Текст книги "Русский капкан"

Автор книги: Борис Яроцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

24

Елизар Захарович догадывался, что друг его дочери, прапорщик Георгий Насонов, человек загадочный, но не опасный. При нем можно откровенничать, он не побежит в белогвардейскую контрразведку, не донесет на родителей своей невесты.

Их уверенность подтверждалась рядом случаев, когда прапорщик, испытавший тяготы фронта, нелицеприятно высказывался о царской семье, приютившей проходимца Распутина. Он уже был навеселе (в семье Косовицыных отмечали день рождения Фроси), разговор зашел, как тогда было принято писать, о текущем моменте, о разрухе, о глупостях императора, которого охмуривал безграмотный мужик из тобольской глубинки, в порыве гнева восклицал: «Кончаются Романовы – начинается Россия». Будущего зятя урезонивала Фросина мать – Людмила Васильевна:

– Георгий Савельевич, да разве такое можно прапорщику? С вас могут и погоны снять.

– Я сам сниму, но служить Распутину…

– Жора, ты же не на митинге, – мягко напоминала Фрося. Она – копия отца – слушала друга, была с ним согласна. Но зачем за праздничным столом, в семейном кругу, митинговать? По взгляду отца она видела, что и отец разделяет благородный гнев фронтового прапорщика.

«Встретились родственные души», – заключила Фрося. Одним словом, ее кавалер нравился родителям.

Она была счастлива и не очень задумывалась, что ждет ее впереди, когда она выйдет замуж за такого мятежного человека, каким был Георгий Насонов. Из слов ее сослуживца и друга она знала, что солдаты любили своего прапорщика, офицера огневого взвода. Он не отсиживался в теплой землянке, когда надо было срочно менять огневую позицию, когда батарею уже засек вражеский корректировщик и с рассветом над ней зависнет дирижабль (с дирижабля немцы бомбили с ювелирной точностью). Осень, дождь, лошади по брюхо вязнут в болотной жиже, под кнутами ездовых рвут постромки. Люди помогают лошадям, и с солдатами прапорщик как номер расчета…

Прапорщик Насонов умел заботиться о подчиненных. Он следил, чтоб они были накормлены, одеты и обуты, больным и раненым своевременно была оказана помощь.

Он не умел скрывать своих чувств, восхищался и негодовал, если человек того заслуживал. Своей открытостью наживал себе врагов, но и приобретал друзей, верных, искренних. Он обладал удивительной способностью безошибочно угадывать, кто есть кто.

Он быстро распознал, что собой представляет его шеф Евгений Карлович Миллер и его двойник жандармский офицер из Даугапилса, двоюродный брат Евгения Карловича Эммануил Миллер.

Не ошибся он и в своей подруге, признался ей в любви, полюбил раз и навсегда. Об этом он прямо и сказал, поклялся не офицерской честью, как обычно клянутся молодые офицеры, когда без памяти влюбляются в прекрасных женщин, поклялся Об-озером, речкой Ваймугой, которая и в самые лютые морозы не замерзает, поклялся родным таежным лесом, всем, что дорого русскому человеку, у которого есть Родина, одна и единственная.

Фрося ему поверила сердцем, а сердце северянки, хотя и скупое на нежность, отзывчиво. Георгий это не сразу почувствовал, но заметил, как стали относиться к нему ее родители. Она – единственная дочь, у них все для единственной дочери…Была бы жизнь как жизнь, спокойная, безмятежная, и можно безошибочно угадать, что будет завтра и послезавтра, и когда нужно ждать прибавление потомства…

Но время-то какое! Смутное! Любить в смутное время, все равно, что броситься в омут, в который никто еще не бросался. Есть опасность не вынырнуть.

Елизару Захаровичу хотелось высказаться, излить душу верному человеку, а заодно и спросить, как долго будет длиться страшная ночь оккупации.

