Текст книги "Бывшие. Папина копия (СИ)"
Автор книги: Чарли Ви
Соавторы: Ульяна Краш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Он развернулся и твёрдыми, чёткими шагами направился к выходу. Мария Фёдоровна постояла ещё мгновение в дверном проёме. Она не произнесла ни слова, но её взгляд, полный такой немой, лютой, беспросветной ненависти, был красноречивее любых криков и оскорблений. Казалось, она пыталась сжечь меня дотла одним лишь этим взглядом. Затем она резко, почти по-солдатски, развернулась и, громко шаркая ногами, поплёлась вслед за участковым, лишь процедив сквозь зубы: «Вероника дура безголовая, и ты такой же. Угробите ребёнка, потом не просите о помощи».
К чему она сказала это, я так и не понял, будто ей просто надо было, чтобы за ней осталось последнее слово.
Я закрыл входную дверь, повернул ключ, щёлкнув замком на два оборота, и задвинул цепочку. Прислонился спиной к прохладной деревянной поверхности, закрыл глаза и выдохнул, пытаясь заглушить бешеный стук собственного сердца, отдававшийся в висках. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя тяжёлую, давящую усталость и горькое послевкусие. Что за ненормальная особа. Я так до сих пор и не понял, почему она меня так ненавидит.
Глава 16
Утро началось с телефонного звонка. На дисплее светилось «Шилов». Я потянулся к телефону, чтобы поскорее отключить звук – Алёна ещё спала в соседней комнате.
– Слушаю, – пробормотал я, моргая и потирая глаза, чтобы прогнать остатки сна.
– Волков, привет. Как ты? Когда на работу выходишь? – голос напарника звучал бодро, по-деловому.
Я сел на край кровати, провёл рукой по лицу. – Придётся отпуск взять. Недельку, наверное. Сложности тут появились.
– Какие ещё сложности? – Шилов тут же насторожился. – Надеюсь, не со здоровьем? Голова не беспокоит?
– Нет, с головой всё в порядке. Дочка у меня появилась. Пока мать в больнице, буду присматривать.
В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздался низкий, одобрительный смех. – Ну, надо же! Так тебя, значит, можно поздравить?
Я не смог сдержать улыбку. В голосе Шилова не было ни капли недоверия или иронии, только искреннее участие. – Можешь и поздравить.
– Ну, поздравляю, папаша! – Шилов хмыкнул. – Слушай, ты начальнику позвони, предупреди. И заявление на отпуск, ясное дело, написать надо. По всем правилам.
– Да, заеду сегодня, – пообещал я.
– Ладно, не болей. Если что – звони. Передавай привет своей… дочке.
Я положил трубку и снова лёг, глядя в потолок. Разговор с Шиловым как-то приземлил, сделал реальностью всё, что происходило. Да, я отец. Да, у меня теперь есть дочь. И это не сон.
Примерно к десяти Алёна проснулась. Я как раз заканчивал утренний кофе, когда из её комнаты донеслось босоногое шлёпанье по полу. Она вышла, вся такая заспанная, в своей новой пижаме с единорогами, и, не говоря ни слова, подошла ко мне и протянула ручки. Я подхватил её, и она тут же обвила мою шею, прижавшись тёплой щекой к плечу.
– Доброе утро, папочка, – пробормотала она, и моё сердце снова сделало сальто.
– Доброе утро, солнышко. Будешь завтракать?
Она кивнула и снова прижалась щекой, закрыв глаза, будто решила досмотреть сон у меня на руках.
На кухне я усадил её за стол и задумался. – Что ты любишь на завтрак?
– Кашу, – ответила Алёна. – Бабушка всегда кашей кормила.
Я открыл холодильник и с сожалением осмотрел его почти пустые полки. Яйца, пачка молока, палка колбасы… Ничего особо подходящего для ребёнка. – А омлет будешь? – предложил я. – Я тебе омлет приготовлю, как моя мама, твоя бабушка, мне в детстве готовила.
Алёна пожала плечами, давая добро. Пока я взбивал яйца с молоком, она болтала без умолку. Надо сказать, повар из меня был не самый лучший. Мне проще было сварить пельмени или макароны по-флотски сделать, но сейчас я подошёл к делу ответственно. – Мама мне иногда хлопья с молоком покупала, с ягодками. Это очень вкусно! Но бабушка сказала, что это химия, и высыпала в мусорку. А ещё мама очень вкусные ватрушки печёт, с творогом, и сверху сахарная пудра.
