годам. И сколько бы я ни пыталась оградить её от мира, и любить за двоих, ей этого всегда было мало. Она любила отца, которого не знала никогда. И иногда мне казалось, что любила даже больше, чем меня.
– Вероника... она... – он запнулся и продолжил. – ...где твой муж?
Лёд страха сковал мою грудь. Зачем он спросил про мужа?
– Зачем тебе? – резко спросила я, забыв и про боль в горле, и про дыхание. – Какая тебе разница?
– Просто интересно, – он сделал ещё шаг, и теперь я могла разглядеть усталость в его глазах, новые морщинки у висков. – Дети... они иногда такое выдают... Вчера она...
Он замолчал, и тишина в палате стала напряжённой.
– Что «вчера»? – я прошептала, уже чувствуя, что вопрос будет неприятным.
– Я зашёл к ней в палату, – признался он, и его взгляд стал пристальным, изучающим. – Проведать. И она назвала меня папой.
Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зазвенело. Ловушка, которую я сама себе расставила все эти годы, захлопнулась.
– Она... она перепутала, – я выдавила, отводя глаза в сторону. – У неё... шок. Ты её спас, вынес из огня. Она...
Я собрала всю свою волю в кулак, чтобы произнести самую чудовищную ложь в своей жизни.
– У неё папа погиб. Геройски. И я... я всегда говорила ей, что её папа – герой. Вот она и решила, что раз ты спас её... что ты... – голос мой прервался.
Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было каменным и каким-то потухшим. Он смотрел на меня, и мне почудилось, что он видит меня насквозь – всю мою ложь, весь мой страх, всю мою боль.
ЗАчем я показывала Алёне его фотографию? Мне просто так хотелось её приободрить, что я достала единственное фото Артёма и показала дочке. Я не думала, что судьба сведёт нас вместе ещё и так скоро. Да и не думала, что Алёна запомнит его внешность, и сможет узнать во взрослом мужчине того молодого парня со смеющимися глазами.
– Ясно, – наконец произнёс он тихо. Слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое. – Герой. Погиб. Сочувствую.
Слово «сочувствую» повисло в воздухе, холодное и безжизненное, как надгробная плита. Оно хоронило под собой всё: наше прошлое, его боль, мою ложь. И на мгновение мне показалось, что это сработало. Что он поверил. Что кошмар закончился.
Но потом он усмехнулся. Коротко, беззвучно, скорее гримаса боли, чем улыбка. Он опустил голову, и в его позе читалось такое разочарование, такая усталая горечь, что мне тут же захотелось рассказать правду.
– А я уже подумал... – его голос был тихим, приглушённым, будто он говорил сам с собой. – Глупость, да? По времени почти сходится. Уже представил себе... всё.
Каждое его слово вонзалось в меня острее любого ножа. Он хотел, чтобы она была его. Он уже успел представить себе эту реальность, пока я отчаянно цеплялась за свою бессовестную и наглую выдумку.
Я покачала головой, заставляя себя быть твёрдой, холодной, непробиваемой. Последний бастион, который нельзя было сдать.
– Нет, – сказала я. – Она не твоя. Это мой ребёнок. И только мой.
Он медленно поднял на меня глаза. И в них не было ни гнева, ни ненависти. Был лишь бездонный, измученный вопрос. Он смотрел на меня так пристально, словно пытался прочитать правду не в моих словах, а в самой глубине моей души, сквозь все слои лжи и страха. Этот взгляд был невыносим. Он видел слишком много.
Мне захотелось закрыться, убежать, спрятаться. Но я могла лишь лежать, пригвождённая к больничной койке его пронзительным, всепонимающим молчанием.
Казалось, прошла вечность, прежде чем он снова заговорил. И когда он это сделал, в его голосе не было ни капли упрёка. Лишь какая-то странная нежность.
– Хорошая девочка, – произнёс он тихо, и слова его прозвучали как благословение, как прощание. – Очень... светлая.
– Думаю, у тебя не хуже, – выдохнула я.
Он замер, и на его лице промелькнула тень непонимания.
– У меня? – переспросил он. – У меня нет детей. И семьи тоже.
Я смотрела на него и не понимала. Как это нет семьи? А как же та? Другая? Которая была лучше меня.
– Ладно, я пошёл. Тут тебе фруктов немного принёс и сладкое.
Он поставил на тумбочку рядом с кроватью пакет.
– Давай, выздоравливай. Если нужна будет помощь, обращайся.
– Пока, – ответила я и кивнула.
Артём вышел. Оставив после себя и боль, и смятение в душе, и понимание того, что я до сих пор его любила. А ещё много вопросов, на которые я не надеялась получить ответы.