Для прапорщика ночь была, как день, озаренный пламенем войны. Рано или поздно пламя погаснет. Но когда? Когда люди перебьют друг друга? И уже убивать будет некого?

Напрашивалась мысль: чем ярче пламя войны, тем крепче привычка убивать. Только откуда она у парней, вот у этих американских саперов, служивших, но еще не побывавших на войне? Кто им все это внушил, что нужно убивать?

И сам себе отвечал: «А зачем тогда командиры?»

Вот и сегодня разрешили молодым солдатам потренироваться – поражать живые мишени… Тогда…где же капелланы? Именем бога они разрешают убивать. Где убийство – греховное действо, а где – отвага?

Главный капеллан армии его преподобие Френсис Комлоши произнес речь перед солдатами экспедиционного корпуса, отправлявшимися в Россию. Он сказал прямо:

– Солдаты! Вам вручили оружие, чтоб вы проявили отвагу, чтоб вами гордилась Америка.

Отвагу и гордость Америки видел Елизар Захарович Косовицын в лесу за станцией Обозерская. Было теплое июльское утро 1918 года. Легкий туман прикрывал ближнее болото и сосновый лес, наполненный птичьими голосами. Отвагу по-американски проявили солдаты 310-го инженерно-саперного полка.

…Елизар Захарович рассказывал с подробностями. У него оказалась исключительная память. Будучи студентом технологического института, он изучал историю цивилизаций. Почти вся литература была на английском языке. И ему не составило труда запомнить, о чем толковали саперы сразу же после расстрела работников архангельского губернского совета. Собственно ни о чем существенном не говорили, хвалились, что будет у них на завтрак.

У инженера путейца Косовицына в душу запало одно, и это одно он хотел поселить в молодую русскую душу Георгия, чтоб она кричала на всю тайгу, а то и на всю Россию: наших людей убивают янки, как забивают скот на чикагской бойне. Им уже внушили, что русские живут не рационально, не разумно, а занимают огромную территорию Восточной Европы и Северной Азии. Цивилизованный народ, те же американцы, смогут гораздо лучше колонизировать эту обширную территорию. А пока этой территорией приходится довольствоваться с оглядкой на какие-то дурацкие международные законы. И платить за телятину…

– Рагу из телятины? – переспросил Георгий. – Где же они телят находят? В нашей местности откармливают разве что свиней, и то исключительно рыбой. Свинина с запахом рыбы не по вкусу американцу. В госпитале попытались подавать к столу копченый шпиг с запахом рыбы, янки чуть было повара не избили. Телятину они любят.

– Это, Жора, они в наших лесах бьют лосей, выдают их за телятину. Бьют лосей, конечно, не они, а местные охотники. Янки расплачиваются с ними, как с алеутами, – спиртом или же «чайковками». На этой почве не однажды возникали недоразумения. Янки даже за парное мясо пытались всучить подозрительные бумажки, на которые нельзя было ничего купить, охотники требовали спирт, в крайнем случае винтовочные патроны, служившие всеобщим эквивалентом. Патроны обменивались на сушеные грибы, на всевозможные ягоды: морошку, голубику, костенику, а ближе к зиме, на клюкву. За глухаря британские офицеры давали бутылку спирта.

О «чайковках» и «моржовках» Георгий уже был не только наслышан, но и видел эти купюры в канцелярии губернатора. До Обозерской они еще не дошли, да и ценности не имели. «Моржовки» согласился печатать в своей типографии архангельский предприниматель Павлов. На купюре 25-рублевого достоинства художник нарисовал снег, торосы, белого медведя и моржа. «Чайковки» печатались в Англии. Местная печать уже сообщила, что «чайковки» спасут Россию. Это купюры достоинством 100, 500,1000, 5000 и 10 000 рублей. И здесь же сообщалось, что глава Верховного управления Н.В. Чайковский, чьим именем были названы северные деньги (в России были также деньги южные и восточные) на собрании бизнесменов города призвал быть «Миниными, спасать Россию», то есть немедленно подписываться на «Заем доверия» и вносить наличные – золотыми и серебряными монетами.