– Ну, ватрушки печь я не умею, – признался я, выливая смесь на сковороду. – Сам их обожаю. С удовольствием бы попробовал.
– Так, маму выпишут, и она испечёт, – с полной уверенностью заявила Алёна. – И накормит тебя.
Я замер на секунду с лопаткой в руке. Из её слов следовало, что она абсолютно уверена: теперь мы будем жить все вместе. Раз папа нашёлся, значит, так и должно быть. Простая, детская логика. Только я-то понимал, что всё далеко не так просто. Я бы и сам не прочь был с Вероникой сойтись, простить всё, начать заново… Но пока я не понимал главного: что же всё-таки произошло между нами тогда, что заставило её солгать и лишить нас обоих этих пяти лет.
После завтрака я предложил: – Поедем к маме в больницу? Навестим её.
Алёнка встретила это предложение с восторгом. Она надела своё новое платье с бантиками и кружилась перед зеркалом, любуясь собой. Мы заскочили в магазин по дороге – я купил фруктов и большой букет белых роз. В больнице нам сообщили, что Веронику уже перевели из реанимации в обычную палату и ей значительно лучше. У входа в отделение мне снова пришлось уговаривать ту же самую медсестру, но, увидев Алёнку с сияющими глазами и букет в моих руках, она сжалилась и пропустила нас.
Когда я вошёл в палату с цветами, лицо Вероники вытянулось от изумления. Она сидела на кровати, всё ещё бледная, но уже явно в сознании.
– Мама! – Алёнка бросилась к ней, аккуратно, помня, что мама ещё слаба, обняла её и принялась торопливо рассказывать. – Мы вчера в магазин ездили! Мне папа целую комнату обустраивает! И платье купил, я теперь красавица?
– Ты у меня и так всегда красавица, – тихо, с улыбкой сказала Вероника, гладя её по волосам. Но её взгляд, скользнувший на меня, был насторожённым.
Алёнка, не умолкая, продолжила свой радостный доклад: про пони, про новые игрушки, про то, как папа готовил завтрак. Вероника слушала, кивая, но я видел, как напряглись её плечи. Наши взгляды снова встретились – её, полный вопроса и старой боли, и мой, пытающийся найти в ней хоть какой-то ответ. Она первая отвела глаза.
И тогда Алёнка, сидя на краю кровати и болтая ногами, выдала свою убийственную фразу, от которой у Вероники, кажется, остановилось дыхание, да и я сам замер, не зная, что ответить.
– Мам, а у вас с папой тоже большая комната. И кровать большая, – поделилась она. – Я думаю, тебе понравится у нас. Правда у папы всё серое, но он сказал, что можно сделать ремонт.
Палата погрузилась в оглушительную тишину. Вероника застыла, уставившись на дочь широко раскрытыми глазами, её лицо залила яркая краска. Я и сам почувствовал, как краснею.
Эта детская непосредственность обнажила все наши невысказанные мысли, все надежды и все страхи разом, поставив нас обоих в неловкое положение.
Глава 17
Пока Алёна, сидя на краю кровати, увлеклась игрой с подолом своего нового платья, я присел рядом с Вероникой и тихо, чтобы дочь не услышала, спросил:
– Ты говорила с матерью? Объяснила, что сама разрешила, чтобы Алёна побыла у меня?
Вероника отвела взгляд, её пальцы нервно теребили край одеяла. По тому, как она сжала губы, я понял – опять недоговаривает.
– Я... звонила ей, – начала она, не глядя на меня. – Но она... Артём, ты же её знаешь. Она не слушает. Никого. Даже меня.
Во мне что-то ёкнуло – обида, разочарование. Я посмотрел на Алёну, которая теперь что-то напевала себе под нос, раскачивая ногами.
– Алёнушка, – окликнул я её. Дочь подняла на меня глаза. – Закрой уши ладошками и не подслушивай, хорошо? Это взрослый разговор.
– А почему? – надула она губки.
– Потому что, если ослушаешься, у тебя уши сгорят, – сказал я с наигранной серьёзностью. – Договорились?
Она скептически хмыкнула, но послушно прижала ладони к ушам, продолжая болтать ногами. Я снова повернулся к Веронике, и голос мой стал твёрже.
