Текст книги "Дочери Дагестана"

Автор книги: Булач Гаджиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Ради чести своего сына

У кумторкалинца Гапура дядя был холост. Однажды Гапур его спрашивает: «В Муслимауле (ныне Атланаул) я приметил одну красавицу. Как смотришь, если поеду за ней?». Уламывать дядю пришлось долго. Наконец, он сдался. Договорились и с невестой. Через месяц отправились за красавицей, и вдруг она заартачилась: «До меня дошел слух, что жених в возрасте да еще скуп, потому даю отказ».

А в это время в Кумторкале уже полным ходом гуляет свадьба, народ ждет невесту. Не с пустыми же руками возвращаться. Уговорили какую-то вдову и повезли.

Дядя – ни в какую: по приметам понял, что привезли не ту. Тогда мать Гапура, тоже родом из Муслимаула, взяла за руку вдову и повела к себе домой: «Будешь второй женой моего мужа!». А обделенный жених собрал нескольких молодцев, поскакал в Муслимаул, выкрал красавицу и привез к себе домой.

Жили они в довольствии. И вдова обрела свое счастье – почти до ста лет она прожила с отцом Гапура. А вот его родная мать, та, что приютила чужую женщину, пожертвовав собой ради чести своего сына, недолго протянула.

Увез на фаэтоне

Хайбулла Алиев, выходец из горного аула, человек интересной судьбы, имевший высший милицейский чин в предвоенном Дагестане, иногда выкидывал такие кульбиты, что многие хватались за головы. Вот один из них.

Однажды Хайбулла, прогуливаясь по аллее темир-хан-шуринского горсада, увидел девушку. Шла она в окружении нескольких подружек и одной пожилой дамы.

Друзья навели справки, и очень скоро Хайбулла знал, что красавицу зовут Папам и что она дочь эрпелинского князя.

Была не была, сказал себе Хайбулла, и на фаэтоне с несколькими товарищами покатил в Эрпели. Им здорово повезло: ворота дома красавицы оказались незапертыми, а, кроме того, Папам была одна-одинешенька в большом доме. Не подозревая об опасности, она сидела на ступеньках лестницы. Фаэтон вкатил во двор, молодцы схватили девушку и, как она ни сопротивлялась, ни кричала, ни умоляла оставить ее в покое, усадили в коляску, чтобы укатить в Темир-Хан-Шуру.

Похититель в это время занимал должность заместителя начальника милиции округа. Учитывая заслуги Хайбуллы Алиева в гражданской войне, его простили. А вот Папам ни за что не хотела подчиниться, билась в истерике, заявляя, что она княгиня и ни за что не пойдет за узденя замуж. Однако красавица очень скоро должна была все-таки смириться, и вот почему.

Двоюродным братом Папам являлся кафыркумухец полковник Алархан. Он сказал: «Если не смиришься, убью», но, поскольку девушка все еще роптала, Алархан избил ее кнутом и отправил в Эрпели. Обо всем этом было известно родителям Папам, и, когда явились сваты, они, ни слова не говоря, дали свое согласие.

Поступок Алархана объяснялся очень просто: он был другом Хайбуллы, кроме того, последний не раз приходил на помощь кафыркумухцу в трудные дни.

Эрпелинка была высокого роста и обладала недюжинной силой. Мне показывали трюмо высотою не менее трех метров, с толстым зеркалом, весом что-то около 70 кг. Папам легко переставляла его с места на место. Однажды она избила женщину, которая взяла дорогую вещь, но ни денег, ни ценность не возвращала. Строга она была и к своим детям – Забиту и Патимат.

А главное – полюбила-таки своего мужа, которого сперва отвергала.

Решил по-своему

Как-то население аула Кулибухна собралось в живописном местечке, чтобы совершить мавлид.

В самый разгар молитвы из села поступила пренеприятная весть: похитили Патимат, девушку из тухума Мамма. Попросив у бога прощения, кулибухнинцы прервали мавлид и устремились за похитителями. С той и другой стороны раздавались выстрелы, но почему-то ни с той, ни с другой стороны жертв не оказалось. Короче говоря, погоня кончилась ничем.

Потом выяснилось, что весь этот шум был устроен ради молодца Мустафы из селения Карани. Стороны помирились, и Патимат стала женою похитителя.

