Текст книги "Бывшие. Папина копия (СИ)"
Автор книги: Чарли Ви
Соавторы: Ульяна Краш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Она полезла в карман за телефоном, её руки тряслись. В этот момент из того же коридора справа выскочила Алёнка. Увидев меня, её лицо просветлело.
– Папа! – радостно крикнула она и бросилась ко мне.
Всё произошло за секунды. Мария Фёдоровна с воплем кинулась её отнимать. Я, на чистейшем инстинкте, подхватил девочку на руки, резко развернулся и рванул к выходу. Сердце колотилось где-то в горле. Я не думал, не соображал. Я просто бежал.
– Стой! Верни! Верни её! – сзади нёсся истеричный крик Марии Фёдоровны.
Я влетел в машину, усадил Алёнку на пассажирское сиденье, сам запрыгнул за руль. Захлопнул дверь перед самым носом, Марии Фёдоровны, та била кулаками по стеклу, её перекошенное лицо было страшным.
– Отпусти! Маньяк! Люди, помогите!
Я резко включил передачу и с визгом шин рванул с места. Машина дёрнулась и понеслась по тёмной улице. Только отъехав на приличное расстояние, я рискнул посмотреть на маленькую пассажирку.
Алёнка сидела, пристёгнутая, и смотрела на меня огромными глазами. Но не со страхом, а как будто растеряно.
– Бабуля... она будет ругаться, – тихо сказала она.
Я сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках. Что я наделал? Я только что похитил ребёнка. Но отступать было поздно.
– Всё будет хорошо, – хрипло сказал я, больше убеждая себя. – Всё будет хорошо. Я обещаю.
Глава 11
«Всё будет хорошо». Слова повисли в салоне машины пустой, глупой фразой. От них пахло дешёвым оптимизмом и моей собственной паникой. Хорошо? Я только что вырвал ребёнка из рук бабушки на глазах у полусотни свидетелей. Я был теперь не пожарным-спасателем, а похитителем. По всем статьям.
Я глянул в зеркало заднего вида. Никто не преследовал. Пока. Но в голове уже стоял вой сирены. Не пожарной, а милицейской.
Алёнка сидела смирно, маленькие ручки сжали ремень безопасности. Она смотрела на меня не с испугом, а с вопросом. Большим, детским, непонимающим вопросом.
– Бабуля... она будет очень ругаться, – повторила она ещё тише.
– Ничего, – я сглотнул ком в горле, пытаясь сделать голос спокойным. – Я с ней потом поговорю. Всё объясню.
– А куда мы едем? К маме?
От этого вопроса у меня свело желудок. К маме. Которая лежит в реанимации и не знает, что её дочь похитили.
– Нет, солнышко. Мама ещё в больнице. Она болеет. Мы... мы поедем к моему другу. Он хороший. У него безопасно.
Мысль везти её к себе в квартиру, которая была первым местом для обыска, казалась самоубийственной. Оставался один вариант – Архип. Плохой вариант. Очень плохой. Втягивать друга в это дерьмо... Но выбора не было. Как на войне – когда прикрыть спину некому, кроме такого же солдата.
Я набрал его номер по громкой связи.
– Слушай, – начал я, не дав ему вставить и слова. – У меня ЧП. Серьёзное. Мне нужно к тебе. С одним... пассажиром. Только до утра.
В трубке повисла секундная пауза. Я представлял, как он замирает, оценивая масштаб катастрофы по моему тону.
– «Пассажиру» сколько лет? – спросил Архип без эмоций.
– Пять.
– Блядь, Волков, – тихо выругался он. – Ты чего удумал?
– Объясню всё. Впустишь?
– Жду, – он бросил это коротко и положил трубку. Без упрёков, без вопросов. За это я его и ценил.
Через двадцать минут я зарулил к его дому. Архип жил в частном секторе, в небольшом, но крепком доме за высоким забором. Идеальное укрытие на ночь.
Он уже ждал у ворот, руки в бока, лицо непроницаемое. Я вытащил Алёну из машины. Она прижалась ко мне, с опаской глядя на незнакомого большого дядю.
– Это Архип, – сказал я ей. – Он друг.
Архип кивнул ей, его суровое лицо смягчилось на долю секунды.
– Ну заходите, гости дорогие, – он отступил, пропуская нас внутрь.