– Мне надоели эти тайны и интриги, Вероника. Надоело ходить по кругу. Я хочу услышать правду. Всю. Что там у вас с матерью, что ты даже не можешь нормально с ней поговорить? Что за дела, из-за которых ты боишься сказать прямо?
– Я не боюсь! – вспыхнула она, но тут же сникла, снова глядя в одеяло. – Просто... с ней бесполезно. Она уверена в своей правоте. Всегда.
– Тогда давай действовать по-другому, – я перешёл к сути. – Напиши мне письменную расписку, что разрешаешь дочери находиться со мной. Потому что вчера твоя мать пришла ко мне с участковым. И пока у меня нет на руках официальных документов, я для них – маньяк и похититель. Понимаешь? Я не хочу, чтобы в следующий раз меня увели в наручниках на глазах у нашего ребёнка.
Вероника побледнела, её глаза наполнились ужасом. – С полицией? Мама... она действительно могла...
– Она действительно сделала, – жёстко подтвердил я. – Так что, расписку напишешь?
Она молча кивнула, сглотнув.
– И знаешь, Вероника, – я понизил голос до шёпота, но каждое слово звучало отчётливо и весомо, – мне уже и этих твоих тестов не надо. Я и так знаю, что она моя. Чувствую это здесь, – я прижал кулак к груди. – И я хочу, чтобы в её документах, в свидетельстве о рождении, был вписан я. Как отец. И мне плевать на то, какие у тебя ко мне старые обиды. Плевать! Потому что Алёнка этого не заслужила. Она не заслужила расти без отца. Не заслужила, чтобы мы с тобой, как два дурака, выясняли отношения за её спиной, пока она мечтает о большой кровати для нас всех.
Я замолчал, дав своим словам проникнуть в её сознание. Вероника сидела, не поднимая глаз, но я видел, как дрожит её подбородок.
Я не торопил, ждал от неё ответа. Но Вероника медленно подняла на меня взгляд, и в её взгляде читалась настоящая обида и какая-то горькая, давно ноющая боль.
– А как же твоя любимая девушка? – её голос прозвучал тихо. – Та самая, которую ты себе там, на службе, нашёл? Ради которой забыл и меня, и все свои обещания?
Это было настолько неожиданно и абсурдно, что я на секунду онемел.
– Что? – выдавил я, чувствуя, как брови сами поползли вверх. – Не понял? Какая ещё девушка?
Вероника сжала губы, и в её взгляде мелькнуло раздражение, но тут же погасло, сменившись усталой горечью.
– Та самая, – повторила она, – про которую твоя мать мне тогда сказала. Из «хорошей семьи». Неужели у вас с ней ничего не получилось? – она с горькой усмешкой окинула меня взглядом. – Или ты так и не женился на ней?
Я продолжал смотреть на неё, пытаясь свести обрывки того, что я знал. Я помню, как мать позвонила мне, когда я лежал в госпитали с ранением, и сказала, что видела Веронику с другим. Я был разочарован, считал её предательницей. Я ведь специально не звонил ей, боялся говорить вердикт врачей, что я останусь инвалидом и не смогу ходить. Осколочная граната изрешетила левую ногу так, что собирали её по кускам. Я хотел выздороветь, я готовился бороться до конца. Перечитал книгу "Повесть о настоящем человеке" про Мересьева и убеждал себя, что и сам смогу ходить. Человек без ног лётчиком стал, а я с двумя ногами неужели ходить не смогу. А потом эта новость от матери про Веронику...она свалила меня недели на две. Я не то что ходить, я жить не хотел.
А теперь картинка начала складываться. Её внезапное молчание тогда. Её холодность, когда я вернулся. Её уверенность в моём «предательстве». а ведь я думал, что это она меня предала. А потом ещё и родила от другого. Я был уверен в том, что у Вероники сложилась прекрасно жизнь с другим мужчиной. Но узнавать трусил. Боялся увидеть подтверждение, что она счастлива с ним.
– Моя… мать? – переспросил я, и мой голос прозвучал глухо. – Когда она тебе такое сказала?
– Тогда! – в голосе Вероники прорвалась давно сдерживаемая боль. – Когда я пришла к вам, чтобы сказать… чтобы сказать про ребёнка! Когда ты перестал писать и звонить! Твоя мать открыла дверь, посмотрела на меня свысока и сказала, что у тебя теперь «всё серьёзно», что у тебя есть девушка, и чтобы я не мешала твоей «новой жизни»!
Она почти не дышала, её грудь тяжело вздымалась. Я сидел, парализованный, чувствуя, как по мне растекается ледяная волна. Всё. Всё встало на свои места. Все эти годы. Вся моя обида, вся её злость… Всё это оказалось построено на лжи. Лжи моей собственной матери.
– Ника, – мои губы с трудом выговорили это имя, которое я не произносил вслух много лет. – Я… я не знаю, о чём ты говоришь. Никакой девушки у меня не было. Я в госпитале был после ранения. Боялся тебе сказать, что могу инвалидом остаться.
Я видел, как её глаза расширились от недоверия.
– Но… твоя мать… – прошептала она.
– Моя мать соврала, – отрезал я. – Она никогда ничего мне не передавала. Ни о твоём визите, ни о… – я с трудом выговорил, – …о ребёнке. Я вернулся, а ты уже была с другим. Она сказала мне, что ты нашла другого, пока я был на службе, и родила от него.
Мы смотрели друг на друга через пропасть, которая столько лет была между нами. Пропасть, которую намеренно вырыла моя мать, специально, чтобы развести нас.
В палате повисла тяжёлая, оглушительная тишина, в которой было слышно лишь прерывистое дыхание Вероники и приглушённое напевание Алёнки, всё ещё закрывавшей уши.
Глава 18
Не помню, как мы доехали от больницы до маминого дома. В ушах стоял оглушительный гул, заглушающий всё – и щебет Алёнки на заднем сиденье, и шум города за стеклом. Я смотрел на дорогу, но не видел её. Перед глазами проплывали другие картины. Мама, заваривающая мне чай после того, как я вернулся из госпиталя.
Её сочувствующий взгляд, когда она говорила: «Забудь её, Артём. Она тебя недостойна. Она уже с другим».
И я верил. Верил, потому что не мог даже представить, что самый близкий человек может вот так, холодно и расчётливо, перечеркнуть чужую жизнь.
Всё это время. Все эти годы я жил с обидой и болью, считая себя преданным, брошенным. А Вероника… она просто поверила. Поверила той, кого считала самой близкой мне человеком. И молчала. Рожала одна, растила нашу дочь одна, сражалась с собственной матерью, ненавидящей меня, а я в это время купался в жалости к себе и злился на неё за её «измену».
Руки сами сжали руль до боли. Я чувствовал, как по телу растекается ледяная ярость, заставляя сердце биться с бешеной частотой, а разум становится чистым и острым, как лезвие.
– Папа, куда мы едем? – раздался сзади тоненький голосок.
Я вздрогнул, вырванный из своего мрачного ступора. Глянул в зеркало заднего вида. Алёнка смотрела на меня своими большими, ясными глазами.
– К бабушке, – голос мой прозвучал хрипло. – Но ненадолго. Ты подождёшь меня в машине, хорошо?
– А почему я не могу с тобой?
– Потому что у нас… с бабушкой взрослый разговор. Скучный. Ты лучше здесь посиди, с пони поиграй.
Она не стала спорить, приняв это как данность. Её детское восприятие ещё не умело улавливать подводные течения взрослой лжи и ненависти.
Подъехав к знакомому дому, я заглушил двигатель. Сердце гулко стучало в груди. Я вышел, щёлкнул замком, оставив Алёнку в салоне, и широкими, решительными шагами направился к калитке.
Как только я вошёл во двор, на крыльце появилась она. Моя мать. Лидия Волкова. В фартуке, с приветливой доброй улыбкой.
– Артём! Сынок! А я тебя и не ждала. Что так неожиданно? – её голос звучал так же тепло и заботливо, как всегда. Этот голос когда-то утешал меня в детстве. Теперь он резал слух, как наждак.
Она присмотрелась ко мне поближе, и её взгляд упал на полосу засохшей крови на виске – последствие вчерашнего пожара.
– Ой, а это что у тебя? Садина? – в её глазах вспыхнула тревога. Настоящая, материнская.
– Пожар тушил, – коротко бросил я, останавливаясь перед ней в двух шагах. Всё внутри меня напряглось. – Девочку из огня спас. И её мать.
Мать ахнула, поднесла руку к губам.
– Господи, Артём! Я же тебе говорила – поменяй работу! Мало тебе того ранения, так ты теперь ещё и в огне себя не жалеешь!
Она говорила, а я смотрел на неё, пытаясь разглядеть в этих знакомых чертах то чудовище, что разрушило три жизни. И не видел. Видел только свою вечно беспокоящуюся мать.
– И знаешь, мать, какую девочку я спас? – перебил я её суетливую речь.
Она тут же замолчала, уставившись на меня. Улыбка медленно сползла с её лица, уступая место настороженности.
– Представляешь, я свою дочь спас. И Веронику.
Эффект был мгновенным. Она застыла, будто её окатили ледяной водой. Глаза расширились, в них мелькнул испуг. Но уже через секунду она взяла себя в руки, сделав вид, что не поняла.
– Что ты такое говоришь, Артём? О какой дочери?
– Тебе лучше знать, мама, что я говорю, – я сделал шаг вперёд, заставляя её инстинктивно отступить к порогу. – Ты от собственной внучки отказалась. Мне наврала. Скажи ты мне тогда правду, моя дочь не росла бы без отца. Я просто не могу понять… зачем? Скажи, зачем? Ты настолько Веронику ненавидела?
Лидия Петровна выпрямилась. На её лице появилось оскорблённое выражение, которое я видел уже тысячу раз, когда она пыталась вывернуться из неприятной ситуации.
– Я вообще не понимаю, о чём ты! То, что ты был на войне, а эта твоя Вероника с другими таскалась! Ты знаешь, какие про их семью слухи ходили? Что отчим её за деньги сдаёт, а мать совсем помешалась! Ты хотел себе такую родню? Я – нет! Да и ребёнок – неизвестно чей…
Она не успела договорить. Что-то во мне сорвалось с цепи. Низкий рык вырвался из груди:
– НЕ ЧЕЙ-ТО! ЭТО МОЙ РЕБЁНОК! Я ЕЁ ОТЕЦ!
Я не узнал свой голос. Он был хриплым, полным такой боли и ярости, что даже она отпрянула, испугавшись по-настояшему.
– А ты лишила меня этого! Ты отняла у меня пять лет жизни моей дочери! И всё только потому, что тебя кто-то что-то сказал?! Я тебя не понимаю! Не ожидал!
Я стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. Передо мной была не мать, а чужой, страшный человек, который одним своим решением искалечил несколько судеб. И в её испуганных, бегающих глазах я не видел ни капли раскаяния. Только страх разоблачения и упрямое желание стоять на своём.
Я развернулся и пошёл прочь. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. Я не видел ничего вокруг, только размытые контуры машины, где ждала Алёнка.
– Сынок! Постой! – её пронзительный голос, настиг меня. – Ну с чего ты взял, что она твоя?! Это опять тебе Вероника напела что-то! Мужик наверно бросил, а тут ты, вот она и наплела тебе!
Я резко развернулся. Бешенство, чёрное и густое, подступило к горлу. Я сам испугался его силы, но остановиться уже не мог.
– Ты бессовестная, – выдохнул я. – Ты ни черта не знаешь, а готова вылить тонну говна, лишь бы не признать свою вину? Ты сейчас пробила дно. Не смей больше никогда говорить такое про Веронику. Она намного лучше и чище, чем ты думаешь.
Я видел, как она попятилась от моего взгляда.
– А если сомневаешься, моя ли это дочь, то смотри!
Я широким шагом подошёл к машине, рывком открыл дверь со стороны Алёнки. Она смотрела на меня большими испуганными глазами.
– Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, – пробормотал я, беря её на руки. Она инстинктивно обвила мою шею маленькими ручками, прижалась ко мне всем телом, пряча лицо у меня на плече.
Я повернулся к матери, держа на руках нашу с Вероникой дочь.
– Смотри, мама. Ну? И ты хочешь сказать, что она не моя?
Мать стояла, открыв рот. Её взгляд метался от моего лица к лицу Алёнки, впитывая то самое сходство, которое я уже видел. На лице появилась искренняя растерянность.
– Тёма, я не… – прошептала она.
– Не знала? – безжалостно перебил я. – Ты не знала, но продолжала утверждать. Из-за тебя я бросил Нику. Не увидел, как родилась моя дочь. Да я пять лет жил с чувством, что меня предали! Зато теперь ужасной родни нет, которая бы порочила твою безупречную репутацию!
Она бессильно взмахнула рукой, стараясь сохранить остатки достоинства. – Прекрати, Артём, ребёнка пугаешь.
Я замолчал, понимая, что Алёне не надо это всё слушать.
Мать перевела взгляд на Алёнку, пытаясь натянуть на лицо подобие ласковой улыбки. – Солнышко, как тебя зовут?
– Не надо, мама, – глухо сказал я.
Но Алёнка, доверчивая и не понимающая подтекста, тихо ответила:
– Меня зовут Алёна Назарова.
– Алёнушка, какое красивое имя, – голос матери стал ласковым. – Пойдёшь ко мне чай пить? С вареньем.
Алёнка испуганно покачала головой и крепче прижалась ко мне. Может, и правда, мама внезапно всё осознала, вот только я не научился так быстро переобуваться.
– Не думаю, что она вообще когда-нибудь захочет к тебе пойти, – сказал я с ледяной уверенностью. – Так же, как и Вероника. И да, мам, хочешь ты этого или нет, но я женюсь на Веронике. И Алёнку усыновлю. Стану ей настоящим папой официально.
Я видел, как с её лица окончательно слетела всякая маска, осталась лишь бледная, стареющая женщина, расстроенная, раздавленная от осознания своего поступка. Очень хотелось верить, что она всё-таки осознала, а не играла на публику.
– А на свадьбу не приходи, – закончил я, поворачиваясь к машине. – Не хочу тебя там видеть.
Я усадил Алёнку на место, пристегнул ремень, поймал её испуганный взгляд и провёл рукой по её волосам. – Всё хорошо, Алён. Не переживай, тебя никто не тронет и не обидит пока с тобой я.
Захлопнув дверь, я обошёл машину, не глядя на одинокую фигуру рядом с машиной. Я сел за руль, завёл двигатель и тронулся с места. В зеркале заднего вида она ещё стояла, маленькая и беспомощная, но у меня сейчас не было для неё ни капли жалости. Только тихая, холодная пустота. Может, когда-нибудь спустя месяцы я смогу её простить, но не сейчас.
Глава 19
Мы ехали в молчании. Я всё ещё чувствовал во рту горький привкус ярости и предательства. Сжав руль, я смотрел на дорогу, но видел лишь бледное, испуганное лицо матери. И маленькую фигурку Алёнки, прижавшуюся ко мне, как к единственной защите.
– Папа? – тихий голосок вывел меня из оцепенения. – Мы поссорились с бабушкой?
Я глубоко вздохнул. – Взрослые иногда ссорятся, солнышко. Но это не твоя вина. Всё хорошо.
Она помолчала, а потом спросила с надеждой: – А мы сейчас поедем домой?
Её слова стали тем якорем, который вернул меня к реальности. К тому, что действительно важно. Дом. Наш дом. Который нужно сделать по-настоящему её домом.
– Домой, – твёрдо сказал я. – Но сначала заедем в магазин. Нужно купить обои для твоей комнаты. Ты же хотела звёздочки?
Её лицо просияло, и весь мой внутренний холод начал таять от этого света. Да, чёрт возьми, всё правильно. Вероника вернётся в дом, где всё будет готово для неё и для нашей дочери. Где не будет вранья. Где стены будут того цвета, который выберет она.
В строительном гипермаркете мы с Алёнкой затерялись среди бесконечных стеллажей с рулонами. Я чувствовал себя немного потерянным в этом море узоров и оттенков.
– Ну что, командир, – сказал я, останавливаясь перед отделом с детскими обоями. – Давай выбирать твоё будущее королевство.
Я показал на рулон с нежно-розовым фоном и милыми белыми зайчиками. – Смотри, какие симпатичные. И сердечки есть.
Алёнка внимательно посмотрела и… сморщила носик. – Фу, – сказала она с неподражаемой детской искренностью. – Пап, ну это для маленьких. И не все девочки розовый любят, ты знал?
Я не смог сдержать улыбку. В её тоне была такая взрослая, глубокомысленная снисходительность. – Не знал, – честно признался я. – Тогда какой?
Она серьёзно окинула взглядом стеллажи, её взгляд скользнул по обоям с принцессами, с цветочками, с радугами. И остановился на совершенно неожиданном варианте.