Первый заем был добровольный, последующий – принудительный. Кто не желал отдавать монеты по-доброму, тот рисковал остаться без имущества и без работы.

Елизару Захаровичу пришлось подписаться, иначе лишился бы места начальника железнодорожной станции – важнейшего средства транспорта.

Тогда, в день расстрела членов губкома, Георгий Насонов не спросил, что заставило Елизара Захаровича быть свидетелем этого преступления. Спросил позже, когда вернулся из Котласа.

– На такие дела добровольцы не находятся, – был ответ.

Но загадка осталась. Косовицын не из тех людей, которые ходят смотреть казни ради простого любопытства, как это велось в старину – как Пушкин свидетельствовал встречу Гринева с Пугачевым в Москве на Красной площади. Елизару Захаровичу было важно увидеть палачей своих и заезжих, чтоб об этом смутном времени оставить память на письме, как оставил Пушкин в «Капитанской дочке» о Пугачевском бунте.

Будучи человеком инженерного склада ума, Косовицын любил отечественную историю. Для себя он уяснил, что в нашем Отечестве смутные времена повторяются, как солнечные и лунные затмения, как появление на небосклоне комет один раз в столетие или в тысячелетие. И какая-то существует связь между космосом и человечеством и что каждому поколению присуще свое смутное время, будут свои палачи и свои жертвы. Многое повторится, но по-разному, с учетом технического прогресса. Пугачева лишали жизни топором, членов Архангельского губкома – американской винтовкой. Для грядущего смутного времени люди себе изобретут современные орудия смерти, не похожие на топор и винтовку, но непременно с учетом технического прогресса.

Елизар Захарович был свидетелем своего смутного времени, а его друг – Георгий Насонов – невольным участником. Но оба они даже не догадывались об этом.

Из Котласа подпоручик Насонов вернулся не один. В прошлом месяце он успел побывать в Архангельске, встретился с двойником генерал-лейтенанта Миллера, передал ему разведданные, в сочинении которых принимал участие командующий только что созданного Северного фронта Дмитрий Петрович Парский.

В этот раз с подпоручиком Насоновым были два работника разведотдела фронта. До недавнего времени они служили на Северо-Восточном участке завесы, преобразованном в Шестую Красную армию.

Втроем офицеры провели рекогносцировку местности, уточнили состав группировки в районе станции Обозерская и в лесах, примыкавших к восточному берегу Об-озера вплоть до реки Онега.

Подобные задания выполняли разведчики на соседних участках Северного фронта. В болотистых дебрях таежного края армейским разведчикам охотно помогали местные жители, рыбаки и охотники. У себя дома они знали каждую тропинку, могли дать характеристику, что собой представляют здешние леса и болота в разное время года, при этом обычно спрашивали:

– Паря, а ждать вас когда? Мы тут в случае чего вам подсобим. Стрелять, чай, умеем… Нам бы патрончиков. Винтовочки найдутся. В тихие времена купцы могли привезти хоть пушку. А за патрончиками, если что – в Котлас подскочим, хоть зимой, хоть летом.

– А линия фронта?

– Разве она в болоте видна?… По нехоженым тропам мы вам целую армию проведем.

– Но по нехоженым не ходят.

– Чужие не ходят, а для своих – скатертью дорога…

Разведчики штаба армии, посланные на рекогносцировку местности в район междуречья Северной Двины и Онеги, знали Западный театр военных действий, воевали в Польше и Прибалтике, но прошли по лесам и болотам таежного края, убедились, что без местного населения продвижение наших войск будет исключительно трудным. Обнадеживало, что люди здесь другие, наделенные природной добротой помощи и взаимопомощи. Глубинная Россия не одно столетие охотно принимала беглых и подневольных, выработала свой характер, закалила нравственно.