В доме пахло кофе и мужским одиночеством. Чисто, но без женской руки. Ещё одна жертва отношений на расстоянии.
– Только до утра, – сразу же сказал я, пока Архип запирал дверь. – С первыми лучами солнца едем в частную клинику. Делать тест ДНК.
Архип повернулся, упёрся в меня взглядом.
– И что, этот твой тест оправдает то, что ты ребёнка у бабушки украл? – спросил он без обиняков.
– Я не украл! Я... забрал, – попытался я оправдаться, но звучало это жалко.
– Расскажешь это ментам, – хмыкнул Архип. – Ладно, дело сделано. Значит, так. Утром – в клинику. А сейчас ей надо поесть и спать. Иди на кухню, грей, что найдёшь. Я постелю ей на диване.
Пока я разогревал на скорую руку пельмени, Алёна сидела на кухонном стуле и испуганно озиралась по сторонам.
– Бабуля, наверно, сильно волнуется, – тонким голоском сказала Алёнка, а для меня её слова прозвучали упрёком.
У меня сжалось сердце. Она была права. Я был эгоистичным чудовищем.
– Всё будет хорошо, – снова автоматически сказал я, ставя перед ней тарелку. – Завтра я тебя к бабушке отвезу. Просто я подумал, что тебе здесь будет лучше, чем в церкви. Извини, если был не прав.
– Да, здесь хорошо, – согласилась она, рассуждая со взрослыми интонациями в голосе. – Там я с бабушкой спала ,а она храпит ночью. А здесь, где я спать буду? С тобой?
Я покачал головой.
– Нет, на диване будешь спать. Одна. Чтобы выспалась, и никто тебе не мешал. Устроит?
Она кивнула, немного успокоившись.
Алёна почти не ела. Я уложил её на диван, который Архип застелил свежим бельём. Заснула малышка почти мгновенно, обессиленная стрессом. Я сидел рядом и смотрел на неё. На её детское лицо, на длинные тёмные реснички. Как бы мне ни хотелось привязываться к девочке, сколько я себе не говорил, что она может быть не моей, всё равно что-то внутри настойчиво твердило, что моя. Я видел в ней родные, любимые черты. Она мне напоминала и Веронику, и мою маму. Столько всего намешано было в чертах. В такие моменты я готов был поверить и в связь рода, и в память поколений, и в интуицию. И если завтра всё подтвердится, то честно поверю во всю эту мистическую хрень.
Архип подошёл, протянул мне банку пива.
– Ну, герой, рассказывай, что за бред ты удумал.
Я встал, отпил. Мы ушли в кухню, чтобы не мешать Алёне спать. И там я выложил ему всё. Про церковь, про ложь Марии Фёдоровны, про то, как Алёна сама бросилась ко мне.
Архип слушал, хмурясь.
– Дурь редкостная, – заключил он, когда я закончил. – Но... в какой-то степени понятная. Ладно, спи. Завтра рано разбужу. Надеюсь, ночью менты не нагрянут.
Я кивнул. Чувство вины глодало меня изнутри. Но отступать было поздно. Только вперёд. К правде, какой бы горькой она ни была.
Глава 12
Рассвет я встретил в полной тишине, не сомкнув глаз всю ночь, ворочаясь на жёстком полу в гостиной Архипа. Каждый скрип дома, каждый шорох за окном заставлял сердце бешено колотиться – мерещились сирены и стук в дверь. Алёнка же, измученная пережитым днём, спала как убитая, укутавшись в одеяло на диване.
Архип пришёл будить меня ещё затемно, молча сунув в руки кружку чёрного кофе, от которого свело зубы. – Поезжайте, пока весь город не встал на уши, – буркнул он, глядя в запотевшее окно. – И телефон не выключай. На всякий пожарный.
Алёнка проснулась сразу же. Выпила кружку молока и принялась самостоятельно одеваться. Она молча позволила мне помочь ей надеть куртку, молча взяла за руку и пошла к машине. Её молчание было хуже любых упрёков. Оно давило грузом совершённого мной безумия.
Дорога в частную клинику была напряжённой. Город только просыпался, на улицах было пустынно, и я ловил себя на том, что постоянно смотрю на Алёну.
– Слушай, зайка, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Нам нужно ненадолго заехать в одно место. В больницу, но не к маме. Сдать специальные анализы.
