Текст книги "Википроза. Два Дао"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Ссылки к первой главе

Социнтерн и Каутский

В «Манифесте Коммунистической партии», вышедшем в 1848 году, провозглашался лозунг «Proletarier aller Länder, vereinigt Euch!» – «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Но у пролетариев (верней у интеллигентов, объявивших себя представителями пролетариата), объединиться никак не получалось. Первый Интернационал, созданный Карлом Марксом в 1864 году, «Международное товарищество трудящихся», просуществовал всего 12 лет и развалился.

Следующая попытка объединения произошла в 1889 году. Второй Интернационал получил название Социалистического. Удар по нему нанесла мировая война – выяснилось, что большинство рабочих в первую очередь патриоты своей страны, а пролетарии только во вторую. Немецкие, французские, британские социалисты надели военную форму и отправились убивать друг друга. Когда же бойня закончилась, оказалось, что трудящиеся европейских стран хотят не крови и революционных потрясений, а покоя и повышения зарплаты. К тому же в демократических странах появилось всеобщее избирательное право, дававшее рабочим возможность добиваться своих целей, создавая легальные партии.

Российские большевики сочли «мирное» направление социалистического движения предательством интересов пролетариата и в 1919 году создали собственный Третий Интернационал, коммунистический, который враждовал не только с капиталистами, но и с «оппортунистами» Социнтерна, отказавшегося от революционной борьбы. Самого яркого из руководителей Второго Интернационала, Карла Каутского, большевистские вожди – Ленин, Троцкий, Зиновьев – называли не иначе как «ренегатом Каутским», само это имя в СССР стало бранным.

В тридцатые годы возникнет еще и Четвертый Интернационал – троцкистский, враждебный остальным. Пролетарии так и не объединятся. А во второй половине XX века, с повышением уровня жизни, перестанут быть пролетариями.

Великий Зиновьев

История революции и гражданской войны в сталинские времена была так основательно переписана и мифологизирована, что в советской, а затем и российской историографии, литературе, массовой культуре представления о роли и значении большевистских предводителей были чрезвычайно искажены.

В начале 1920-х годов существовала своеобразная Троица вождей в виде «бога-отца» Ленина, «бога-сына» Троцкого и «святого духа» Зиновьева – последний как глава Коминтерна отвечал за святой дух всемирного коммунизма.

ГэЗэ на картине Ю. Анненкова

Григорий Евсеевич был самым близким соратником «Ильича», его вернейшим помощником и неразлучным спутником повсюду: в эмиграции, в «пломбированном вагоне», в финляндском шалаше, где они скрывались от полиции Временного правительства. Не случайно Ленин доверил Зиновьеву целых две ключевых должности: руководить Петроградом, главным городом страны, и ведать международным коммунистическим движением. С точки зрения компартий всего мира, да и буржуазных правительств, предводителем мировой революции был не Ленин, а Григорий Зиновьев, глава грозного Коминтерна.

После смерти Главного Вождя началась неизбежная политическая борьба за освободившееся место, и тогдашняя политическая ситуация была совершенно иной, чем она выглядит из нашего времени, когда на советскую историю легла густая тень Иосифа Сталина.

В 1925 году, после того как закатилась звезда Льва Троцкого, вождь остался только один – Зиновьев. Бюрократ Сталин рядом с ним смотрелся бледно.

ОМС, Отдел международных связей ИККИ

За этим скучным, обманчиво травоядным названием скрывалась мощная спецслужба, которую правительства многих стран считали врагом номер один.

При ИККИ (Исполнительном комитете Коммунистического Интернационала) существовала засекреченная полуавтономная организация, специализировавшаяся на ведении подпольной работы и подготовке революционных восстаний по всему миру. В ОМС имелся собственный штат оперативников, владевших иностранными языками, а также множество сотрудников-иностранцев. Были подразделения, ведавшие шифровкой, изготовлением фальшивых документов, переправкой нелегалов, силовыми акциями и так далее. В двадцатые годы организационно-финансовые возможности ОМС намного превосходили потенциал других аналогичных структур советского государства – Иностранного отдела ОГПУ и Разведупра Красной Армии. Отличались и цели: ОМС занимался в первую очередь не шпионажем, а «экспортом революции», то есть составлял заговоры, перебрасывал оружие, поддерживал связь с левыми боевиками и подпольщиками, в какой бы стране те ни находились.

Прототипом моего героя является Александр Емельянович Абрамович, назначенный заведующим ОМС в начале августа 1925 года.