А еще позже выяснилось, что и похищение, и погоня были всего-навсего спектаклем, предназначенным для родителей. Но разве нельзя было по-человечески засватать кулибухнинку за каранинца? Оказывается, нет. Руку красавице предлагали не менее достойные молодцы, чем Мустафа. Поэтому эту задачу последний решил по-своему.

Решительность

Будучи на булка (сбор сельчан для оказания помощи односельчанину), Хадижат впервые увидела суженого. Возвратившись домой, девушка заявила отцу и матери:

– Я за него замуж не пойду!

– Почему? – всполошились родители.

– Потому что у жениха позвоночник слабый.

– Как ты могла об этом узнать?

– На булка он сидел развалившись.

И не вышла замуж.

Родители сносили ее характер – она была единственным ребенком в семье. А в мужья Хадижат выбрала Ильяса из Цудахара. Последний считал себя счастливцем: жена его, хотя не отличалась особой статью, внешностью мало кому уступала.

Бедняга Ильяс умер в 1925 году, а Хадижат осталась с четырьмя детьми мал мала меньше. Женщина работала день и ночь, чтобы не уронить себя в глазах соседей. Была у нее черта, которая отличала ее от других, – решительность. Ни от кого не скрывала, что при советской власти молится, читает Коран, держит уразу, знает истории пророков и всему этому учит своих детей. Обо всем этом знали и власти, и школа, однако связываться с ней не осмеливались.

Хадижат умерла через 33 года после мужа, поставив на ноги всех своих детей.

Хасавюрт – Тегеран – Париж – Махачкала

Художница Ольга Васильевна Гюлли Иранпур происходит из знаменитой семьи Бергов. Я не искусствовед, потому речь пойдет не столько о картинах дагестанской художницы, сколько о ее биографии.

Дед Ольги Васильевны, Николай Васильевич Берг, выдающийся журналист, писатель и переводчик, участвовал во время Крымской войны в обороне Севастополя. Но я не упомянул бы имя Николая Васильевича Берга, если бы в августе 1859 года он не присутствовал в Гунибе, где Шамиль сложил оружие. Дед Гюлли Иранпур знал также и арабский язык. Таким образом, он мог быть переводчиком между имамом и А. И. Барятинским. Такое предположение не исключается.

Не менее интересна биография художницы по материнской линии. Прадед Ольги Васильевны, поэт Аполлон Майков, бывал в наших краях во время Кавказской войны и вывез отсюда «черкешенку». Она родила ему мальчика, будущего деда моей героини, его звали Николай Новиков. Он получил дворянский титул. Увлекся медициной, дослужился до чина генерала. Во время русско-японской войны был судовым врачом. Японцы потопили корабль, на котором служил он, но Новиков чудом спасся. После войны служил в Тамбове, а последние годы его прошли в Калуге, где он имел собственный дом. Его дочь, Ольга Новикова, вышла замуж за Берга, Гюлли Иранпур – их дочь.

Мать Гюлли, Ольга Николаевна, приходилась близкой родственницей художнику Коровину. Отец моей героини Василий Берг являлся создателем мельницы, очищающей просо от шелухи, исследователем мелкой вспашки, а главное – впервые в мире Василий Николаевич – более чем 150 лет назад – выдвинул гипотезу об озоновом слое и черных дырах в космосе.

Теперь, когда я пунктирно коснулся жизни нескольких близких людей Ольги Васильевны, читателю, надеюсь, не трудно представить, в какой просвещенной семье воспитывалась будущая дагестанская художница. Хотя я знал ее немало лет, однако обратился к ней только в 1979 году. Мне очень повезло. В ее рассказ мне не пришлось вносить особые коррективы.

– Любовь к изобразительному искусству, – говорила Гюлли Иранпур, – это в крови Бергов. Мы не мыслим жизнь без мольберта, холста, полотна. Да и к писательскому труду у нас есть склонность. Дед начал писать стихи с 9 лет, отец также с такого возраста. И хотя мне этого никто не внушал, я начала сочинять вирши тоже с 9 лет. Совпадение? Не знаю.

Ольга Николаевна – мать Гюлли Иранпур (1903)

Отец мой был известным рисовальщиком, он один из основателей общества московских художников. Многие его картины были уничтожены во времы пожара. Студия отца находилась на втором этаже, а внизу – кухня с газом. Вся студия сгорела.