Она повернула ко мне испуганное лицо. В её глазах читался животный страх ребёнка, который уже хлебнул больничного ужаса.
– Анализы? Это... как укол? Это будет больно? – её голосок дрогнул.
– Нет, нет, совсем не больно! – поспешил я успокоить, ненавидя себя за эту ложь. Я не знал, больно или нет. – Просто... возьмут немного слюны. Поиграют с тобой в такую игру. Как когда зубки чистишь, только и всего.
Она смотрела на меня с недоверием, её пальчики сжали край сиденья.
– Обещай, – тихо, но очень серьёзно сказала она. – Обещай, что если я не буду плакать, ты сразу же отвезёшь меня к маме. Я очень хочу к маме. Она одна там.
Это «она одна там» вонзилось мне в сердце острее ножа. Я не мог ей этого обещать. Я не знал, как встретит нас Вероника, пустят ли нас к ней. Но видеть слёзы в этих глазах, полных доверия, я был не в силах.
– Обещаю, – выдохнул я, чувствуя, как предаю и её, и себя. – Чуть только закончим, сразу к маме. Слово пожарного.
Клиника оказалась стерильным, сияющим хромом и стеклом заведением, где пахло дорогими лекарствами и деньгами. Здесь лечились те, у кого не было времени болеть в обычных больницах. Я быстро оплатил тест, заполняя бумаги дрожащей рукой. В графе «отец» я поставил свою подпись, и каждый росчерк пера казался шагом в пропасть.
Сама процедура заняла меньше минуты. Добрая медсестра с лёгкостью уговорила Алёну открыть рот и провела стерильной палочкой по внутренней стороне её щёки. Девочка сидела смирно, сжав мою ладонь так, что кости хрустели, и смотрела в потолок, героически сдерживая дрожь.
– Умничка! – улыбнулась медсестра, вручая ей леденец на палочке. – Всё, свободна. Результаты будут через три рабочих дня.
Три дня. Они тянулись передо мной, как три года каторги.
– Теперь к маме? – спросила Алёна, с надеждой глядя на меня.
– Теперь к маме, – кивнул я.
Дорога до городской больницы пролетела в молчаливом оцепенении. Я не помнил, как вёл машину, как парковался. Мозг отказывался думать о том, что будет дальше.
У поста дежурной медсестры в отделении нас ждал первый барьер. Суровая женщина в возрасте даже слушать не захотела.
– Посещения категорически запрещены! У больной реанимационный режим! Вы что, правил не понимаете? – она смотрела на нас поверх очков, как на нарушителей спокойствия.
– Да вы посмотрите на неё! – я пытался говорить убедительно. – Это же её дочь! Они вместе из огня выбрались! Мать и дочь! Пять минут, я вас умоляю!
– Правила для всех одни! – медсестра была непреклонна, как скала. – Никаких исключений!
И тут неожиданно моя тихая, застенчивая Алёнка, которая всего боялась, вдруг разрыдалась. Но не тихо, а громко, на всё больничное отделение , с надрывом, которого я от неё никак не ожидал.
– Я маму давно не видела-а-а! Она наверно умерла-а-а! Раз вы меня не пускаете-е-е к ней-е-е!
Она рыдала так искренне и горько, что у меня у самого сжалось горло. Слёзы блестели в её глазах, она смотрела на медсестру глазами, полными настоящей детской трагедии. И эта игра, если это была игра, сработала безотказно. Медсестра дрогнула. Её строгое лицо смягчилось, она тяжело вздохнула, оглянулась по пустому коридору.
– Ладно, чёрт с вами... – проворчала она. – Только на пять минут! Тихо себя ведите! И чтобы я вас больше не видела!
Она отперла дверь с таким видом, будто совершала тяжкое преступление. Провела до палаты.
Мы вошли. Палата была полутёмной, пахло лекарствами. Вероника лежала бледная, под капельницей, но глаза её были открыты и полны тревоги. Увидев в дверях Алёнку, она даже приподнялась на кровати, мониторы рядом запищали тревожно.
– Доченька моя! Родная! – её хриплый, сиплый шёпот был наполнен таким безумным облегчением и любовью, что у мне стало неловко, что я пытаюсь, пусть хоть и скрытно, бороться за Алёну.