Бессарабское восстание

В 1925 году отношения между Румынией и СССР были накалены до предела, потому что минувшей осенью агенты ОМС инициировали в соседней стране левацкий мятеж, так называемое Татарбунарское восстание.

Москва имела к Бухаресту территориальные претензии – требовала проведения в Бессарабии референдума о присоединении к Советскому Союзу. В ответ королевское правительство запретило деятельность румынской компартии. Тогда Зиновьев приказал готовить «народную революцию»: отправить в Бессарабию агитаторов и тайно ввезти туда оружие. Год выдался неурожайным, крестьянам приходилось туго, и в Коминтерне рассчитывали, что поднять «трудовой люд» будет нетрудно. Расквартированные близ границы, в Тирасполе, части кавкорпуса Котовского были приведены в боевую готовность. Нужно было лишь, чтобы восставшие захватили власть в каком-нибудь мало-мальски солидном населенном пункте и обратились оттуда к «советским братьям» за «интернациональной пролетарской помощью».

15 сентября коминтерновские боевики взяли под контроль городок Татарбунары (сейчас это Одесская область Украины), бросили клич по окрестным селам и собрали под красное знамя несколько тысяч крестьян. Создали ревком, красную гвардию, даже милицию. План состоял в том, чтобы взять ближайший город – Измаил или Кагул – и провозгласить там Молдавскую советскую республику, которая сразу же попросит СССР о поддержке. Но Сигуранца знала о готовящемся мятеже, готовилась к нему, и Татарбунары были немедленно окружены войсками.

Восстание было локализовано, а затем подавлено – всего за три дня. Три тысячи повстанцев погибли, еще пятьсот – арестованы и отданы под суд. Всё что могла сделать Москва – выпустить ноту протеста против кровавой расправы над бессарабскими трудящимися.

В общем, Румынии было за что не любить Коминтерн и опасаться Григория Котовского.

Сигуранца (от siguranţă – «безопасность»)

Обиходное название тайной полиции румынского королевства, «Секретной разведывательной службы». Для небольшой и небогатой страны это была весьма профессиональная и эффективная организация. В двадцатые годы Сигуранца концентрировала свои усилия прежде всего на борьбе с коммунистической угрозой и главным своим врагом – совершенно справедливо – считала Советский Союз.

В описываемый период спецслужбой руководил некто Михаил Морузов, по происхождению русский. Это был человек активный и изобретательный, с авантюрными замашками. В его послужном списке были дерзкие операции и убийства врагов режима. Морузов обладал еще и серьезным политическим весом, поскольку был близок к королю Фердинанду.

Откуда берутся металлические женщины

Рассказ

В сентябре 1918 года Абрамов понял, что такое классовая война. Увидел собственными глазами – и понял. Во всей беспощадной полноте.

Воевал он уже несколько месяцев, партия кидала его то на восток, то на юг, но это, оказывается, была еще не настоящая война. Настоящая, не вполсилы и не в четверть-крови, а лютая, варварская, зубами в горло, заполыхала только здесь, на Кубани, где подняла драконью голову и ощерила огнедышащую пасть древняя, испоконная ненависть. Мир будто провалился на тысячу лет назад, когда дрались насмерть, без законов и церемоний, без пленных: выживет тот, кто не сдохнет.

Об этом Абрамов думал, сидя в густом кустарнике на склоне горы, откуда был виден раскинувшийся в долине Майкоп. Там, на окраине, белоказаки выводили под корень «краснюков».

Большевистское дело на Кубани терпело крах. Враг трепал рыхлые красноармейские полки, бойцы разбегались по домам, города и станицы впускали Первую кубанскую дивизию генерала Покровского чаще всего без сопротивления. Белый генерал, подобно Чингисхану, предупреждал: сдавайтесь без боя, или пощады никому не будет. И если, как здесь, в Майкопе, красные пытались драться, Покровский, тоже как Чингисхан, не жалел никого. Пленных поголовно уничтожал, город или село отдавал на разграбление.

Покровский знает законы гражданской войны лучше всех других контрреволюционных вождей, сказал товарищам по Реввоенсовету Абрамов. Если этот кровосос возглавит белое движение, мы проиграем.

Смертельного врага надо было обезвредить. Потому Абрамов и засел в кустах с бойцами своего ООНа, Отряда особого назначения, скрипел зубами от бессильной муки.