А вот эта же Россия позволила иноземцам себя грабить и убивать… Георгий заговорил об этом со старым охотником-медвежатником серобородым Зорием Коковиным из деревни Гаймуга, что на реке Емца. Дед Зорий, кондовый старообрядец, ответил так:

– Мы-то пустили в тайгу разбойничать иноземцев? – И сам себе ответил: – Нет, не мы. Для нас даже свои, но побывавшие в учении коварных иноземцев. – уже не чистые. Сначала нашим русским они пускают в голову дурь, а затем эта самая дурь, как бешеная кровь, растекается по всему телу, и уже никакой лекарь не остановит.

Хитрым прищуренным глазом дед Зорий обводил братьев партизан, не надеясь на толковый ответ, спрашивал:

– Кто иноземцев пустил в Питербурх? Молчите? И так будет до тех пор, пока в наш народ не вернется православная вера. А жить без веры, что мужику без жоны – не будет ни приплоду, ни богатства.

– И что вы предлагаете?

– Сначала избавиться от иноземцев, которые с ружьями.

– А потом?

– Потом, которые наворовали. Наша вера воров не терпит.

– Но воруют и православные, – возражали ему.

– И большевики! – выкрикивали из толпы.

– Кто ворует, тот не православный и не большевик.

– Так что делать?

– Уворовал – убей.

– Ну, дед Зорий! Хочешь Россию без народа оставить?

– А зачем всех убивать? – возражай дед Зорий. – Россию крепят не воры, а те, кто вора давит, как гниду, аж треск стоит.

– А ты – давишь? – выкрикивал из толпы тот же голос.

– Вот, други-братья, запомните его. – Дед лисьим треухом показывал на крикуна. – Кто за него поручится, что он не будет обкрадывать народную власть?

Внезапно вспыхнувшая дискуссия так же внезапно погасла. С высокого крыльца штаба волостного правления послышалась команда:

– Отряд, строиться! Выходи на плац с оружием!

Через каких-то пять минут дед Зорий стоял во главе колоны с пулеметом «Люис» на плече.

Партизаны Емецкого отряда перекрывали интервентам дорогу на Шенкурск.

25

Москва намечала нанести удар силами Шестой и Седьмой Красных армий вдоль железной дороги на Архангельск и на Архангельск – по реке Северная Двина. Условия местности диктовали только эти направления к выходу на Белое море.

Антанта с ее мощным Военно-морским флотом уже весной восемнадцатого года оккупировала весь морской берег Европейского Севера. Белые в каждом порту имели свои гарнизоны.

У Шестой Красной армии, на которую ложилась основная тяжесть по освобождению Севера от интервентов, пока не было достаточно сил для ведения наступательной операции. Кроме того, впереди была зима. В Архангельской губернии она длится почти полгода. Снабжение войск всеми видами довольствия стояло в числе главных задач командования Северного фронта.

Войска готовились к зиме, рассчитывая на собственные силы. Воевать в зимних условиях – дело привычное. Призванные в Красную армию коренные таежные жители – а это были охотники, рыбаки, оленеводы – цементировали красные роты и батальоны, из них формировались отряды добровольцев для заброски в тыл врага. Значительно пополнили ряды красноармейцев рабочие лесопильных заводов, железнодорожники. Из их числа создавались бригады по ремонту железнодорожных путей и мостов.

Уже к октябрю Северодвинская военная флотилия насчитывала пять вооруженных пароходов, три плавучие батареи. Военная флотилия позволила Северному фронту на 70 километров продвинуться на север и закрепиться в районе Кургоменского Погоста.

Надвигающаяся зима страшила интервентов. Они торопились. Русская зима не похожа на американскую. Генерал Пул рассчитывал разбить Красную армию на Севере задолго до прихода зимы. Зима в штат Мичиган (многие солдаты были оттуда) приходит чуть ли не под Новый год. Снег покрывает землю только в декабре, а то и в начале января. Бывают зимы теплые, реки не покрываются льдом. В декабре, как правило, вместо снега – дождь. Оттепель держится неделями, и стада бизонов довольствуются подножным кормом.