Не знаю, рок это или еще что, но у меня с картинами тоже такое случилось. Думала: повеситься, что ли? Около 100 картин исчезли после выставки в Москве, в Париже, Антверпене и в других городах, где демонстрировали, кроме них, мною созданные скульптуры, предметы прикладного искусства, костюмы. Все это вспоминаю с ужасом: мой 20-летний труд был похищен…

Моя любимая тема – космос. Графические работы «Рождение космонавта», «В космосе», «Гагарин», «Рождение новой эры» и другие посвящены ему, космосу… Это увлечение – от отца. А на иранскую тему я написала картину «Народ идет за мир».

– Простите, – перебиваю я, – при чем тут Иран?

– Дело в том, – отвечала художница, – что мой муж, Фарух Ибрагимович, по профессии химик, известный в республике, кумык по национальности. У отца Фаруха мама была аваркой, а дед – азербайджанец. Он приехал из Ирана. Остался здесь, женился и жил в Хасавюрте. Когда нас начали преследовать, мы вынуждены были выехать за границу. Это было в 1935 году. Жили в Тегеране. Я не только выучила фарси, но на языке иранцев писала стихи, оттуда выезжала выставлять свои картины в европейских столицах. Тогда к моему имени стали прибавлять новую фамилию – Гюлли Иранпур. Думаю, нетрудно догадаться, что слова эти обозначают «Цветок Ирана». Мне, конечно, такое название льстило. Ах, молодость, молодость! В те годы я, как говорили люди, была красива, и слова «Гюлли Иранпур» можно было отнести не только к моему творчеству.

Гюлли Иранпур

В Тегеране изваяла такие работы, как «Фирдоуси», «Фирдоуси на фоне своего Рустама», «Иранская мадонна», которую приобрели бельгийцы, статуэтка «Идущая» осталась в Иране…

В 1958 году нам, наконец, разрешили вернуться на родину мужа, которая стала и для меня тоже родиной. Я люблю Дагестан, его природу и особенно его людей. И они меня полюбили, приняли как свою невестку. Стараются помочь. Дали возможность нашим детям получить образование.

Рисунок Гюлли Иранпур (1972) «Новая эра»

Сын Ольги Васильевны – Лель – разносторонний художник-оформитель. Он знает, кроме русского, французский и фарси. Леля я знал лично. На вид ему было лет 35, не более. Высокий. Помню, как он, заранее предупредив меня, привез в Буйнакск делегацию из Анголы. Это был праздник! В нем участвовали не только учащиеся и учителя города, но и городские власти. Тогда еще мы не были избалованы иностранцами. По вероисповеданию ангольцы – мусульмане, имена их совпадают или схожи с дагестанскими. И когда они называли свои имена или имена соплеменников – Магомед, Ахмед, Хадижат, Патимат, – я, обращаясь, к залу, просил подняться юношей и девушек с такими же именами. Взаимный восторг был неподдельным. Однако всего этого не случилось бы, если бы синхронный перевод с французского не вел Лель Иранпур, если бы не его улыбка, смех и его веселые комментарии.

Сын Ольги Васильевны и Фаруха Ибрагимовича Лель был и физически хорошо развит. Рослый, широкоплечий, красивый (в маму), он увлекался и скалолазанием. И когда в очередной раз я повез сотни людей в «Ущелье Марковых», он оказал всем нам незаменимую услугу. На гладкой стене скалы, на высоте 16 метров, установил тяжелую мраморную плиту, рассказывающую, какая трагедия произошла с четою Марковых в этих местах в 1922 году. Это нельзя забыть.

Дочь Ольги Васильевны и Фаруха Ибрагимовича Сарванез получила имя графини из «Шахнаме» Фирдоуси. Она окончила университет в Тегеране, знает английский, французский, фарси. Преподавала французский в ДГУ. Повторюсь: с этой милой семьей я встречался в 1979 году. Сегодня в живых нет моей героини – Ольги Васильевны Гюлли Иранпур-Берг и ее мужа – ученого и прекрасного человека Фаруха Ибрагимовича.

Наталья Францевна – Написат Магомедовна

То, о чем я собираюсь рассказать, произошло в конце лета 1981 года. На улице встретилась мне моложавая, светлолицая, среднего роста дагестанка. Она была в трауре. Показалось, что женщина мне знакома, потому я остановил ее.

– Да вот, – отвечала она – ношу траур по мужу, скончавшемуся три года назад.

Выразив запоздалое соболезнование, я собирался уйти, но дама задержала меня:

– Насчет сына, обучающегося у вас, – сказала она, опустив глаза. – Зовут его Ильяс Гебеков. Классная руководительница грозится, что его исключат из школы…

– А как вас зовут?

– Анна Магомедовна.

– Анна? – вырвалось у меня. – Почему Анна?

– Так отец назвал, – отвечала женщина и продолжила: – Ильяс у меня очень нервный мальчик. Характер как у бабушки – польский…

– Не понял вас.

– Бабушка Ильяса, видите ли, была из Варшавы…

Надо же: у дагестанского мальчика бабушка из Варшавы! Было чему удивиться. Уладив конфликт Ильяса с классруком, я, как и договорились, зашел к Анне Магомедовне в надежде услышать интересную историю.

– Я кумычка, – начала свое повествование Анна Магомедовна. – Когда родилась, меня назвали Айбике, но так как долго болела и могла умереть, мне поменяли имя на Анну – и я выздоровела.

До войны мои родители жили за речкой Шураозень в Куланбаве. Отец был рабочим, мама исполняла обязанности завскладом. На Куланбаве много жило русских, мы вращались среди них. Может, поэтому отец назвал меня Анной. Не знаю…

Теперь о вашем вопросе. В Халимбекауле жил крестьянин по имени Ичакаим, весьма богатый человек. С несколькими земляками он отправился в Польшу по торговым делам. Оттуда он и привез 18-летнюю Наталью Францевну.

Халимбекаульцу это удалось непросто: пришлось несколько раз съездить на ее родину, чтобы уговорить Наталью Францевну бросить все и уехать на Кавказ. Видимо, свою роль сыграли два обстоятельства. Во-первых, Ичакаим был видный мужчина. И еще – состоятельным человеком. Иначе зачем красивой девушке пускаться в рискованную неизвестность? Моя бабушка, Патимат Сельдерханова, рассказывала, что полячка отличалась интересной внешностью и бойким характером. В общем, мужчины Халимбекаула рассудили, что красивее ее в селении нет ни женщины, ни девушки. На нее многие косились, впрочем, до тех пор, пока Наталья Францевна не приняла мусульманскую веру и не стала именоваться Написат Магомедовной.

Была она среднего роста, плотного телосложения, с черными глазами и длинными черными косами. Не молилась, хотя молитвы знала не хуже сельчанок. Мастерица, исключительно чистоплотная. Любила и умела готовить блюда дагестанской кухни. Увлекалась музыкой и чтением. Интересно было за ней наблюдать, когда показывали многосерийный фильм «Четыре танкиста и собака». Она успевала раньше дубляжа переводить текст с польского на русский. Когда же кончалась очередная серия, мы видели на ее глазах слезы.

Я поинтересовалась, была ли у нее родня, а Наталья Францевна не на шутку обиделась:

– Как же не была! – отвечала она. – Как и у всех людей, имелись отец, мать, семь дядей, брат, который приезжал в Халимбекаул навестить меня. Наш большой дом располагался на одном из проспектов Варшавы. А училась я в России…

И, правда, брат навещал ее, притом не один раз, все уговаривал сестру вернуться на родину. Но она отказалась – очень любила мужа. Когда мы, это уже после войны, предлагали ей поискать родителей, она отвечала: «Всех их, наверное, немцы перебили. Куда я поеду? А здесь дети, муж».

Она стала одеваться, как все наши сельчанки, и быстро выучила кумыкский язык. Характер у чужестранки был настойчивый, чтобы все было по ней. Не ругалась, не скандалила, но все же от сказанного не отступала ни на шаг. В 1918 году родила дочь Зубаржат, будущую мою тетю. Однако не прошло и 40 дней после этого радостного события, как Ичакаим нелепо погиб. Случилось вот что. Он был не только богатым, но и гордым человеком, а его сосед по дому Гебек был острым на язык. Они из-за чего-то повздорили между собой, Ичакаим возьми да и скажи, что ему ничего не стоит совершить любой подвиг. Они ехали на поезде, стоя в тамбуре.

– Например? – спросил Гебек.

– Например? – переспросил Ичакаим. – Например, на ходу с нашего поезда я прыгну на ступеньки вагона встречного поезда.

– Зачем?

– Затем, чтобы доказать тебе, что я не бросаю слова на ветер.