Внизу, на пустыре убивали своих, а поделать ничего было нельзя. По всему полю торчали наскоро сколоченные виселицы в виде буквы «П» с длинной верхней перекладиной. На каждой болталось по десять мертвецов. Внизу рубили головы тем, на кого виселиц не хватило. Сверкали искры на клинках, стоял вой. Город Майкоп, утопавший в зелени, алевший черепичными крышами, в мирные времена, наверное, очень уютный, тоже выл и во многих местах дымился. Расплачивался за то, что принял советскую власть.

Время от времени, когда становилось невмоготу, Абрамов переводил окуляры своего 12-кратного «цейсса» на дальнюю соборную площадь, где сверкала черным лаком архиерейская карета, запряженная четверкой белых коней. На ней ездил Покровский. В свои 29 лет он был полуинвалид. Герой мировой войны, лихой авиатор, он расшибся на аэроплане и страдал сильными болями в позвоночнике. В бою садился на коня, но в остальное время перемещался в рессорном экипаже, на подушках. Говорили, что жестоким Покровский стал из-за постоянных физических страданий, но это значения не имело. Мерзавец усвоил науку побеждать в междоусобной войне – вот что было важно.

Карета стоит запряженная, значит, скоро тронется. И проедет по ущелью прямо под засадой. У каждого из двадцати ооновцев четыре гранаты. Восьмидесяти взрывов должно хватить.

Экипаж двинулся с места! Исчез с площади, стал невиден, но теперь никуда не денется. Кроме как по Екатеринодарской дороге ехать ему некуда.

Абрамов спустился по склону, велел ребятам приготовиться.

Минут через пятнадцать из-за холма показался кортеж. Он оказался меньше, чем можно было ожидать. За каретой следовали две открытых телеги, в которых происходила какая-то возня. И никакого конного эскорта, хотя обычно Покровский без конвойного взвода не ездил.

– Отставить гранаты, – приказал передать по цепочке Абрамов.

Замечательно было бы взять палача живьем. Или всадить в него собственной рукой всю обойму, глядя прямо в глаза.

Приложился к биноклю, навел на резкость.

Кто в карете, было не видно. На облучке сидел кучер в кубанке, все время оборачивался, заглядывал в переднее окошко. Абрамов двинул окулярами – посмотреть на телеги. В первой нелепо дрыгались расставленные белые ноги, там насиловали женщину – и не один, а кажется двое. Во второй телеге происходило то же самое. Ясно. Захватили с собой живые трофеи. Чтоб не скучать в дороге.

Выругавшись, Абрамов крикнул:

– Спускаемся!

Они вывалились из кустов, едва повозки въехали в ущелье. Захрапел, вскинулся схваченный под уздцы коренник в каретной упряжке. Кучер выдернул из-под сиденья кавалерийский карабин, получил пулю между глаз, свалился.

Ребята выволокли из телег казаков. Те не сопротивлялись. Их было пятеро. Женщины кинулись наутек, подбирая юбки.

Абрамов рванул дверцу кареты.

Застонал от разочарования. Покровского внутри не было. Изнутри таращились двое бородачей, полураздетых: сверху в черкесках, ниже пояса голые. В углу сжалась в комок худенькая девушка или даже девочка, обнаженная.

– Вылазь! – крикнул Абрамов казакам. – Живо!

Те вылезли, одинаковым жестом прикрывая срамное место. Один заозирался на ООНовцев. Бросился к зарослям. Рухнул, пронзенный несколькими пулями. Второй упал на колени, высоко поднял руки.

– Где Покровский? – спросил Абрамов.

– Они… они еще засветло отбыли, вéрхи, – был еле слышный ответ.

Снова заглянул в карету. Девочка зажмурила глаза (перед этим он успел заметить, что они удивительного янтарно-карего цвета), обхватила себя руками. Она вся тряслась.

– Оденься.

Подобрал с пола скомканное, полуразорванное платье – шелковое, какие носят барышни. Подал.

Из сломанного, покривившегося носа у нее сочилась кровь. Абрамов вынул платок, выбрал на нем место почище, хотел вытереть – девочка рывком отодвинулась.

– Ладно, одевайся. Я не смотрю.

Вернулся к пленному. Остальных пятерых бойцы уже кончили.

– Куда отправился Покровский? – спросил Абрамов казака, всё тянувшего кверху растопыренные пятерни.

– Не могу знать… Я по кухарной части. Повар ихний…

Из кареты на землю осторожно, кривясь от боли, спустилась девочка – нет, все-таки девушка. Она была уже одета. Посмотрела на коленопреклоненного, отвернулась, зачем-то стала шарить по полу кареты.

– Ты, повар, мне не бреши. А то я тебе следующий вопрос задам после того, как прострелю брюхо.

Абрамов показал пленному «маузер».

– Их превосходительство сказывали, вроде они собираются в…

Оглушительно грянул выстрел. Казак рухнул лицом вниз. Волосы на затылке у него были опалены, там чернела дырка.

Сзади в двух шагах стояла девушка, сжимала обеими руками «наган». Губа закушена, глаза не карие, а черные – от расширенных зрачков.

– Тьфу ты! – сердито сплюнул Абрамов. – Не могла минуту подождать? Где мне теперь искать Покровского?

– Кто это? – скрипучим голосом спросила девушка.

– Кто-кто… Мерзавец, который устроил всё это. – Абрамов показал в сторону Майкопа. Там началась частая пальба. Должно быть, казакам надоело рубить, решили кончить дело по-быстрому.

– Ступай домой. Не до тебя мне, – сказал Абрамов, сердито думая: столько времени потрачено зря.

– Домой – нет! – содрогнулась девушка. – Там папа. Его разрубили. И маму.

– Эх, время-времечко, – вздохнул он. – Ничего не поделаешь, милая. Надо как-то жить дальше.

Отвернулся, крикнул своим, чтоб строились.

– Вы куда? – спросила за спиной девушка.

– Искать ветра в поле, – буркнул Абрамов. – Покровского, гада, найти надо.

– Я тоже хочу найти Покровского, – твердо сказала она. – И вообще. Куда вы – туда и я.

Ссылки к ссылкам первой главы

Двое в Разливе

Ильич в Разливе – один из самых иконических сюжетов советской агиографии, воспетый в кинофильмах и изображенный на множестве полотен. Великий вождь, подобно Иисусу, на сорок дней удалившемуся в пустыню, целый месяц отшельничает в финляндском лесу, живет в шалаше, пишет на пеньке исторический труд «Государство и революция», замышляет Октябрьское восстание.

На самом деле ничего величественного и героического в ленинском «залегании на дно» не было. Владимир Ильич просто прятался от ареста – в то время как другие большевики, прежде всего Троцкий, остались в Петрограде и вели подготовку переворота.

Но главной тайной официальной истории было даже не дезертирство Вождя, а то, что в Разливе он находился вдвоем с Григорием Зиновьевым, которого Сталин потом убьет и предаст анафеме. В двадцатые близость Зиновьева к Ленину была общеизвестна, и вся партия, конечно, знала об их совместном разливском житье – это было частью зиновьевской легенды, обосновывавшей его претензии на первенство.

Однако Иосиф Сталин сделал великое открытие в области исторической науки. Продемонстрировал, что историю, даже совсем свежую, можно перепридумать как угодно, вычеркивая одни страницы и вписывая другие. Никто не посмеет спорить, и вскоре явная ложь станет столь же несомненной истиной. Как известно из воспоминаний чекистского функционера Александра Орлова, однажды Сталин пригрозил Надежде Крупской, что, если она не будет вести себя смирно, партия назначит вдовой усопшего вождя Елену Стасову, председательницу МОПРа (Международной организации помощи борцам революции). Что уж там какое-то сидение в Разливе?

И очень скоро Зиновьев из шалаша бесследно исчез. А вместо него в Разливе появился Иосиф Виссарионович (на самом деле летом 1917 года фигура очень небольшого масштаба – Ленин тратить на него время не стал бы).

Картина парадного живописца П. Митюшева (1949).

Во время хрущевской оттепели, когда отменялись многие табу сталинской эпохи, вышел кинофильм «Синяя тетрадь» про Ильича в Разливе, и там была предпринята попытка восстановить истину: вдруг воскрес Зиновьев, пусть очень несимпатичный, но вполне реальный.

Однако фильм почти сразу же убрали с экранов и никогда больше не показывали. Воскрешение Зиновьева было сочтено политической ошибкой. Из шалаша теперь исчезли оба: и Сталин, и Зиновьев. Вплоть до конца советской эпохи Ленин прозябал в Разливе один-одинешенек.

Найти Покровского

Один из самых жестоких белогвардейских вождей генерал-лейтенант Виктор Покровский, адреналиновый искатель приключений с ярко выраженным суицидальным комплексом (типаж, нередкий среди первых авиаторов) не угомонился и в эмиграции. Непримиримый враг советской власти, он обосновался в недальней Болгарии, создал там военную казачью организацию и отправлял на красную территорию диверсантов, боевиков, партизанские отряды. Осенью 1922 года даже начал готовить немаленькую операцию – высадку десанта на кубанском побережье.

Но засылал своих агентов в Болгарию и Коминтерн. Основной их мишенью был Покровский. В конце концов они добрались до генерала.

История это смутная, подробности ее туманны. Достоверно известно лишь, что через четыре дня после того, как люди Покровского убили главного московского агента, войскового старшину Александра Агеева, агитировавшего станишников возвращаться на родину…

А впрочем, чем рассказывать, давайте лучше покажу вам кино – про то, что произошло (или могло произойти) в болгарском городке Кюстендил, расположенном на сербской границе, 7 ноября 1922 года – в пятую годовщину Октябрьской революции.

Фрагмент сценария художественного фильма «Смерть в кружевных перчатках»

Сонный балканский городок. Осенний дождь мочит вывеску на облупленном двухэтажном доме. На вывеске написано «Обществена безопасност».

В кабинете, положив ноги в сапогах на суконную поверхность стола, сидит офицер, скучающе чистит тонким стилетом ногти. Зевает. Очень ловко швыряет стилет в стену, где на доске „Престъпници в издирване“ развешаны фотографии преступников. Нож попадает одному из них точнехонько в лоб. На других фотографиях такие же дырки.

Стук в дверь. Заглядывает дежурный.

Дежурный: Господин капитан, дама за вас. Се казва Смърт.

Капитан: Оригинално. Да влезе.

Убирает ноги со стола, застегивает ворот.

Входит очень хорошо одетая дама с красивым холодным лицом. На ней шляпка с вуалью, руки в кружевных перчатках.

Капитан(весело): Неочаквано посещение. Представял съм си смъртта си по малко по-различен начин.

Дама: Не съм вашата смърт. Аз съм смъртта на този човек. (Голос заглушается, и дальше мы слышим диалог уже в русском дубляже). Это русский генерал Покровский. Полиция разыскивает его по подозрению в убийстве подполковника Агеева. Покровский сейчас здесь, в Кюстендиле. Ждет связного из Сербии. Я дам вам адрес.

Капитан: Я не полицейский, я возглавляю пограничный отдел службы безопасности. Какое мне дело до того, что один русский убил другого русского?

Дама: Тут достаточно, чтобы это стало вашим делом?

Кладет на стол конверт. Капитан открывает – там купюры. Смотрит на даму.

Капитан: Вы хотите, чтобы я этого человека арестовал?

Дама: Я хочу, чтобы вы убили его при попытке сопротивления.

Капитан: Вы с ума сошли! Катитесь к черту!

Отталкивает конверт. Сверху ложится второй, толще первого.

Дама: …За дополнительный гонорар. Ваш послужной список нам хорошо известен. Ваши арестанты часто отправляются на тот свет при попытке сопротивления или бегства. Будет одним больше. Загляните в конверт.

Капитан заглядывает. Расстегивает ворот. Сует оба конверта в карман.

Дама: И личная просьба. От меня. Убейте его холодным оружием. А когда будет подыхать, скажите ему вот эти слова.

Кладет на стол листок. Офицер читает.

Капитан: Что это значит?

Дама: Он поймет.

Комната в захудалой гостинице. Покровский – красивый брюнет во френче без погон, с каменным лицом, замороженными глазами, аккуратно подкрученными усиками, сидит над географической картой, что-то там отмеряет циркулем, помечает карандашом.

От мощного удара дверь слетает с петель. Врываются солдаты, наставляют винтовки с примкнутыми штыками.

Покровский делает быстрое движение – сует руку в карман. Потом вынимает ее пустой.

Входит Капитан.

Капитан: Да обискират!

У Покровского из кармана вынимают пистолет. Капитан удовлетворенно кивает. Берет у одного из солдат винтовку, взвешивает на руках, на секунду будто задумывается. Резко развернувшись, вонзает штык Покровскому в грудь. Тот падает вместе со стулом.

Капитан наваливается на винтовку, пришпиливая умирающего к деревянному полу.

Капитан (наклонившись, глядя в выпученные глаза умирающего): Это – тебе – за Майкоп.

Глаза генерала закрываются. Свет меркнет.