Глава 9
Я вышел из палаты и отошёл на пару шагов. Упёрся спиной в холодную кафельную стену коридора, стараясь заглушить хаос в голове ровным, механическим дыханием. В груди будто осколок застрял – острая, глухая боль, которую не вытащишь пальцами.
Вроде бы всё логично. Всё объяснимо. Девочка в стрессе, мать рассказывала о погибшем герое-отце. Я – пожарный, спас её. Она перепутала. Но почему тогда каждая её запинка, каждый испуганный взгляд, будто шлагбаум перед правдой, лишь сильнее загоняли меня в уверенность: она лжёт.
Я уже поверил. Поверил так сильно, что мысль о том, что Алёна не моя, причиняла почти физическую боль.
Мария Фёдоровна со своей ядовитой неприязнью, её торопливое «мы сами справимся», когда я спросил, куда они переедут... Словно стена, которую воздвигли вокруг девочки. А я-то хотел помочь. Знал ведь по работе – после пожара начинается адская волокита с документами, жильём, компенсациями. Одна женщина с ребёнком в этой мясорубке... Чёрт.
В кармане грубо и настойчиво заворчал телефон. Архип. Словно сканером прочуял моё состояние.
– Але, – бросил я в трубку, сглатывая ком в горле.
– Волков, ты где завис? – его голос, привыкший рубить сплеча, не терпел соплей. – По «котельным» вопрос есть. Срочный.
«Котельные» – наш с ним проект. После армии решили, что с меня хватит команд и указов, пора своё дело крутить. Занялись установкой современных систем отопления и водоснабжения – дело нужное, а с нашим опытом должно было выстрелить. Но пока буксовало на старте.
– В больнице, – буркнул я, не в силах соврать.
– Что у тебя опять случилось? – мгновенно насторожился Архип. Зная друга, я представил как он уже мысленно перебирает варианты ЧП. Великий стратег, мать его.
– Нет. Навестил кое-кого. Через сорок минут буду.
– Жду. Только давай не рискуй. Если не можешь, так и скажи.
– Сказал же, скоро буду, – отозвался я и скинул звонок.
Час спустя я уже сидел в его кабинете, который больше походил на штаб: голые стены, карта города, стол с мощным ноутбуком. Пахло свежей краской и металлом. Архип, с его богатырскими плечами и цепким взглядом разведчика, с порога ткнул пальцем в мою повязку.
– Это что за новое украшение? В подворотне подрался?
– Хуже, – отмахнулся я, опускаясь в кресло. – По работе.
– Не похоже на рабочую царапину. Варишь кашу из топора один? Говори давай, чего киснешь.
И понеслось. Я не планировал выкладывать всё, но слова пошли сами, короткими, рублеными фразами. Про пожар. Про то, как вынес Веронику. Про маленькую Алёну, которая вцепилась в меня, как в единственную скалу в шторм. Про её «папа». И про сегодняшний разговор – уклончивый, который не давал мне покоя.
– ...И вот, блин, – закончил я, сжимая в руке стакан с водой, – вроде бы всё ясно. А внутри – нет. Чувствую, врёт. А доказательств – ноль. И ребёнка... я уже почти поверил, что она моя. За эти сутки.
– Да всяко бывает, – усмехнулся Арип, с ноткой неверия.
– Ты просто не видел её. Увидел бы, так не говорил.
Архип слушал, не перебивая, его лицо было каменной маской. Когда я замолчал, он тяжело вздохнул, протёр рукой лицо.
– Ну ты и дурень, – констатировал он беззлобно. – Размяк совсем. Думал, из тебя после армии хоть толк будет.
Я лишь хмыкнул. Ждать от него сочувствия было бы наивно.
– Слушай сюда, – Архип облокотился на стол, глядя на меня в упор. – Чего мозги паришь? XXI век на дворе. Есть же тесты эти... ДНК. Берёшь у ребёнка волосинку, свою слюну – и в лабораторию. Через неделю всё ясно как божий день. Вся твоя драма решается за пару тысяч рублей.
Я замер. Стакан в моей руке остановился на полпути. Простое, гениальное в своей очевидности решение. Почему я сам не додумался? Всё усложнял, ходил по кругу, а ответ лежал на поверхности, как автомат после разборки.
Чёрт возьми. Он прав.
– Точно, – выдохнул я, и в груди наконец стало немного легче, будто камень, который давил сдвинулся, уступая место знакомому азарту, чёткому плану действий. – Ладно. Разберусь с этим. Спасибо, братан.