Письма с Русского Севера были наполнены воспоминаниями о прериях, о теплых дождливых зимах, о встречах друзей за стаканом виски, о женщинах, чей веселый смех теперь они слышали только во сне…

А за окнами казармы порывистый ветер качает сосны, нудный холодный дождь напоминает, что зима не за горами.

Солдаты все чаще мыслями уносились в родные места, сравнивали северную русскую погоду с погодой в эти же числа за океаном. Все глубже тоска заползала в душу.

И когда перед утром в начале сентября трава покрылась инеем, вспыхнули нежелательные для командования разговоры:

– Пора домой. Лето кончается!

Интервенты от солдата до генерала поняли, что в России легкой победоносной войны не будет. Как ни странно, первыми об этом заговорили солдаты Славяно-британского союзнического легиона, элитной части, которая состояла наполовину из англичан и наполовину из белогвардейцев.

Английский капрал ударил русского солдата за не отдание чести. Солдат нес котелки с кашей для заболевших сослуживцев. Завидев капрала, солдат должен был остановиться, поставить котелки на землю, поприветствовать капрала вскидыванием руки, как это принято в английской армии. Солдат ограничился поворотом головы в сторону капрала. Тот и припечатал солдата увесистым кулаком, что полетели котелки в разные стороны.

Сослуживец, увидевший, как его товарища ударил капрал, ворвался в казарму с криком:

– Робяты! Бриты наших бьют!

Среди британцев и русских давно уже накалялась вражда. Британцев и кормили лучше – как американцев, британцы реже несли караульную службу, а русских в наряд посылали по принципу «через день на ремень», посылали также на обыски в домах подозрительных лиц, то есть выполнять жандармские обязанности.

Этой искры хватило, чтоб русские солдаты Славяно-британского легиона схватились за винтовки, выбежали из казармы. Но уже по команде своих офицеров были подняты «в ружье» третья и четвертая роты ирландских стрелков, открыли огонь по русским солдатам. Завязалась перестрелка.

Стычка могла кончиться большой кровью. И хотя первыми открыли огонь ирландцы по команде британских офицеров, казнили бы русских солдат. Выход был один – дезертировать. Среди русских нашелся вожак, скомандовал:

– Взять самое необходимое и – в лес!

Успели унесли с собой один пулемет, четыре «цинки» с патронами и все стрелковое оружие, которое оказалось в казарме. Оружие и боеприпасы пригодились, когда пришлось уходить от преследователей.

Мятежников спасло от разгрома обширное болото. На всех картах – русских и английских – оно обозначено как непроходимое. Через непроходимое болото англичане не рискнули двинуться.

На островке с невысокими елками беглецы избрали командира, тридцатилетнего унтер-офицера Ряузова, родом из Вельска. Было принято решение: по таежным тропам пробиваться навстречу наступающим войскам Северного фронта.

Не скоро отряд – уже как боевое подразделение – вышел к селению Пуксоозеро, где стоял небольшой гарнизон итальянского экспедиционного корпуса. Итальянцы быстро разобрались, что это русские из Славяно-британского легиона. Услышав русскую речь, сначала они их приняли за солдат легиона, о героических делах которого были наслышаны (англичане и американцы умели сочинять газетные выдумки, названные затем «утками»). В английском обмундировании из грубого сукна они могли сойти за переодетых красноармейцев, и уже приготовились сдаваться в плен. Наученные европейским окопным опытом, они вступили в переговоры, попросили оставить им оружие (чтоб избежать полевых судов), но охотно согласились отдать шинели и зимние ботинки, благо зима еще не наступила. На вопрос, где Красная армия, начальник гарнизона, щекастый лейтенант с глазами-маслинами, виновато ответил:

– Мы и сами, сеньор, от русских не можем добиться.