Алёнка бросилась к ней, обвила руками шею, прижалась всем телом. Вероника гладила её по волосам, целовала в макушку, прижимала к себе, будто боялась, что ребёнка снова вырвут из её рук. Это была картина такого искреннего, настоящего материнства, что мне стало стыдно за все свои сомнения.
А потом её взгляд, влажный от слёз, медленно пополз вверх, через моё плечо, и встретился с моим. И вся нежность, всё облегчение в её глазах мгновенно испарились, сменившись ледяной, беспощадной яростью. В них горел огонь, который был пострашнее вчерашнего пожара.
– Кто... – её голос прозвучал тихо, но с такой силой ненависти, что по коже побежали мурашки. – Кто тебе дал право похищать мою дочь?
Глава 13
Ночь была бесконечной. Каждый писк аппаратуры, каждый шаг за дверью заставлял меня вздрагивать. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как тревога разъедает меня изнутри, словно едкий дым. Голос матери в телефонной трубке всё ещё звучал в ушах, истеричный и надрывный: «Он украл её! Просто увёз! Этот ненормальный похитил Алёнку!»
Половина меня, отвечающая за рассудок, кричала: «Звони в полицию! Немедленно!» Но другая половина медлила. Где-то в глубине души теплилась слабая, упрямая надежда. Он не мог. Не мог так измениться. Не мог тот парень, который когда-то спас бездомного щенка, когда мы ещё встречались, мог похитить ребёнка. Может он и бессовестный и бабник, но никак не маньяк. Не верилось. Не хотелось верить в то, что он способен похитить ребёнка.
Я ждала. Ждала его звонка, ждала, что дверь откроется и он войдёт с Алёнкой на руках, найдя какое-нибудь разумное, пусть и безумное, объяснение своему поступку.
Ночь прошла в напряжении.
И когда утром дверь действительно открылась, и я увидела в проёме маленькую фигурку дочери, сначала не поверила своим глазам. А когда поверила, всё внутри оборвалось и затем рухнуло – камень тревоги с грохотом упал на дно. Облегчение было таким острым, что слёзы выступили на глазах. Она жива, она здесь, я могу её обнять. А за спиной дочери увидела и причину своей бессонной ночи. Артёма стоял, не опуская упрямого взгляда.
Я прижала к себе Алёнку, впитывая её тепло, целуя её волосы, и чувствовала, как по мне расползается ледяная дрожь ярости. Подняв глаза на него, я выплеснула её всю, всю свою ночную боль и страх.
– Кто тебе дал право похищать мою дочь? – прошипела я.
Он стоял, сжав кулаки, его лицо было напряжённой маской. – Я не похищал! Я... я забрал её оттуда! Хотел как лучше! Ты хоть знаешь, где твоя мать её поселила? В Доме молитвы! В церкви! Ты думаешь, для ребёнка после пожара это нормальные условия?
– Всё равно ты не имел права её красть! – голос мой сорвался, в горле встал ком. – Ты напугал её! Ты напугал меня!
И тут маленькие ладошки мягко прикоснулись к моим щекам, заставляя меня замолчать. Алёнка смотрела на меня своими огромными, серьёзными глазами.
– Мама, не ругайся, – тихо сказала она. – Артём хороший. Он тебя спас. И меня тоже спас. Из огня. Он ничего плохого не сделал. Бабушка сильно ругалась.
Её слова, по-детски чистые и искренние, прозвучали лучше любой защитной речи адвоката. Я смотрела на её чистое, доверчивое лицо, потом на его – уставшее, с повязкой на лбу, с тем самыми глазами, которые когда-то смотрели на меня с любовью.
Осознание накрыло меня волной, холодной и отрезвляющей. Он спас нас. Обеих. Вынес из ада. А я... я за всё это время не нашла в себе сил даже поблагодарить его.
Я закрыла глаза, чувствуя, как гнев уступает место горькому, сложному чувству стыда и какой-то невыносимой тяжести на душе. В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным писком аппаратуры.
Тишина в палате стала густой, тяжёлой, как одеяло. Я всё ещё чувствовала на своих щеках прикосновение маленьких ладошек Алёнки. Её слова эхом отдавались в моих ушах: «Он тебя спас. И меня тоже».
Я открыла глаза. Артём стоял всё так же, но напряжение в его плечах немного спало.
Алёнка, почувствовав, что гроза миновала, уткнулась носом мне в плечо и прошептала: – Мама, а можно он с нами побудет? А то бабуля опять будет ворчать.