Архип усмехнулся, его лицо, наконец, смягчилось.
– Вот и ладно. Разрулишь свои дела – вернёмся к «котельным». Контракт на тот жилой комплекс просит, чтобы мы цену пересмотрели. Без тебя не решу.
Я кивнул, уже мысленно прикидывая, как это провернуть. Аккуратно, чтобы ребёнка не напугать. Может, через ту медсестру, которая вчера была помягче? Или... да чего уж там. Правда дороже.
Архип внимательно наблюдал за мной. – Ну что, допёрло? – спросил он, достав пачку сигарет. – Или ещё поноешь из-за своей трагедии?
– Допёрло, – коротко бросил я, вставая. – Спасибо, что встряхнул.
– Всегда пожалуйста, – он хмыкнул, закуривая. – Только смотри, без фанатизма. Не надо ночью в окна к ним вламываться за этим... биоматериалом.
– Обойдусь без твоих советов, – отвтеил я уже накидывая ветровку. – Сначала надо их найти. Мать Вероники адрес сказать не захотела.
Архип поднял бровь. – Серьёзно? Ну, это даже подозрительно. Обычно после пожара люди любой помощи рады, а эти от тебя, как чёрт от ладана. Ладно, – он ткнул пальцем в свой ноутбук. – У меня тут пару номеров есть. Могут пробить, если надо. Но это если совсем прижмёт.
Я смерил его взглядом. – Ты чего, в базу МВД лезешь?
– Я ничего не лезу, – он безмятежно выпустил дым. – У меня знакомые есть. Которые за бутылку хорошего коньяка могут пробить, где бабушка с твоей Алёнкой могли бы остановиться. Чисто для прикидки.
Помолчали. Я понимал, что это уже крайняя мера, пахнущая нарушением всех границ. Но...но если надо, я готов был и на это пойти.
– Пока обойдусь, – сказал я, направляясь к двери. – Сначала попробую по-хорошему. Через больницу. Медсёстры обычно знают, куда пациентов выписывают.
– Твоё дело, – Архип пожал плечами. – Если по-хорошему не выйдет – звони. Короче, держи в курсе. А я пока тут один с подрядчиками торговаться буду, как баба на рынке.
– Разторгуешься, – я уже открывал дверь. – Ты же у нас великий переговорщик.
– Иди нахер. Ты прекрасно знаешь, какой из меня переговорщик! – крикнул он вслед, но я уже выходил в коридор.
На улице я сделал глубокий вдох. Вечерний воздух был холодным и отрезвляющим. В голове, наконец, был чёткий, пусть и не самый простой план. Не эмоции, а действия.
Первым делом – больница. Узнать, куда выписали Алёну. Потом... потом посмотрим. Главное – не дать эмоциям снова взять верх. Действовать как на службе: цель ясна, задача определена.
Я сел в машину, резко завёл двигатель.
Глава 10
После Архипа я зарулил на Садовую и притормозил напротив того самого пепелища. От дома остался лишь чёрный остов, пахнущий гарью и влажным пеплом. Воздух звенел от тишины – неестественной, мёртвой. Как в кино про апокалипсис.
Рядом с домом соседки, на лавочке сидела старуха, курила самокрутку и смотрела на пожарище пустым взглядом.
– Здрасьте, – поздоровался я. – А вы с соседями общались?
Бабка метнула на меня взгляд своих белёсых глз.
– А что? Зачем спрашиваешь? Думаешь, я дом подпалила им?
– Да нет. Я не следователь. Знакомый Вероники. Помочь им хотел просто, а куда съехали, не знаю.
– Ну так и мне помоги. Отблагодари за помощь, тогда и скажу.
Я сунул ей в сухую костлявую руку пятисотку, она посмотрела на деньги с каким-то презрением. Может, мало дал, но я не стал предлагать больше.
Бабулька медленно перевела взгляд с денег на меня, будто только что заметила. – Недалеко отсюда... – выдохнула она сизый дым. – В церкви теперь. Там их приютили, пока всё устаканится.
Меня будто током ударило. – В какой... церкви? – не понял я. Вероника с матерью, насколько я помнил, в церковь раз в год может и ходили.
– Баптисты там, что ли, – махнула старуха рукой. – На Проспекте, в новом таком доме. Хорошие люди, сразу помощь предложили. А наши-то власти... – она махнула рукой в сторону пепла.
Я поблагодарил и поплёлся к машине, чувствуя себя полным идиотом. Церковь. Баптисты. В моей жизни, состоявшей из казармы, пожарной части и бесконечной борьбы за выживание, для Бога и веры места не оставалось. Последний раз я был в храме лет десять назад по просьбе матери. Меня всегда отталкивали эти истинно верующие бабульки, которые следили за каждым моим шагом, стоило только войти в храм.
Но мысль о том, что Алёнка ночует в каком-то чужом месте, среди незнакомых людей, заставила меня сесть за руль и вбить в навигатор адрес. Сердце ёкало на каждой кочке, пока я туда ехал. Что я там скажу? Что сделаю?
На Проспекте действительно стоял новый кирпичный дом, больше похожий на обычный жилой дом, если бы не скромная вывеска «Дом Молитвы» и крест на крыше я бы не подумал, что здесь церковь находится.
Я заглушил двигатель, несколько минут сидел, глядя на залитую светом дверь. Собрался с духом, вышел и пошёл к входу.
Дверь была не заперта. Я толкнул её и замер на пороге. Внутри был просторный зал со скамьями, как в кинотеатре. А на невысокой сцене стояли женщины и пели. Не так, как в православном храме – а каким-то очень чистым, стройным хором. Их голоса сливались во что-то удивительно мирное.
Увидев меня – здоровенного мужика в потёртой куртке и с повязкой на лбу, – они замолчали. Все женщины уставились на меня. Я почувствовал себя волком, забредшим на чужую поляну.
– Вам кого? – спросила женщина постарше, видимо, руководитель хора. В её голосе не было страха, лишь спокойное участие.
– Я... Марию Фёдоровну ищу. С внучкой, – выдавил я. – Мне сказали, они здесь.
Женщина кивнула и что-то тихо сказала молоденькой девушке. Та кивнула и скрылась в коридоре справа. В зале повисла тишина, все так же смотрели на меня, но уже без подозрения. С любопытством.
Из коридора вышла Мария Фёдоровна. Увидев меня, она побледнела, губы её задрожали. Я видел, как в её глазах вспыхнула знакомая ненависть и желание послать меня куда подальше. Но она оглянулась на женщин из хора, на их добрые лица, сглотнула и смиренно подошла ко мне. В её движениях была вынужденная покорность, которую навязывает присутствие в «святом месте».
– Что тебе нужно, Артём? – спросила она тихо, но твёрдо. – Я сказала, мы справимся сами.
– Помощь хотел вам предложить. Может, деньги нужны.
Я видел, как сжались её губы, как взгляд стал колючим. Эта женщина могла бы дать фору любым нашим командирам по части упрямства.
– Деньги не нужны, – отрезала Мария Фёдоровна, скрестив руки на груди. – Справляемся. Люди добрые помогают. Крыша над головой есть, остальное – мелочи.
– Мелочи? – я не сдержался. – Для вас, может, и мелочи. А для ребёнка? Вы хоть подумали, каково ей тут, в чужом месте, после пожара? Ей нужна нормальная кровать, игрушки свои, покой!
– Здесь её никто не обидит! – её голос дрогнул от возмущения. – Здесь хорошие люди, они её любят. Чего не скажу о некоторых, – она бросила на меня уничтожающий взгляд.
– А Вероника? – попробовал я другой подход, отчаянно цепляясь. – Она знает, что вы здесь? Она согласна, чтобы её дочь...
– Вероника сама сюда ходит! – перебила она меня, и в её глазах блеснуло торжество. – Всех здесь знает. И доверяет. Так что не твоё дело.
Тупик. Чувство полной беспомощности начало заливать меня горячей волной.
– Хорошо. Тогда покажите. Покажите, где она спит. Я должен видеть, в каких условиях моя... – я споткнулся, – ...где живёт ребёнок.
Мария Фёдоровна аж попятилась от наглости. Лицо её побагровело.
– А ты кто такой, чтобы я тебе что-то показывала? – прошипела она, уже не скрывая ненависти.
И тут во мне что-то сорвалось. Все эти дни лжи, недомолвок, вся боль и ярость вырвались наружу.
– А кто ты такая, чтобы решать, могу я это знать или нет? – мой голос громыхнул по всему залу, и женщины из хора замерли. – Сделать тест ДНК – не проблема! И вообще, вам не стыдно? В церкви находитесь, а врёте мне в глаза! Скажите правду!
Я не кричал. Но в тишине зале мой голос отчётливо был слышен всем. Мария Фёдоровна побледнела, её глаза округлились от страха. Она оглянулась на женщин, которые смотрели на нас с возмущением и неодобрением.
– Вон отсюда! – вдруг грубо начала гнать меня, видимо, потеряв окончательно остатки самообладания. – Я сейчас полицию вызову! Маньяк! Преследуешь нас!