– У вас уже есть пленные?

– Аборигены.

Идти с русскими на юг, навстречу Красной армии, итальянцы не решились. Они уже с англичанами вели переговоры об отправке их на родину. Экспедиция на Русский Север отменялась.

Отдохнувшие и накормленные солдаты легиона отправились дальше на юг.

Два месяца спустя, 29 октября 1918 года, подобное событие, но уже с ярко выраженным политическим подтекстом, произошло в Архангельске в казармах имени Александра Невского. Взбунтовались новобранцы. Их отлавливали по всему Русскому Северу.

Для мобилизации граждан призывных возрастов были созданы команды из унтер-офицеров Белой армии и жандармского корпуса. По губернии разъезжали летучие отряды и ловили всех, кто подходил под призывной возраст. Под конвоем их свозили в казармы, обмундировывали, учили владеть винтовкой и бросать гранату.

Новобранцы между собой быстро находили общий язык. Перед принятием присяги отказались выйти на парад. Изложили свои требования в петиции, короткой, но предельно емкой.

Петиция состояла из четырех пунктов:

Русские офицеры продолжают носить знаки отличия царского времени; царское время закончилось, царя уже нет. Поэтому старые знаки отличия требуем заменить на новые.

Русские солдаты не желают воевать за английского короля; пусть за английского короля воюют английские солдаты на своей территории.

Русские солдаты не желают отдавать иностранцам честь.

Русские солдаты требуют больших порций. Требуют уравнять их в питании с солдатами Америки и Англии.

Английское командование посчитало, что это дерзкий вызов союзникам, прибывшим наводить в России порядок, отреагировало арестом зачинщиков неповиновения.

Вскоре взбунтовался весь Первый Архангельский полк. Полк разоружили. Тринадцать зачинщиков расстреляли перед строем. Но сначала произошла заминка. Русские солдаты отказались стрелять в своих товарищей, и когда командир батальона капитан Никитин, кавалер двух офицерских «Георгиев», приказал им разрядить винтовки и сдать патроны унтер-офицеру, солдаты проявили неповиновение – отказались выполнять команду командира батальона, строем вернулись в казарму и там их разоружили.

Солдат Первого Архангельского полка расстреливали солдаты генерала Садлер-Джексона, в скором времени назначенного командовать английским экспедиционным корпусом.

Генерал-лейтенанту Миллеру, главнокомандующему белыми войсками Севера, в тот же день доложили о чрезвычайном происшествии. Он тут же продиктовал приказ о снятии капитана Никитина с должности командира батальона. Несколько дней спустя комбат был разжалован до подпоручика.

Возмущение генерала не знало предела. Русская армия по сравнению с другими армиями отличалась не только героическими делами на поле брани, но и крепкой дисциплиной, завидной исполнительностью. Для русского солдата, как не однажды хвалился генерал пред иностранными офицерами, нет слов «не могу» и «не хочу». «Не могу» – значит, солдата в арестанскую роту, «не хочу» – под расстрел. На суровой дисциплине, утверждал он, держится армия.

Читая лекции офицерам, генерал Миллер ставил в пример армию Чингизхана: если дрогнул в бою один воин – головы лишаются десять воинов, дрогнули десять – головы лишится сотня.

Главнокомандующий никак не мог успокоиться, до него не доходило, что после Порт-Артура и Цусимы дрогнула вся русская армия. Ладно, дескать, солдата за непослушание можно расстрелять, но то, что офицер не смог заставить солдат выполнить команду, у генерала это не укладывалось в голове. Перед союзниками русский офицер Никитин опозорил армию – такое не прощается. Несколько дней генерал колебался: лишать ли георгиевского кавалера звания старшего офицера или дать время на исправление? Твердость перевесила. Чингизхан был предельно тверд. Генерал Миллер хотел быть похожим на полководца древности, покорившего половину вселенной.