«Бабуля». Мысль о матери снова заставила меня сжаться внутри. Она звонила мне полночи, рыдая в трубку, называя Артёма маньяком, угрожая полицией. А теперь дочь просит, чтобы он остался.
Я медленно выдохнула, провела пальцами по мягким волосам дочери. – Ты... – мой голос всё ещё звучал хрипло. – Зачем ты забрал её?
– Мы съездили в больницу. Я заказал тест ДНК.
– Тест? – повторила шёпотом.
Ну вот и пришёл конец всему спектаклю и всей моей лжи. Теперь он узнает. И в какой-то степени я даже была этому рада.
Он кивнул, коротко и чётко. – Сделал. В частной клинике. Результат через три дня.
Три дня. Всего три дня, и он узнает правду, которую я скрывала пять лет.
– Мама там... в церкви... ей действительно плохо? – тихо спросила я, глядя в сторону окна.
Артём усмехнулся, но беззлобно. – Твоя мать? С ней всё в порядке. Она могла бы и медведя загнать на дерево. Просто... – он запнулся, подбирая слова. – Просто там не место для ребёнка после такого шока. Чужие стены, чужие люди. Ей нужен покой. И свои игрушки.
У меня сжалось сердце. Я вспомнила её плюшевого мишку, который, наверное, сгорел. Весь её маленький и привычный мир сгорел.
– Я не хотел пугать её, – его голос прозвучал тише. – И тебя тоже. Просто... я не мог оставить её там. Не мог.
Я посмотрела на Алёнку. Она прижалась к моему плечу, уставшая от переживаний. Её дыхание было ровным и спокойным. Рядом со мной. В безопасности.
– Спасибо, – прошептала я. Глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слёзы не ярости, а странного, болезненного облегчения. – Спасибо, что спас её. И меня.
Артём молча кивнул. В его глазах что-то дрогнуло – та самая старая боль, знакомая и моя собственная.
В дверь постучали. Вошла медсестра, та самая, суровая. – Пять минут вышли. Посетителям пора. Больной нужен покой.
Артём снова стал собранным и немного отстранённым. – Ладно. Я... я приду завтра. А Алёну, если разрешишь, я бы хотел забрать к себе. Чтобы она жила в нормальных условиях, пока ты в больнице.
– Хорошо, – сказала я. Просто потому, что не могла сказать иначе. Я всё ещё чувствовала вину перед дочерью за то, что лишила её отца.
Представила себе, какой скандал предстоит выдержать, когда мама узнает о моём решении. Невольно вздрогнула. Артём подошёл, позвал Алёну. Она расцеловала меня в щёки и бесстрашно пошла к нему на руки.
Она доверяла ему. И для меня это было так странно и удивительно. Алёна боялась чужих мужчин. Панически боялась. Удивительно, что она вообще во время пожара к незнакомцу на руки пошла, а не забилась под кровать. Это была основная причина, почему я до сих пор была одна. Она не принимала ни одного мужчину, кто ухаживал за мной. А к Артему пошла, будто интуитивно чувствовала, что он её отец.
Дверь за ними захлопнулась. Я с сожалением выдохнула. Как же мне хотелось сейчас сбежать из больницы, быть рядом с дочерью, идти вместе с ними. Но врач сегодня сказал, что мне здесь лежать как минимум ещё десять дней.
Глава 14
Дверь больницы захлопнулась за мной, отсекая стерильный больничный мир. Я остановился на ступеньках, подставив лицо холодному утреннему воздуху, и сделал глубокий вдох. И почувствовал нечто, чего не было со мной очень давно. Лёгкость. Ощущение, будто с плеч свалилась бетонная плита, которую я таскал последние дни.
Вероника не сказала «да». Она не бросилась мне на шею с признаниями. Но она не стала отрицать. Она разрешила забрать Алёнку. Своим молчаливым согласием она подтвердила то, во что я уже поверил всем нутром. Эта хрупкая, испуганная девочка на моих руках – моя кровь. Моя дочь.
Я посмотрел на Алёнку. Она уютно устроилась у меня на руках, играя с молнией на моей куртке.
– Ну что, командир, – сказал я бодро. – Поехали домой? Будем обустраивать тебе штаб?