– Вот эти! – она уверенно ткнула пальчиком в рулон.
Это были светлые, серо-голубые обои, по которым летели гроздья ярко-жёлтых воздушных шаров. Никаких розовых зайчиков. Никаких сердечек. Было в этой картине что-то свободное и светлое.
– Жёлтый – это как солнышко, – объяснила она мне, видя моё замешательство. – А голубой – как небо. Я хочу просыпаться и видеть, как шарики летят в небе.
В этот момент я понял окончательно. Мне было плевать на любой тест ДНК. Эта девочка с её собственным, уникальным взглядом на мир, с её смелостью отказываться от банального «для девочек» – она была моей. Моей кровью, моим продолжением. Я видел в ней ту же самую упрямую независимость, что была и во мне.
– Знаешь, Алён, это прекрасный выбор, – сказал я, беря в руки тяжёлый рулон. – Совсем не как у всех. Очень по-взрослому.
Она взглянула на меня, и её лицо озарила такая яркая, восторженная улыбка, что всё внутри у меня перевернулось.
– Правда?! – она захлопала в ладоши и запрыгала на месте. – Ура-а-а! У меня будут шарики!
Я смотрел на неё, на маленькую девочку, которая искренне радовалась простым обоям, и чувствовал, как какая-то стальная уверенность наполняет меня. Всё, что я делаю – правильно. Бороться за Веронику. Защищать эту девочку. Даже если весь мир будет против.
Мы купили не только обои, но и плинтус, и краску для стола, чтобы перекрасить его в жёлтый цвет. Алёнка с важностью несла маленькую баночку с жёлтой краской, которую ей подал продавец.
В машине она не умолкала ни на секунду, рисуя в воображении, как будет выглядеть её комната. А я слушал и кивал, и впервые за этот день по-настоящему улыбался.
Мы уже подъезжали к дому, когда зазвонил телефон. На дисплее высветилось «Архип». Вздохнув, я нажал на громкую связь.
– Ну что, Волков? Как дела? На свободе ещё? – раздался его хриплый, немного ироничный голос.
– Пока да, – усмехнулся я. – Живой, здоровый. Вот с дочкой домой едем, ремонт делать будем.
В трубке наступила короткая пауза. – Дочкой?.. Значит, ты пока занят, – заключил Архип задумчиво.
– Ну да, немного неожиданно, но дай мне недельку, я тут всё разгребу и вернусь в строй. Или если что срочное – говори, посмотрю, что смогу сделать.
– Ладно, я сам, – отозвался Архип. – Просто надо съездить к заказчику на место, посмотреть объём работ. Если затянем – лишимся заказа, конкуренты на пятки наступают.
Я взглянул на Алёнку, которая увлечённо рисовала пальцем на стекле, потом на часы. Дела важные, бросать напарника не комильфо.
– Диктуй адрес, – коротко сказал я. – Заеду сейчас.
Бросив адрес в навигатор, я развернулся на ближайшем перекрёстке. Алёнка вопросительно посмотрела на меня.
– Небольшой крюк, командир. Поработаем немного.
Заказчик, мужик лет пятидесяти с дорогим телефоном в руке и вечно недовольным выражением лица, ждал нас у ворот частного дома. Пока мы с ним обсуждали план работ, замеры и материалы, Алёнка крутилась рядом, стараясь не мешать, но и не отходя далеко.
Он несколько раз бросал на неё быстрый взгляд. Как будто присматривался. – А это… не Вероники Назаровой дочка случайно? – спросил он, и в его голосе прозвучало неприятное, липкое любопытство.
Алёнка испуганно ахнула и тут же спряталась за мою ногу, ухватившись за штанину.
Я выпрямился во весь рост, положив руку на её голову. – Это моя дочь, – сказал я чётко и громко, чтобы не осталось вопросов. – Наша с Вероникой.
Мужик усмехнулся, и эта усмешка его мне не понравилась. Она была похабной. Чересчур. – Ах ты ж… Ну она тебе, я смотрю, хорошо мозги-то запудрила. Вероника-то. Шлялась тут по мужикам, а теперь на тебя, добряка, ребёнка повесила. Удачно вышло, да?
Всё хорошее настроение мгновенно испарилось. Его сменила знакомая, чёрная ярость. Та самая, что кипела у меня в груди всего час назад.
Я медленно повернулся к Алёнке, тихо сказал ей. – Алён, иди к машине. Подожди меня там.
Она послушно, не задавая вопросов, побежала к моей машине. Я проследил за ней взглядом, и, когда она отошла на достаточное расстояние, развернулся обратно.
Я подошёл к нему вплотную. Он был чуть ниже меня, но шире в плечах. Мне было плевать.
– Слушай сюда, мудила, – резко бросил ему. – Это мой ребёнок. Моя женщина. И твоя грязная пасть никогда, слышишь, НИКОГДА не должна больше открываться. Ты не имеешь права говорить о них. Понял? На первый и последний раз прощаю. Но если я ещё раз услышу хоть одно слово, хоть полслова… я тебе всю твою ухоженную рожу в асфальт вобью.
Он отшатнулся, его лицо покраснело от возмущения. – Ты что, охренел?! Из-за какой-то шалавы так…
Он недоговорил. Мой кулак со всей силой обрушился ему на лицо. Раздался глухой, сочный удар, он хрюкнул и попятился назад к стене, схватившись за нос, из которого уже текла кровь.
Я не стал ждать, не стал ничего объяснять. Я просто развернулся и пошёл к машине, бросив через плечо: – С говном не работаю.
Я сел за руль, завёл машину и выехал на улицу. Рука немного ныла, но на душе было странно спокойно. Я посмотрел на дочь. Алёнка смотрела на меня большими, серьёзными глазами.
– Всё нормально, солнышко, – сказал я. – Просто один очень невоспитанный дядя. Больше мы его не увидим.
Она кивнула, доверяя мне безоговорочно.
Глава 20
На следующее утро я проснулся с чётким планом действий. Нужно было превратить эту комнату в то самое небо с жёлтыми шарами, которое пообещал Алёнке. Пока она доедала завтрак, я начал выносить из бывшей гостевой комнаты всё лишнее и сдвигать мебель к центру.
– Командир, твоя задача – привести в боевой вид тот старый столик, – указал я на небольшой деревянный стол, который стоял в углу. – Купили же краску? Превращай его в солнышко.
Алёнка с важным видом принялась за дело, расстелив газеты и с усердием размазывая жёлтую краску по деревянной поверхности. Я в это время начал снимать старые обои, приготовил клей и уже собирался примерить первый рулон, как зазвенел домофон.
Через минуту в дверях стоял Архип. Лицо его было мрачным и неприветливым.
– Ну что, художник-оформитель, – бросил он, окидывая взглядом развороченную комнату и меня с рулеткой в руках. – Я смотрю, ты весело проводишь время.
– А что такое? – насторожился я, понимая, что разговор будет о вчерашнем заказчике.
– А то, что наш вчерашний клиент, по словам, которого ты его чуть ли не до полусмерти избил, и он чуть кровью не истёк и грозится заявление писать.
– И что? Пусть пишет, – пожал я плечами, возвращаясь к разметке стены. – Он сам первый полез оскорблениями. Я с ним общался вежливо и прежде чем ударить предупредил.
– Артём, я понимаю, у тебя нервы, но нельзя же всех подряд бить! – Архип раздражённо провёл рукой по бороде. – Такими манерами мы всех клиентов разгоним!
Я отложил рулетку и повернулся к нему лицом.
– Архип, эта сволочь начал говорить про Веронику, что она...– я понизил голос. – ...шалава и Алёну нагуляла. Про мою женщину ещё и при ребёнке. И ты хочешь, чтобы я стоял и слушал? Чтобы улыбался и кивал?
Архип замялся, понимание мелькнуло в его глазах.
– Ну… необязательно было сразу в морду давать.
– По-моему, очень даже обязательно, – твёрдо сказал я. – Короче, забей на этого придурка. Одним больше, одним меньше. А с говном лучше не связываться. Раздевайся и давай помогай, а то я один до вечера тут маяться буду.
Архип покачал головой, но скинул куртку и принялся закатывать рукава.
– Ладно, чёрт с тобой. Где тут твой клей?
Мы принялись за работу. Я отмерял и резал полотна, Архип намазывал их клеем. В комнате пахло свежей краской и обойным клеем. Алёнка увлечённо возилась со своим столиком, периодически подбегая посмотреть на наши успехи.