«Кто такой Никитин? – и сам себе ответил: – Никто».

– И я ему, мерзавцу, перед строем полка вручал «Георгия», – возмущался генерал-лейтенант, испытывая острый приступ астмы.

В последний год астма ему досаждала, как никогда раньше. Не помогло здоровью и лечение в Америке. Причину своего недуга он, кадровый военный, видел в болезни армии. За три года непрерывной войны русская армия деградировала настолько, что уже не могли ее излечить даже расстрелы собственных солдат.

Что-то в России нужно было менять: или разложившихся, поставленных над народом чиновников, или уставший от войны народ.

Евгений Карлович Миллер, дворянин и убежденный монархист, видел выход из хаоса в возвращении монархии.

«Россия должна умыться собственной кровью, – рассуждал он в кругу своих единомышленников. – Тогда быдло станет в стойло, поголодает, и кнут хозяина воспримет как благо».

На русскую армию он уже не надеялся. Она еще могла остановить захватчика. На пути захватчика вместе с армией вставала Россия. А Россия – это особая страна. Она способна задушить врага даже своим простором.

Вернуть монархию могли чужие армии… Вот они и пришли на Русский Север. А русские люди восприняли их как захватчиков…

О будущем России крепко думал генерал Миллер, смотрел на события глазами убежденного монархиста. Смотрел и думал, и горячечные мысли все чаще посещали его уже седеющую голову. С сединой терялась моложавость лица. Но мысли с каждым днем обострялись, как на оселке лезвие кавалерийской сабли.

Оттачивал свои мысли и командарм генерал Самойло. Вражеские агенты, засевшие в штабе Северного фронта, доносили, что Красная армия готовится к наступательным действиям, но обстановка на юге России красным не благоприятствует. Наступать одновременно по всем фронтам России – все равно, что в кулачной драке наносить удары растопыренными пальцами.

В штаб Северного фронта генерал-майор Самойло представил план активной обороны.

Уже когда в ходе боевых действий при поддержке Белой армии интервенты повели наступление на Котлас, разжалованный капитан Никитин случайно встретился со своим старым знакомым по Северо-Западному фронту прапорщиком Насоновым. Никитин поделился с ним печальной новостью, спросил, как быть.

– Мне теперь не светит продвижение по службе, – с горечью произнес капитан.

– А вам оно зачем, продвижение по службе? – в свою очередь, спросил Насонов. – Сколько в батальоне осталось солдат и унтер-офицеров?

– Рота неполного состава.

– Все остальное – это потери?

– Остальные разбежались. Перешли на сторону красных.

– Значит, и вы можете последовать их примеру.

– Боюсь… Непривычно как-то перебегать из одного лагеря в другой. Раньше меня всегда командование ставило в пример. Два Георгия имею. Служить у красных рядовым, с моим опытом – честь не позволит.

Слушая растерявшегося фронтовика, Георгий Насонов про себя усмехался: прежнее понимание офицерской чести кануло в Лету, революционные события заставили многих русских офицеров по-новому оценить свое место в обществе: да, Россия, Отечество – прежде всего. Но какая Россия? Россия царского двора, проходимцев типа Распутина, где все продается и все покупается? Россия миллионеров, фабрикантов и банкиров? Или же тех, кто своими мозолистыми руками созидал и защищал землю, за которую наши предки, русские люди, не жалели живота своего? Это тоже Россия, трудовая, непродажная, чье будущее зависит от каждого в отдельности и от всех нас вместе.

– Вам известно имя генерал-майора Самойло?

– Начальника штаба дивизии?

– Он с февраля в Красной армии. Сейчас командует Шестой армией…Так что решайтесь.

– А как же вы, господин прапорщик?

В ответ Насонов загадочно улыбнулся.

– Если вы решительный, мы с вами обязательно свидимся. И еще об этом потолкуем.

Никитин поспешил уточнить:

– Здесь или за линией фронта?

– Надеюсь, к этому времени никаких линий уже не будет.