И, представляете, прыгнул. Что с ним стало, трудно описать. Хоронили его в Халимбекауле, а Гебек все не мог успокоиться, считая себя убийцей односельчанина.

После этого трагического случая жизнь вдовы погибшего круто изменилась. Сама Наталья Францевна рассказывала об этом так: «Когда яс кончился, родственники Ичакаима ничего мне не дали, вручили, как вещь дочь, и выпроводили вон со двора. Пробыла на улице, не зная, куда себя деть, аж до темноты. Решила идти к Гебеку. Говорю: так и так, мне некуда идти. А у Гебека жена и двое детей. Однако он страшно обрадовался…»

Я думаю, было, конечно, отчего: в его дом вошла красавица, на которую зарились все мужчины. Поколебавшись ради приличия, он открыл перед ней ворота своего дома. Через месяца три жена Гебека почуяла неладное: хотя бы по тому, что муж перестал исполнять супружеские обязанности. Когда же убедилась, что Гебек души не чает в полячке, оставила детей на него и уехала к своим братьям.

Наталья вступила в колхоз. Считая, что женщина получила иное воспитание, росла совершенно в других условиях, руководство определило ее в медпункт санитаркой. Хотя, по правде говоря, разве образованной, владеющей несколькими языками полячке следовало заниматься перевязками да обходом больных по домам?

Недолго длилась ее семейная жизнь с Гебеком. Этот человек категорически противился колхозам, потому был вынужден уехать в Хасавюрт, где и умер в 1935 году, оставив дочь и двух сыновей на плечах молодой жены.

Сын Вагит Гебеков окончил военное училище в Астрахани, воевал, попал в плен. В 1945 году вернулся домой, но вскоре его забрали, осудили на 10 лет. Отсидел от и до. Уже после смерти Сталина вернулся. С другим сыном – Абкеримом Гебековым дела сложились хуже некуда. Нигде не работал, спился. Умер в 1981 году. От него остался сын – внук Натальи Францевны Абсаид. Трудился в военторге, спортсмен, умный, деловой парень, радовал, утешал бабушку.

Жила она у своей дочери от первого мужа – Зубаржат. Ей пошел 84-й год, когда сильно простудилась и умерла. Я хорошо помню тот февральский день 1972 года. Из дома в дом передавали скорбную весть о том, что скончалась Написат Магомедовна. Все село хоронило ее, и никому в голову не приходила мысль, что она не наша, не дагестанка. Мир праху ее.

На этой фразе Анна Магомедовна умолкла.

– Кем же эта женщина приходилась вам? – прерываю я паузу.

– Свекровью, – ответила она. – Это мать моего мужа.

Телетль и Лондон, Темир-Хан-Шура и Калуга

В один из летних дней 1977 года преподавательница Буйнакского финансового техникума Валентина Климова передала мне письмо, в котором спрашивалось, есть ли в Дагестане населенный пункт под названием Телетль. Подписалась неизвестная мне женщина так: «Калужанка из Москвы Некрасова Вера Петровна».

Я ответил утвердительно.

В следующем письме из Москвы сообщалось: «В ауле Телетль один сезон проработала учительницей Иванова Лидия Георгиевна. Это было приблизительно в 1902 году. Хотелось бы узнать о ее пребывании в дагестанском ауле. Для меня, – говорилось в конце письма, – это очень важно».

По этому поводу я обратился в телетлинскую школу. Откликнулся учитель истории Муртузали Ахмедов. Привожу часть его письма: «… В первый же год открытия нашей школы, в 1901 году, приехала в Телетль учительница Лида. Об этом мне говорили аксакалы аула М. Хачаев, М. Маламагомедов, Н. Алиев, но ни один из них не помнит ни ее фамилии, ни отчества, не знают они, и сколько учительница проработала в Телетле, т. к. в ту пору названные товарищи были еще детьми».

Вера Петровна в очередном письме предупреждала меня: «Мне 80 лет, я не кавказский житель, где горы помогают преодолевать годы, поэтому тороплюсь выполнить одну чрезвычайно важную для меня миссию». История, которую она сообщила, была такова.

Вера Петровна Некрасова

…В один из летних вечеров 1901 года в квартире почтмейстера Темир-Хан-Шуры Георгия Иванова давался званый ужин. После еды и танцев молодые люди делились последними городскими новостями. Когда и эта тема была исчерпана, кто-то из присутствующих начал читать вслух газету «Областные ведомости». Одна заметка привлекла внимание присутствующих: для только что открывшейся одноклассной школы в ауле Телетль Гунибского округа требовался русский учитель.

Как это нередко бывает, среди молодых людей начался спор: кто захочет поехать в такую глухомань, куда на всю зиму дорога заказана и т. д. и т. п.

Вдруг разговор принял совершенно новый оборот:

– Я поеду!

Слова эти утонули в продолжительном хохоте. И было от чего. Это заявление сделала дочь почтмейстера Лида Иванова. Ее слова никто всерьез не воспринял. Однако девушка упрямо повторила свои слова. Доводов против поездки была целая куча, в том числе и такой: что сказать женихам, от которых отбоя нет? Ничто не помогло. Вечер расстроился, гости расходились, будто с панихиды.

Уверенность Лидии была основательна. Год назад она блестяще окончила в Тифлисе женский институт Святой Нины. Темир-Хан-Шура для нее и родителей являлась родиной. Отца здесь уважали, а Лидия водила знакомство и дружбу с дагестанской молодежью.

Волей-неволей родным и знакомым пришлось благословить в дорогу юное создание. К концу второго дня конная линейка доставила девушку в нужный аул.

Телетль в ту пору представлял собой довольно крупный населенный пункт, но, в отличие от других аулов, в нем была только одна улица, к тому же настолько узкая, что встречные арбы не могли так просто разъехаться.

Линейка остановилась у дома начальника участка. Девушку поразили образованность начальника Ибрагима Амирханова и чрезвычайно привлекательная внешность его супруги – Бийке. Попав в гостеприимную семью, Лидия совсем успокоилась.

Школа оказалась новой постройки, из тесаного камня, состояла из двух комнат. Благодаря усердию начальника участка школа заработала, и к концу года дети, к удивлению родителей, более-менее сносно могли на бытовом уровне говорить по-русски. Научились они также читать и писать.

Когда наступило лето, Лидия собралась домой. Дети провожали ее до последней сакли аула и остановились перед крутым спуском к «Царской дороге». Лидия Георгиевна прощально махала им платочком, время от времени утирая слезы. Более в Телетль она не приезжала.

На то имелась весьма уважительная причина. Года за три до описываемых событий семья Ивановых каждое лето отдыхала в Кисловодске. Здесь Лидии Георгиевне случилось встретиться с молодым человеком, назвавшимся Павлом Павловичем Каннингом. Выяснилось, что он приехал из Калуги подлечиться и отдохнуть. Девушка из Темир-Хан-Шуры произвела на Каннинга неотразимое впечатление. Он предложил ей руку и сердце, но получил отказ. И только лишь после телетлинской эпопеи Лидия дала согласие на брак. В связи с этим вся семья Ивановых покинула Дагестан и переехала в Калугу…

Вера Петровна снова напомнила мне о своем возрасте, плохом здоровье и что вряд ли ей удастся завершить написание книги.

«Хорошо бы, – писала она, – если бы мы увиделись в Москве, и я Вам вкратце сообщила бы о судьбе темир-хан-шуринки после переезда в Калугу».

Дочитав письмо, я сказал себе, что в жизни Ивановой, посвятившей один год детям горцев, ничего выдающегося нет. Таких «кавказских пленниц» в Дагестане в советский период – пруд пруди, на всех у меня сил не хватит. Однако решил, что, будучи в Москве, непременно встречусь с В. П. Некрасовой.

Почтмейстер Темир-Хан-Шуры Георгий Иванов с дочерью Лидией

Так и вышло. Оказавшись в столице, я договорился с Некрасовой по телефону, и мы встретились у Библиотеки им. В. И. Ленина. Вера Петровна оказалась невысокого роста, худенькой, изможденной женщиной с потухшими глазами. Записывать, что она говорила, не было возможности. Я все приказывал себе: «Запоминай, Булач, запоминай!». Более часа мы торчали на улице. Я удивлялся, как Веру Петровну держали ноги. Расставаясь, она поцеловала меня в лоб и помахала худенькой рукой. А я уехал в аэропорт.

И вот тороплюсь пересказать читателю историю, которую Вера Петровна доверила как завещание. Вот она.

Лидия Иванова и Павел Каннинг

…Из Лондона в Санкт-Петербург прибыла леди Каннинг с сыном. Ночью юноше стало худо. Разбуженная прислуга сообщила, что в соседнем номере остановился с семьей профессор медицины господин Парубский. Доктор оказался настолько любезен, что без всяких церемоний отправился к больному, а осмотрев его, объявил, что у сына леди двустороннее воспаление легких. На следующий день в Лондон полетела телеграмма о случившемся. Потянулись тревожные дни, и все это время профессор был занят неожиданным пациентом, которого в конце концов поставил на ноги.

Перед возвращением в Англию леди Каннинг и ее сын нанесли визит Парубскому и его семье. Во время встречи произошло непредвиденное. Молодой лорд с первого взгляда влюбился в одну из дочерей профессора – Анну Александровну. Поняв, что это серьезно, леди чуть не потеряла сознание, но сын настаивал на своем, и в Лондон полетела вторая телеграмма, испрашивающая разрешения сыну жениться на русской девушке. Как и ожидалось, отец юноши, лорд Каннинг, счел затею сына временным помешательством и требовал немедленного возвращения семьи на родину. В противном случае, говорилось в телеграмме, у него не будет сына.

Тогда юноша принял новую веру и женился на Парубской. Через год у них родился сын, которого окрестили Павлом. Мальчик оказался чрезвычайно любознательным. Во время учебы в шестом классе он привязался к своему гимназическому учителю К. Э. Циолковскому, бывал у него дома и по возможности старался быть ему полезным. Наш герой получил образование и сделался владельцем аптеки. Вот тогда-то Павел Каннинг ездил на лечение в Кисловодск, где и завязался у него роман с темир-хан-шуринкой Лидией Ивановой…

Вот, собственно говоря, и весь рассказ, услышанный от Веры Петровны. Я надеялся, что из переписки с Некрасовой узнаю, как события развивались дальше. Но вскоре получил известие о кончине калужанки. На всякий случай обратился в музей истории космонавтики им. К. Э. Циолковского в Калуге. Ученый секретарь музея Н. Г. Белова переслала мне воспоминания самой Лидии Георгиевны, из которых я сделал следующую выборку:

«Константин Эдуардович Циолковский считал Павла Каннинга своим другом. У него среди инженеров, врачей и демократично настроенных калужан имелись друзья. Некоторые из них жертвовали деньги, чтобы Циолковский мог приобрести материалы для своих моделей. Делал это и мой супруг. Революционно настроенные друзья Циолковского Доброхотов и Авилов часто спасались от полиции в нашем доме. Муж организовал книжный склад, куда Константин Эдуардович сдавал для продажи свои научные брошюры и книги. А разговоры в доме часто шли о ракетах, дирижаблях, о межпланетных путешествиях. Многие, – жаловался Константин Эдуардович, – считают меня фантазером и смеются над моими работами. Вот Павел Павлович верит в мои идеи, за это я его люблю.

К. Э. Циолковский переписывался с зарубежными учеными, хотя не знал иностранных языков. Всю переписку на французском языке вела моя сестра – Валентина Георгиевна Иванова, переехавшая с нами в Калугу из Темир-Хан-Шуры. Умер мой муж, Павел Каннинг, в 1919 году от тифа во время работы в военном госпитале, заразившись от больных».

Получил я письмо и от внука основоположника космонавтики А. Костина. Он также утверждал, что его дед и Каннинг были близким друзьями. Лидия Георгиевна и ее сестра Валентина часто импровизировали на рояле для моего деда, писал он.

В 30-е годы прошлого века Лидия Георгиевна была сослана, находилась на грани смерти и лишь в середине 50-х годов благодаря хлопотам родственников Циолковского вернулась в Калугу, получила уголок для жилья, где и умерла в 1963 году…

Из воспоминаний самого Константина Эдуардовича я счел нужным выписать следующее: «В 1914 г., весной, до войны меня пригласили в Петроград на воздухоплавательный съезд. Сопровождал меня, – пишет Циолковский, – мой друг Каннинг…»

В этой дружбе, конечно же, свою роль сыграла Лидия Георгиевна, урожденная Иванова. Хотя жизнь иногда оборачивалась к ней мачехой, но прожила она ее достойно.

Я всегда буду хранить память о Вере Петровне Некрасовой. Она помогла мне протянуть незримую нить между Темир-Хан-Шурой и Калугой. Мир праху ее!