Она кивнула, прижалась щёчкой к моей груди.
– А можно мне комнату с обоями в звёздочках?
– Можно всё, – ответил я. В этот момент я был готов подарить ей целое небо, усыпанное звёздами. – Сначала заедем в магазин. Купим тебе всё, что нужно. Одежду, игрушки, эти... звёздочки.
Дорога до магазина была не поездкой, а настоящим путешествием. Я вёл машину одной рукой, а другой держал её маленькую ладонь, и на душе было так светло и спокойно, будто я не по разбитой городской дороге ехал, а плыл по безмятежному озеру.
В детском отделе я чувствовал себя слоном в посудной лавке, но Алёнка стала моим гидом. Она серьёзно рассматривала платья, трогала ткани, выбрала себе пижаму с единорогами. Я лишь кивал и складывал всё в корзину, не глядя на ценники. Глядя в её большие синие глаза, я таял и не мог сказать нет. Впервые в жизни деньги не имели значения. Имела значение только она – эта маленькая девочка, сующая мне в руки розового плюшевого пони. Поэтому к кассе мы подъехали с двумя тележками.
– А это папе, – заявила она, протягивая мне игрушечную пожарную машину.
Меня будто током ударило. «Папе». Не «тебе», а «папе». Она сказала это так естественно, будто всегда это знала.
– Спасибо, – я осторожно взял машинку. – Будем вместе тушить пожары.
На кассе женщина-кассир умильно улыбнулась. – Дочка? Очень на вас похожа.
Я посмотрел на наше отражение в тёмном стекле витрины. И правда. Хоть волосы у неё были светлые, но что-то в её лице было похоже, то ли упрямый подбородок, то ли брови так же хмурила. Как я раньше не видел этого?
– Да, – ответил я, и это короткое слово наполнило меня гордостью. – Моя дочь.
А потом мы поехали ко мне. Моя некогда аскетичная холостяцкая берлога с минимумом мебели и голыми стенами вдруг показалась до жути безликой и безжизненной. Но мы с Алёнкой тут же принялись это исправлять. На диване важно устроился розовый плюшевый пони, на кухонном столе красовалась новая ярко-жёлтая чашка, а воздух медленно пропитывался сладковатым ароматом детских духов – Алёнка щедро попшикала ими и на себя, и на пони, и на новых кукол.
Под кукольное царство я отвёл целый угол в бывшей гостевой спальне. Теперь это была её комната. В голове тут же начал складываться план: кровать-замок с горкой, письменный стол у окна, стеллажи для книг и, конечно, огромный сундук для игрушек.
В этот момент маленькая ручка потянула меня за край футболки, заставляя оторваться от планов. – Папа, а можно помыться?
Не знаю, когда моё сердце перестанет заходиться странной смесью восторга и лёгкой паники от этого слова – «папа». В такие мгновения я буквально таю, превращаясь в подобие розовой лужицы, готовой на любые подвиги ради этой малышки.
– Конечно, можно, – ответил мягко. – Ты сама справишься? Или помочь?
Алёнка гордо подняла подбородок, и в её глазах вспыхнула искра самостоятельности. – Конечно, сама! Я же уже большая!
Я набрал ванну тёплой воды, добавив пены с запахом клубники. Стоя за дверью и прислушиваясь к довольному похлюпыванию и нестройному напеванию из-за неё, и ловил себя на мысли, что улыбаюсь как полный идиот.
Когда Алёнка позвала меня, я закутал её в огромное банное полотенце. Её мокрые светлые пряди прилипли к щекам, а глаза сияли от удовольствия. Этот простой, бытовой момент казался мне самым большим чудом в жизни.
– Ну что, готова к расчёсыванию, принцесса? – спросил я, беря в руки детскую расчёску с широкими зубьями.
Она кивнула и уселась на табуретку передо мной, выпрямив спину с комичной важностью. Я начал осторожно распутывать влажные пряди, боясь сделать ей хоть малейшую боль. Под подушечками пальцев я чувствовал тёплую, живую кожу головы. Моей дочери.
Счастье, тёплое и густое, как та самая пена в ванне, переполняло меня. Но на его дне, как холодный камень, лежал старый, нерешённый вопрос. Он поднимался из глубины каждый раз, когда я смотрел на её профиль, так похожий на Вероникин, или ловил её взгляд, в котором читалась моя собственная упрямость.
Почему, Ника? – билось в такт расчёске в моей голове. – Что заставило тебя молчать? Что я сделал не так?
Я помнил наши последние дни перед моим отъездом. Да, были споры. Я был одержим идеей заработать, обеспечить нам будущее. Может, слишком давил? Говорил, что не хочу, чтобы мы жили в съёмной квартире, чтобы наши дети росли в нужде. Может, она восприняла это как неверие в наши силы? Но даже если так... скрыть беременность? Родить и не сказать ни слова?
Алёнка поёжилась.
– Пап, ты сильно тянешь.
– Прости, солнышко, – я смягчил движения, снова погружаясь в свои мысли.
А ведь её мать, Мария Фёдоровна, всегда была против меня. Считала меня неподходящим парнем для своей дочери – простой парень из рабочей семьи, без блестящих перспектив. Могла ли она повлиять? Но чтобы так... солгать о том, что у меня есть другая?
Я отложил расчёску. Волосы Алёнки были почти сухими и лежали ровными шелковистыми волнами.
– Всё, красавица. Иди, надевай пижаму.
Она спрыгнула с табуретки и побежала в свою новую комнату. Я смотрел ей вслед, и в груди снова заныло. Эта маленькая девочка, такой светлый и чистый человечек, оказалась в центре бури взрослых обид, недомолвок. Что же такого случилось тогда, пять лет назад, что заставило Веронику принять это чудовищное решение? Скрыть от меня всё. Украсть у нас обоих эти пять лет. Этот вопрос, как незаживающая рана, саднил где-то глубоко внутри, напоминая, что счастье наше всё ещё висит на волоске прошлого.
Как только Веронику выпишут, я обязательно с ней поговорю. И на этот раз я не дам ей уйти от ответа. Не для того, чтобы упрекать. А чтобы, наконец, понять. Чтобы закрыть эту старую рану, которая, никогда не заживёт. Так, хотя бы сейчас я хотел понять, почему она так поступила со мной.
Глава 15
Уложив Алёну в её новую кровать с высоким бортиком, я опустился на колени рядом и открыл книгу сказок с яркими картинками, купленную сегодня в порыве отцовской заботы. Её глаза уже слипались, длинные ресницы трепетали, пытаясь побороть сон, но она упрямо тыкала пальчиком в страницу и требовала дочитать историю до конца.
– И жили они долго и счастливо, – закончил я почти шёпотом, закрыв книгу.
К этому моменту её дыхание уже стало ровным и глубоким, а щека плотно прижалась к мягкой шёрстке нового плюшевого пони. Я осторожно, чтобы не разбудить, поправил одеяло, укрывая её хрупкие плечики, и на мгновение замер, глядя на это спокойное, безмятежное личико, освещённое мягким светом ночника. Красивая девочка, всегда мечтал, что у меня будет такая дочь. Тяжело вздохнул и вышел из комнаты.
Неожиданно тишину квартиры прорезал резкий звонок в дверь. Сердце замерло, предчувствуя недоброе. Взглянув на светящиеся цифры электронных часов на приставке, я нахмурился: было без пятнадцати минут десять. Не самое лучшее время для визита гостей.
Медленно, с тяжёлым предчувствием, я подошёл к двери и заглянул в глазок. В тусклом свете коридорной лампы я увидел участкового – молодого парня, лет двадцати пяти. И за его спиной стояла Мария Фёдоровна.
Я открыл дверь.
– Артём Волков? – вежливо начал полицейский. Он держал в руке планшет. – На вас поступило заявление о похищении несовершеннолетней. Гражданка Назарова Мария Фёдоровна утверждает, что вы незаконно удерживаете её внучку, Алёну Назарову.
Я открыл рот, чтобы ответить, но Мария Фёдоровна, не в силах сдержаться, рванулась вперёд, её костлявый палец был направлен на меня, как кинжал. Она не кричала во весь голос, но её шёпот был пронзительным, шипящим и насквозь ядовитым:
– Он украл её! Похитил! Вырвал прямо из моих рук! На глазах у всех! Маньяк! Я же всегда говорила Веронике, что он неадекватный!
– Успокойтесь, – я резко прервал её и преграждая ей путь внутрь широко расставленной рукой, упёрся ладонью в косяк. – Девочка спит, а вы её сейчас разбудите своим криком.
– Где ребёнок? – полицейский сделал шаг вперёд, его взгляд стал тяжёлым, изучающим, готовым зафиксировать малейшую ложь.
Я глубоко вдохнул, заставляя лёгкие работать ровно, хотя внутри всё закипало от возмущения. – Спит в своей комнате, – ответил я, глядя прямо на участкового, игнорируя бабушку. – Мать в курсе. Она сама лично дала мне устное разрешение забрать Алёну к себе.
– Врёшь! – выдохнула Мария Фёдоровна, и её лицо исказила такая гримаса ярости, что стало почти страшно. – Врёшь, бессовестный! Вероника с ума сошла бы! Она бы никогда, ты слышишь, никогда не разрешила оставить дочь с таким… с тобой!
– Можете подтвердить ваши слова? – участковый терпеливо переводил взгляд с моёго лица на её перекошенное. – Есть возможность оперативно связаться с матерью ребёнка? Её письменное разрешение?
– Поезжайте в центральную больницу, в отделение реанимации, – я почувствовал, как сжались кулаки. – Спросите у Вероники лично. Позвонить сейчас вряд ли получится. Она вам сама всё подтвердит. А ребёнка я забрал, – я медленно, подчёркнуто перевёл взгляд на Марию Фёдоровну, – потому что эта женщина, её родная бабушка, посчитала, что пятилетнему ребёнку, который чудом не сгорел заживо и потерял свой дом, лучше ночевать в чужой месте, в церкви, среди незнакомых людей! Вы вообще о чём-нибудь думаете? Пожалейте хоть свою собственную внучку! Она в шоке, она напугана до полусмерти, она морально и физически вымотана, а вы тут устроили ночной цирк с привлечением полиции!
Участковый поморщился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но долг брал верх. – Вне зависимости от обстоятельств, – произнёс он официальным, отстранённым тоном, – несовершеннолетний ребёнок не должен находиться у постороннего лица без официального, документально подтверждённого разрешения законных опекунов или органов опеки. Это процедура.
– Я не посторонний, – ответил я с такой стальной, неоспоримой уверенностью, что Мария Фёдоровна невольно отступила на полшага. – Я её отец.
– Он врёёт! – её голос сорвался на визгливый, почти истеричный шёпот. – У неё отец погиб! Геройски погиб! А этот просто..просто выдумал себе...
– Врёте вы, Мария Фёдоровна. И вы это прекрасно знаете. Вероника сама мне это сказала сегодня днём. А через два дня придёт результат теста ДНК. Вот тогда и посмотрим, во всей юридической красе, кто из нас здесь лжец.
Участковый тяжело вздохнул, явно уставший от этой семейной склоки, в которую его втянули в конце смены. – Покажите ребёнка, – коротко приказал он, жестом показывая, что разговоры окончены.
Я молча кивнул и провёл их по короткому коридору. Осторожно, стараясь не издать ни единого звука, приоткрыл дверь в детскую. В тёплом, приглушённом свете ночника, без которого Алёнка боялась засыпать, было отчётливо видно, как она спит. Её светлые волосы растрепались по подушке, создавая нимб вокруг головы, одна рука сжимала край одеяла, а другая крепко обнимала нового розового пони. Её лицо было абсолютно спокойным, губы чуть приоткрыты в безмятежном сне. Она выглядела таким чистым, хрупким и беззащитным существом, так далёким от этого грязного взрослого мира обид, ненависти и лжи.
Участковый заглянул в комнату, и его напряжённая, официальная поза, наконец, смягчилась. Суровые складки вокруг рта разгладились. – Всё, я всё вижу. Ребёнок находится в безопасной обстановке, спит, признаков опасности для жизни и здоровья или ненадлежащего содержания не наблюдается. Гражданка Назарова, – он повернулся к бабушке, и в его голосе зазвучала отчётливая укоризна, – если мать ребёнка действительно дала устное разрешение, то формальных оснований для заявления о похищении на данный момент нет. Вам следует уточнить эту информацию непосредственно с дочерью, как только представится возможность. А вам, – он снова посмотрел на меня, и его взгляд стал строгим и назидательным, – я настоятельно рекомендую в самое ближайшее время оформить все вопросы официально, через органы опеки или суд, чтобы избежать подобных недоразумений и более серьёзных последствий в будущем. Спокойной ночи.