– Но границы останутся?

– Только не в самой России. Россию на куски не разрежешь. Это живой организм.

– И вечный, – добавил Никитин.

Офицеры думали об одном. Они пожали друг другу руки, по-дружески расстались.

Насонов оставил Никитина в недоумении. Сдаваться в плен красным, когда Белая армия наступает, Никитин не видел в этом логики. На сторону красных переходили не только русские солдаты, которым война была уже в печенках. Переходили итальянцы и французы. Почему-то некоторые бесследно исчезали. Кого-то засасывало болото, кого-то растерзал медведь. За годы войны, когда многие охотники ушли в окопы, в лесах северной тайги зверья расплодилось немало. Медведь уже безбоязненно заходил в деревню, голодный бродил в поисках съестного.

Таежные охотники отстреливали другого зверя…

Исчезали в тайге иноземные бродяги…

Удивительная разгадка появилась в печати уже в сороковых годах. На призывной пункт Каргопольского райвоенкомата прибыл юноша из далекого таежного села. При подготовке документов оказалось, что отец у него американец. Зимой 1918 года его отец дезертировал из военно-транспортного полка американского экспедиционного корпуса. Месяц бродил по тайге, пока не наткнулся на избушку, в которой ночевали охотники. Один из охотников приютил беглого солдата, женил на своей дочери, от американца она родила троих сыновей. Старший сын, искусный охотник, явился на призывной пункт.

Отца-американца уже не было в живых, но он оставил о себе добрую память как специалист-электрик. В леспромхозе он обучал таежных ребят электротехнике. Директор леспромхоза, боясь потерять хорошего специалиста, никуда не сообщал, что у него работает иностранец.

О сдаче в плен солдат экспедиционных корпусов белые узнавали из листовок. Самолеты с красными флагами на крыльях (рисовали и звезды, но их плохо было видно) почти ежедневно появлялись над войсками противника. Как белые комья снега, листовки падали на тайгу, на села и деревни, не привычные для здешних мест посланники неба. Листовки печатали на двух языках – на русском и французском. Печатали бы и на английском, но в Котласе, где набирали текст, не было наборщика, знавшего английский.

В самый разгар боев, когда американцы уже подходили в Шенкурску, из Петрограда пришел вагон с типографской техникой и бумагой. На станции Вологда вагон загнали в тупик, поставили охрану. Из типографии закрытой газеты «День» мобилизовали наборщика, печатника и женщину-корректора – все трое они прекрасно владели английским (до войны многие объявления для газеты «День» набирали на английском языке). Наборщик и печатник, по сути, бежали из Питера от голодной жизни, а вот корректор – жена комиссара Колкина из политотдела Шестой армии – хотела быть поближе к мужу, с ней была семилетняя дочь, которую не рискнула оставить на сестру, служившую в Петросовете машинисткой. Авторитетное советское учреждение не гарантировало ее работникам безбедную жизнь. Паек у заводских рабочих, выпускавших продукцию для фронта, был богаче: изредка давали маргарин, а на праздник – в День Первое мая – выдали по фунту свиного жира.

Уже через неделю над войсками Антанты красный авиатор сбросил первый пакет листовок на английском языке. Текст первой листовки написал член Реввоенсовета Михаил Сергеевич Кедров, опытный газетчик. Уже в 1906 году он в Петербурге организовал и возглавил книжное издательство «Зерно». Побывал в эмиграции. В 1906 году, вернувшись в Россию, служил военным врачом на Кавказском фронте. После Февральской революции редактировал «Солдатскую правду», в Петрограде организовал газету «Солдат и рабочий». С августа 1918 года он – командующий войсками Северо-Восточного участка Западной завесы, затем член военно-революционного совета Шестой Красной армии Северного фронта.

В самое трудное для Северного фронта время из 339-го полка перебежал капрал Хьюго Солчау. На первом же допросе признался комиссару Колкину: