Текст книги "Википроза. Два Дао"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Ондзин – это человек, который сделал для тебя что-то очень важное и очень хорошее. Отплатить полагается сторицей – хорошо бы так, чтобы теперь другая сторона почувствовала себя в долгу. Даже в современной Японии ритуал благодарения и отдаривания довольно утомителен, а уж у самураев он нередко выливался в чеховское «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

Дзюнси

Дословно – «смерть вослед». Жуткая самурайская традиция, романтизированная литературой и театром.

Очень красивым и достохвальным поступком считалось добровольно последовать за своим господином на тот свет. Например, когда умер Иэясу, из почтения к великому человеку умертвили себя тринадцать его советников (но не Андзин Миура – до такой степени он всё же не объяпонится).

Даймё или сановник, чувствуя приближение смерти, обычно издавал специальный указ, запрещавший его самураям делать дзюнси. Но если умирал скоропостижно, вассалам становилось как-то неловко перед окружающими: вроде бы полагается совершить дзюнси, а очень не хочется. Нередко находился доброволец, которому по какой-то причине жизнь была немила или же, скажем, человек сильно хворал. Доброволец спасал честь клана и в награду надолго оставался в памяти потомков.

Последний по времени знаменитый случай дзюнси – двойное самоубийство в 1912 году генерала Марэсукэ Ноги и его жены после кончины императора Мэйдзи. (Супруги потеряли двух сыновей при осаде Порт-Артура и очень по ним горевали).

Ссылки к ссылкам третьей главы

Кайсякунин

Непременный участник обряда харакири. Одиночное харакири – когда человек действительно выпускал себе потроха и потом втыкал клинок в горло – происходили крайне редко. Каждый подобный поступок, требовавший невероятной силы воли, потом долго помнили. Обычно же самоубийца лишь касался острием живота или даже просто брал в руки вакидзаси – этого считалось достаточно. Секундант-кайсякунин, как правило мастер меча, тут же отсекал голову одним ударом.

Кайсякунин приготовился оказать последнюю услугу. (Постановочная фотография конца XIX века – тогда были в моде «живые картины из самурайской жизни»).

Судя по тому, что господин Хираока сумел написать прощальное стихотворение красивым почерком, он лишь слегка надрезал кожу – иначе ему было бы не до каллиграфии.

А его стихотворение, к сожалению не сохранившееся, было такое:

Круглый глаз мигнул,

И мир перевернулся.

Такова карма.

«Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее».

Однажды поэт Сергей Гандлевский, благодаря мою жену не помню за что (она передала ему солонку или нечто в этом роде), произнес эту сакраментальную фразу. Литераторы любят разговаривать цитатами. На следующий день жена ему звонит, говорит: «Сережа, ты говорил, что я могу прийти и взять твою жизнь. Большая к тебе просьба: загляни, пожалуйста, в такую-то книжку, проверь мне цитату». «Извини, Эрика, сейчас никак, – ответил ей поэт. – Убегаю к зубному».

Самурай бы так ни за что не поступил. (А вот годы спустя страшно отомстить, как это только что сделал я – это совершенно по-самурайски).

Четвертая глава

В ОКЕ ТАЙФУНА

Курс плавания был проложен, план выстроен.

Самое насущное и неотложное – выиграть время. Остаться в живых до возвращения государя. Он должен прибыть из Эдо через пять дней – если не случится чего-то чрезвычайного. Впрочем, такого еще ни разу не бывало. Чрезвычайное, конечно, случалось, в большой стране все время случается чрезвычайное. Не бывало, чтобы господин Иэясу задержался. Он умел быстро восстанавливать государственную гармонию и не любил нарушать установленный порядок своей жизни.

Но Родригес скоро узнает, что покушение провалилось. На каждой из дорог, ведущих в Сумпу, у него шпионы. Они обязательно доложат, что Миура Андзин жив, цел и возвращается. Конечно, близ государевой резиденции никакой ронин с мечом не набросится – в заповедный город без особого пропуска никого, тем более бродяг, не пускают. Но дом может взять и среди ночи сгореть, вместе с теми, кто внутри. Или произойдет еще что-нибудь кармическое. Японцы скажут: такова воля Будды. На самом же деле это будет воля того, кто действует от имени Иисуса. Родригес может нанять ниндзя, которые исполнят работу чисто, и никто не заподозрит прокуратора Иисусова Ордена.

Когда налетел тайфун, улепетывать от него на всех парусах бессмысленно – нагонит и потопит. Надо разворачивать руль навстречу урагану и прорываться в его «око», на безопасный пятачок, вокруг которого крутятся смертоносные вихри.

Потому на ночевку не остановились, на станциях лишь поили-подкармливали лошадей, давали им часок отдохнуть. Потом гнали рысью дальше, до следующей эки. Весь расчет был на то, чтобы опередить португальских шпионов, которые передвигаются пешком. Даже если они передают весть по эстафете, все равно на четырех подкованных копытах передвигаться быстрей, чем на двух обутых в соломенные сандалии ногах.

Последние две дистанции, восемнадцать миль, проскакали вовсе без остановок. Мигель Коянаги сетовал, что отшиб седлом всю задницу. Это было очень не по-самурайски – настоящий буси никогда не жалуется на телесные страдания.

Прибыли в сумерках. Часа три, а то и четыре Вильям наверняка выиграл. Он намеревался потратить это время с пользой.

Городок, который несколько лет назад стал черепной коробкой, где обретался мозг державы, изобиловал гостиницами, они были на каждой улице. К государю из всех провинций прибывали князья, гонцы, просители, вызванные для доклада чиновники. В Замке размещали лишь самых важных, прочие останавливались на постоялых дворах. Напротив дома, выделенного государеву «красноволосому», тоже имелась ядоя. Там Вильям своего компаньона и поселил, приказав приглядывать за улицей и держать ухо востро. А также привести себя в приличный вид: побрить макушку и уложить подобающую самураю прическу, иначе ронина задержит патруль. Приличное кимоно пообещал прислать со слугой.

Время было нужно для того, чтобы после долгой дороги привести измученное тело, изнемогший от трудных мыслей разум и смятенную душу в состояние полной готовности – как подготавливают к морскому сражению корабль.

Воскрешать к жизни уставших мужчин превосходно умела Суйрэн, ее этому научили в чайном доме.

– Ара! – всплеснула она руками, выглянув во двор на лошадиное ржание. – Я вас не ждала!

И прикрыла руками покрасневшие щеки. Она была нарядно одета, с пышной прической. Внезапное возвращение господина явно застало ее врасплох.

– Что у тебя тут такое? – удивился Вильям.

Он знал, что не любовник. Профессионалка не нарушит контракта, а в нем прописано: вступать в плотскую связь с третьей стороной разрешается лишь по поручению первой стороны (господина) и при условии, что вторая сторона (наложница) не возражает.

Оказалось, у Суйрэн гости, верней гостьи. Две такие же разряженные красавицы-ойран, ее старые подруги по чайному дому, в отсутствие хозяина предавались запретной забаве – игре в кости. На низком столике стояли кувшинчики для сакэ, блестели кучки серебра.

– Просим извинить, просим извинить, – в три голоса мелодично выводили барышни, склоненные куафюрами к татами.

– Это вы меня извините, что испортил вам вечер, – учтиво ответил Вильям.

Суйрэн быстро выпроводила подруг, поняла, что от нее требуется и немедленно всё устроила.

Час спустя Вильям сидел в бочке, наполненной очень горячей водой, вдыхал успокаивающий аромат травы сисо, а искусные пальцы массировали ему свежевыбритый скальп, плавно нажимая на точки, возвращающие рассудку ясность. Потом Суйрэн точно так же, при помощи поглаживаний, легких ударов, размятий восстановит упругость мышц – и можно в бой.

Вот с кем будет жалко расставаться, думал Вильям, блаженно постанывая. Таких женщин в западном мире нет. Там или скучные жены, или вульгарные шлюхи. Надо будет при расставании щедро отблагодарить мою прелесть, пообещал он себе. Всё, что имеется в доме – подарить. И письменно освободить от контракта, без возврата денег за неиспользованный срок. Иначе О-Юки с ее рачительностью перепродаст бедняжку тому кто больше заплатит. Пусть Суйрэн оставшиеся полтора года поживет на свободе, пусть вспоминает своего круглоглазого добром.

Когда он, бодрый и собранный, подходил к дому Родригеса, время шло уже к полуночи.

Государев советник жил намного ближе к Замку, прямо около стен, и резиденция у него была побогаче: с высокими воротами, с просторным двором, со службами. Жалованье – две тысячи коку, в десять раз больше, чем у Андзина, но Родригес существует на иные средства, и они колоссальны. Он – прокуратор Японии, попечитель всех священников и монахов, окормитель миллиона туземных христиан. Ни у одного владетельного князя нет столько подданных, притом распоряжается Родригес не телами, а душами.

Про Цудзи-саму, Господина Переводчика, ходят легенды. Бог весть, что из них правда, а что нет. Но верно то, что его приблизил и выдвинул еще великий Хидэёси – и давно, лет двадцать назад. Господину Иэясу «советник по варварским делам» достался в наследство – и был оценен по достоинству. Государь и его управитель иностранных дел князь Масадзуми Хонда не решают ни одного дипломатического или внешнеторгового вопроса без участия чертова Жоао.

Иезуит мягкоречив, приятен лицом и манерами, сатанински умен и по-змеиному хитер. Знает все здешние тонкости, владеет языком не хуже ученого бонзы, а иероглифы пишет каллиграфическим почерком – не то что Вильям с его кривыми каракулями. Опасный враг, очень опасный…

– Жди у входа. Если крикну – врывайся и выручай, – шепнул Вильям своему телохранителю, преобразившемуся почти до неузнаваемости.

Мигель превратился в образцового самурая: каменное лицо, навощенный кок над блестящей макушкой, кимоно без единой складки, мечи торчат из-за пояса с идеальной параллельностью, причем толедский клинок перекочевал из бамбукового посоха в ножны.

– Если они на вас накинутся, за свои десять процентов я перекрошу всю эту мышатину. Тем более у них нет оружия, – почти не двигая губами ответил Коянаги, кинув презрительный взгляд на кланяющихся novatos – «послушников», как называл Родригес свою прислугу. Всё это были японцы в одинаковых серых рясах с вышитым алым крестом, на головах выбриты тонзуры. Поговаривали, что для темных дел иезуит использует zelosos[3], и среди них много ронинов-христиан. Вроде того головореза, которому отрезали голову, мысленно скаламбурил Вильям. Настроение у него было приподнятое – как всегда в разгар шторма.

– Не обольщайся насчет оружия. Я слышал, что в рукавах они носят ножи и очень ловко их мечут.

– А, хорошо, что предупредили, – спокойно кивнул Мигель. – Вы только крикните до того, как на вас накинутся, а не после. Иначе я могу опоздать, и плакали мои тридцать тысяч.

С этим напутствием Вильям двинулся вперед.

Сказал послушникам:

– Ваш господин не ждет меня, но примет, можете не сомневаться.

Называться он не стал. Все обитатели Сумпу знали Андзина Миуру.

Бумажные перегородки светились. В доме не спали.

Безмолвный служка провел незваного гостя по скрипучим татами в сёсай, кабинет хозяина, который от обычной японской комнаты отличался лишь тем, что на стене висело большое распятье, в углу светилась под лампадой икона Богоматери, а в приоткрытом шкафу оси-ирэ виднелись корешки европейских книг.

Худощавый человек в домашнем халате-юката сидел по-японски, на полу, перед низеньким столом, заваленном бумагами. Посмотрел на вошедшего с мягкой улыбкой.

– Храни вас Господь, сын мой, – сказал Родригес по-португальски тихим, но при этом звучным, очень приятным голосом. Тонкое ястребиное лицо смягчилось обаятельной, приязненной улыбкой. – Очень рад вас видеть, дон Миура. Но почему остался снаружи ваш спутник? Кто он? Пусть тоже войдет.

Он на несколько лет старше меня, а выглядит молодым, ни одной морщины, подумал Вильям, прежде видевший Родригеса только в замке, с расстояния. Это от монашеской жизни, которая на самом деле не жизнь. Без женщин, без приключений, без бурь сок в человеке не перебраживает, не превращается в вино, а просто прокисает.

Играть в любезности и околичности с иезуитом бессмысленно – на этом поле его не переплюнешь. Разговаривать следует прямо, по-английски.

– Это мой телохранитель, мастер меча. После знакомства с вашим zeloso я должен быть осторожным.

– С каким zeloso?

Как искренне чертов лис изображает удивление!

– Вот с этим.

Не садясь, Вильям кинул на стол крестик, упавший с перерубленной шеи.

Прокуратор взял цепочку. Сначала почтительно поцеловал крестик, потом внимательно рассмотрел.

– Здесь темное пятнышко. Это кровь?

– Да. Убить меня не так-то просто. Ваш пес сдох.

– Клянусь Иисусом, я не знаю, кто это, но судя по кресту, сын Божий. Да примет Господь его душу.

Иезуит перекрестился.

– Может быть и не знаете. Но это всего лишь значит, что убийцу выбрал и подослал кто-то из ваших подручных. Я пришел, чтобы сказать вам: я написал донесение господину о-госё, в котором сообщил о случившемся и о том, что ронин-католик подослан вами.

– Его величество спросит, имеются ли у вас доказательства столь тягостного обвинения, – укоризненно молвил Родригес. – Вы ведь знаете, как строго карается голословный навет на ближних слуг государя.

– Знаю. Поэтому письмо не отправлено, а передано в надежные руки. Оно попадет к государю, если я вдруг почему-либо расстанусь с жизнью. Или исчезну. Это и станет доказательством.

– Наш срок на земле определяет Промысел Божий, и, конечно, никто кроме Него не ведает своего часа. – Иезуит опять сотворил крестное знамение. – Но почему вы опасаетесь за свою жизнь? И почему полагаете, что на нее могу покушаться я? Я верую в Господа, блюду Его заветы, свято чту заповедь «не убий». Мне известно, что досужие языки распространяют обо мне всякие небылицы, но я пастырь Иисусов. Я не гублю души, я их спасаю.

Взгляд карих глаз был проникновенен и лучист.

Вильям разозлился.

– Перестаньте! Сами вы, конечно, не убиваете. Для грязной работы у вас есть помощники! И не лгите, что не знаете о моей встрече с голландцами. Уверен, ваши шпионы следовали за ними повсюду. Про планы голландцев вы, разумеется, тоже знаете. Но вы зря переполошились. Я на их предложение не согласился.

– Однако и не отказались, – тихо произнес Родригес, и стало ясно: его шпионы не только подглядывали, но и подслушивали. – Я не исключаю, что кто-то из моих духовных чад решил устранить угрозу без моего ведома, зная, что я никогда на такое не соглашусь.

На язвительную ухмылку собеседника иезуит ответил вздохом. Обернулся к иконе, положил руку на золотой наперсный крест.

– Клянусь пред ликом Пресвятой Девы, Миура-сан, что говорю правду. Я не приказывал умертвить вас. Я не желаю вашей смерти и нынче же разошлю предупреждение всем сынам церкви: причинивший зло Андзину Миуре будет подвергнут отлучению. Вам не о чем тревожиться.

Кажется, придумка с письмом сработала, подумал Вильям. По крайней мере здесь, в Сумпу, меня не тронут. А потом – потом погоняйтесь за ветром в море…

– Сядьте, сын мой, сядьте. Я давно хотел поговорить с вами наедине, по душам, – продолжил Родригес, приглашающе показывая на подушку-дзабутон. – Не угодно ли чаю? Мне прислали отменный, из Удзи.

– Не угодно, – буркнул Вильям. Еще отравит, невзирая на клятву.

Но сесть сел. Пусть поп поговорит. Послушаем, а после переведем с иезуитского языка на человеческий.

– Сеньор Адамс, вы не сын католической церкви, но все равно ведь христианин. Веруете в Господа нашего, печетесь о своей душе. Это там, в далекой Европе, ваш король враждует с нашим, но что делить нам, европейцам и христианам, оказавшимся на другом конце света? В прошлом столетии английский монарх захотел развестись с женой, римский папа неразумно заупрямился, и из-за этой нелепой свары возник раскол. Давно уже нет ни того папы, ни того короля, а мы всё враждуем, всё вредим друг другу. Уж здесь-то, в Японии, зачем это нам с вами – христианину Вильяму Адамсу и христианину Жоао Родригесу? Мы на чужбине, нас мало, так давайте же поддерживать друг друга. И вам, дорогой Вильям, поддержка нужна больше, чем мне. Вы ведь совсем один. Столько лет живете без церкви, без беседы со священником. Вы как заблудившийся в океане корабль, когда в небе не видно ни одной звезды. Зачем нам с вами враждовать? Что вам, моряку, за дело до споров между нашими и вашими теологами о тонкостях в трактовке Чина Богоматери? Станьте нашим, мы примем вас с распростертыми объятьями.

– Дело не в короле Гарри и его разводе. Дело в том, что мы не желали признавать над собой чужой власти, хоть бы даже и папиного святейшества. Разница между нами и вами в том, что вы готовы считать себя чьими-то рабами, а мы – нет. У вас, католиков, человек ничтожен и всецело зависит от Провидения. А наш Эразм говорит: «Для человека, обладающего волей, нет невозможного». Нет, дон Родригес, я не стану католиком. Я хочу быть хозяином своей судьбы.

Прокуратор понимающе кивнул.

– Есть у Господа и такие люди, как вы. Быть может, самые драгоценные из всех. Не хочу показаться нескромным, но я сам из той же породы. Я служу не генералу нашего ордена и не его святейшеству, я служу только Ему. Я – Domini Cano, Пес Божий. Внимаю только Его голосу, который есть голос моего сердца. Другого хозяина у меня нет. Но ведь и вы веруете в Бога, мóлитесь Ему в минуту опасности или сомнения. Мне горестно смотреть, как вы мечетесь во мраке. Горько, если вы так и сгинете, не обретя света.

– Угрожаете? – подобрался Вильям. – Это хорошо, а то я прямо заслушался.

– Нет-нет, что вы. – Родригес задумчиво смотрел на огонек масляной лампы андон. – Я вспоминаю другого человека, которого очень хотел спасти для Вечной Жизни и не сумел… Это был самый поразительный из мужчин, которых я встречал в своей жизни. Даже господин Иэясу признавал себя всего лишь его тенью…

– Вы говорите про господина Тоётоми? – догадался Вильям.

– Да, про великого Хидэёси. Как вы должно быть знаете, я был к нему близок. В восемнадцатый день восьмого месяца третьего года эры Кэйтё государь, долго перед тем хворавший, почувствовал, что умирает, и стал по одному призывать к себе тех, кого любил, чтобы попрощаться. «Чем одарить тебя напоследок, ученая обезьяна?» – прошептал он со слабой улыбкой. Он любил шутить, что я со своими круглыми глазами – вылитая говорящая обезьяна. Очень волнуясь, я стал умолять его принять крещение. Вашему Будде всё равно, он не сочтет это изменой, говорил я, но для Христа вы станете своим, и Он спасет вашу душу. «А заодно, следуя примеру великого Хидэёси, множество японцев тоже станут христианами, да?» Подмигнул мне одним глазом и больше его не открыл. Наоборот, закрыл и второй. Помилуй Господи его погибшую душу…

– Должно быть Хидэёси хорошо разбирался в людях, – заметил Вильям, не особенно впечатленный рассказом.

– Вот и вы не верите в мое бескорыстие. – Родригес печально вздохнул. – Нет, я хотел лишь спасти душу выдающегося человека… – В следующий миг он мечтательно улыбнулся. – Однако это напомнило мне другую историю. Со счастливым концом. Я сказал, что господин Хидэёси был самым поразительным из виденных мною мужчин. Но была и самая поразительная из женщин. Ее по волей Божьей мне спасти удалось. Хотите я расскажу вам о сеньоре Грасии Хосокава?

– Как-нибудь в другой раз, – насмешливо ответил Вильям, но отучившееся улыбаться лицо осталось неподвижным. – Думаете, я не понимаю, что вы меня оплетаете своими занимательными словесами, пытаетесь пролезть в душу? Зря стараетесь, католиком я не стану. Ни один поп не будет моим «духовным отцом», перед которым я буду каяться в грехах на исповеди. Мы, англичане, общаемся с Богом напрямую. Не по-собачьи, как вы, а по-человечьи.

– Как вы похожи на капитан-майора Андре Пессоа.

Иезуит вдруг сменил тему. Он вел какую-то свою, пока непонятную линию.

– Вот с кем вы найдете общий язык лучше, чем со мной. Дон Пессоа тоже моряк до мозга костей, тоже предпочитает нехоженые тропы. И терпеть не может попов. – Засмеялся. – Поэтому я напишу ему письмо не как духовная особа, а как знаток торговых дел и местной политики. Мое письмо вы вручите собственноручно, а мое благословение можете не передавать.

– Какое письмо? С какой стати я буду встречаться с вашим капитаном? – изумился Вильям.

– А вот с какой. Вы мечтаете вырваться из японской клетки на волю. Государь вас не отпускает, голландцы соблазняют вас своей безумной авантюрой. Вы колеблетесь, и правильно делаете. Захватить «черный корабль» Ван ден Брук не сумеет. Он торгаш, а дон Пессоа – великий воин и искусный навигатор, герой Малакки. На карраке «Мадре де Деус» семь палуб, восемьдесят орудий и фальконетов, шестьсот человек экипажа. Это настоящий кашалот, с которым нипочем не справиться двум мелким голландским акулам. У Абрахама Ван ден Брука на «Красном льве» двадцать шесть средних пушек, у Николаса Пёйка на «Грифоне» – девятнадцать. Обе команды вместе не насчитывают и трех сотен моряков. Видите, я всё знаю, вплоть до мелочей… Станьте нашим, Вильям. Примите святое причастие. Пусть даже не сердцем, а лишь обрядно. Иисус проникнет в вашу душу позднее… Погодите!

Родригес поднял руку, видя, что собеседник хочет возразить.

– Когда вы станете сыном святой церкви, я уговорю господина Иэясу отпустить вас, обещаю. Дам вам рекомендательное письмо к дону Пессоа. Он возьмет вас с собой в обратное плавание. По дороге в Макао он увидит, что вы с ним одной крови, что вы тоже великий мореплаватель. И предложит вам службу на одном из наших многочисленных кораблей – главным штурманом, а захотите и капитаном. Скажу больше… – Голос стал вкрадчив. – Вы давно живете в Японии и не могли не полюбить достоинств здешней жизни. Разлучившись с нею, вы скоро станете тосковать – и по японской семье, и по японской гармонии. Если же вы станете португальским моряком, всё это останется с вами. Вы перевезете жену и детей в Нагасаки, после каждого плавания будете возвращаться к себе домой. Что скажете, дон Адамс?

– Я подумаю, – ответил Вильям, выдержав уместную паузу.

Остаться собакой на привязи, только теперь не на короткой, а на длинной? Да еще отречься от своей веры? Слуга покорный.

Но главное, что план удался. Португальцы на время оставят его в покое. А через пять дней вернется Иэясу.

Ссылки к четвертой главе

Ниндзя

Про ниндзя снято столько фантазийных фильмов и мультиков, понапридумано столько небылиц, что не помешает маленький экскурс в историю.

Знаменитые ниндзя, они же синоби, к 1609 году превратились в бледную тень прежней могущественной секты виртуозных шпионов и убийц. Объясняется это тем, что в стране установилась центральная власть, которая не желала мириться с существованием неподконтрольной тайной организации. А кроме того очень усох спрос на подобные услуги. Основные заказчики секретных операций, князья-даймё перестали враждовать друг с другом и вообще очень присмирели. Уровень заказчиков понизился – теперь это чаще всего были обыкновенные купцы, конкурировавшие между собой. Резко сократились и гонорары. Правительство иногда использовало «крадущихся», но всё реже и реже. В последний раз это случится в 1640 году во время большого христианского восстания на Кюсю.

Впоследствии потомки кланов ниндзя, еще сохранявшие некоторые наследственные навыки, поступали на службу в «О-нивабан», «Садовую стражу» – тайную полицию сёгунов Токугава.

Ойран

«Исключительный цветок» – так можно перевести этот ранг, которого удостаивались самые заслуженные и востребованные куртизанки.

Беседа трех подруг – хозяйки дома госпожи Суйрэн, звезды чайного дома «Белый ирис» госпожи О-Хина и прибывшей из Эдо с визитом госпожи Цуцудзи – осталась за пределами повести, однако же приведу фрагмент этого разговора, чтобы смущение наложницы было понятно.

…Приятельницы были так хорошо воспитаны, что каждая старалась не выиграть, а проиграть, для чего приходилось прибегать к хитрости. Например, Цуцудзи-сан, увидев, что после ее броска кость собирается упасть кверху шестеркой, скорей смахнула нефритовый кубик на пол широким рукавом.

– Ах, какая я неловкая! – воскликнула она. – За это штраф.

И доложила в банк монету.

Остальные стали возражать, утверждая, что шестерка все равно уже выпала. А Суйрэн-сан сказала:

– Господин мне рассказывал, что у них, красноволосых, в качестве штрафа положено выпить лишнюю чарку вина.

И тут же налила гостье сакэ, а монету вернула.

Про господина она помянула как бы случайно, но с умыслом. Было понятно, что подруги пришли послушать про жизнь с круглоглазым, однако из деликатности никогда бы первыми об этом не заговорили. Теперь же тема была затронута самой хозяйкой, и беседа повернула в интересующую гостий сторону.

Цуцудзи-сан, которая славилась на всю столицу деликатностью и потому иногда выполняла правительственные задания, осторожно сказала:

– Один раз мне было поручено развлекать корейского посланника, и та ночь оставила у меня неизгладимые воспоминания, хотя внешне клиент был очень похож на нормального мужчину. Представляю себе, как… необычно жить с такой особой как Андзин-сама.

– Что в вашем господине самое-самое поразительное? – с любопытством спросила нетерпеливая О-Хина.

– Самое-самое поразительное? – задумчиво повторила Суйрэн и подержала интригующую паузу. – …Вначале я долго не могла привыкнуть к тому, что господин жарит сасими.

Подруги ахнули.

– И к тому что грудь у него покрыта шерстью. Но это даже приятно, когда привыкнешь. Закроешь глаза, представишь себе, что почесываешь собаку, и ничего.

Ответом был соболезнующий вздох.

– Он добрый и ласковый, – поспешно прибавила Суйрэн, – просто у них иные обыкновения. Например, когда он мной очень доволен и хочет выразить благоволение, он складывает губы, будто собирается подуть. – Она вытянула пухлые губки дудочкой. – Прикладывает мне к щеке и слегка присасывает кожу, делая вот такой звук.

Подруги проделали то же самое. С полминуты длилось чмоканье. Цуцудзи-сан целовала себя в запястье, О-Хина-сан в ладонь. Обе пожали плечами.

– Хорошо хоть не кусает, – заметила звезда «Белого ириса». – У нас была одна девушка, которая для развлечения клиентов совокуплялась с разными животными. Один раз ее, бедняжку, жутко покусал самец макаки. А как ведет себя на футоне Андзин-сама? Похоже ли это на любовь с обычными мужчинами?

– Са-а, – протянула Суйрэн, наслаждаясь сосредоточенным вниманием. – И да и нет. Начну с того, что…

И тут, в самый разгар увлекательного рассказа, от дверей донесся звон колокольчика. Густой голос крикнул:

– Киттикэт! Это йа! Я вэлнулса!

Женщины обмерли, будто их застали на месте преступления.

Князь Масадзуми Хонда

Управление иностранной политикой является наглядной иллюстрацией того, как Токугава организовал свою систему власти, когда на виду одно правительство, а на самом деле всё решает другое.

В столице Эдо при номинальном сёгуне Хидэтада распорядителем заморских дел состоял князь Масанобу Хонда, человек старый и дарованиями не отличавшийся, а в Сумпу при о-госё те же обязанности исполнял сын князя Масадзуми Хонда, куда более толковый. Таким образом получалась причудливая комбинация: при Токугаве-сыне состоял отец Хонда, а при Токугаве-отце – сын Хонда. Первая пара представительствовала, вторая принимала решения.

Эра Кэйтё

Японская хронология чрезвычайно сложна и запутана. В современной литературе японцы обязательно ставят в скобках год от рождества Христова, иначе никто кроме специалистов не поймет, о каком времени речь.

В принципе «эры» полагалось исчислять по правлениям императоров, но название могли поменять в царствование одного и того же монарха, если случалось какое-нибудь бедствие, или же, наоборот, могли растянуть, если дела шли удачно.

Например, эра с хорошим названием Кэйтё («Долгий праздник») стартовала в 1596 году при императоре Го-Ëдзэе, заменив короткую предыдущую, омраченную природными бедствиями, а продолжилась и при следующем императоре – до 1615 года. Для Иэясу Токугавы это двадцатилетие действительно было долгим праздником, принесшим Третьему Объединителю много побед. Но стоило начаться следующей эре, и праздник для Иэясу закончился, великий правитель в первый же год нового летоисчисления скончался.

Сеньора Грасия Хосокава

Зря Андзин не пожелал выслушать рассказ о госпоже Хосокава. Эта история интересна и сама по себе, и в литературно-кинематографическом смысле.

Женщина по имени Тама Хосокава (1563–1600) является прототипом прекрасной Марико Тоды из романа Джеймса Клэвелла и из сериала «Сёгун» (даже двух сериалов). Основные биографические обстоятельства очень похожи. Правда, историческая Тама никогда не встречалась с историческим Андзином, так что романтических отношений между ними возникнуть не могло.

Как и клэвелловская героиня, Тама была дочерью прóклятого князя Акэти, который убил Первого Объединителя. Проклятым князь Акэти считается, потому что предать своего господина – наихудший из самурайских грехов (хотя Нобунага был чудовищем, и у Акэти имелись серьезные причины взбунтоваться).

Как и Марико, Тама была замужем за доблестным военачальником, служившим Токугаве. Супруг не отрекся от жены, дочери изменника, но был вынужден отправить ее в ссылку. Молодая женщина нашла утешение в христианстве. Сменила имя, стала называться «сеньора Грасия».

Коллизия со спасением осакских заложников, являющаяся сюжетным стержнем «Сёгуна», изложена в романе и фильме близко к фактам.

В 1600 году, во время войны Запада и Востока, глава Западной коалиции Мицунари Исида имел важное политическое преимущество: он контролировал главный тогдашний город Осаку, где находились – фактически на положении заложников – семьи почти всех главных даймё страны. Это мешало им примкнуть к лагерю Токугавы и сильно его ослабляло.

Тогда Грасия Хосокава, действуя от имени всех пленников, потребовала от Исиды выпустить ее из Осаки, а когда получила отказ, в знак протеста ушла из жизни, то есть поступила совершенно по-японски. Но в то же время нарушать христианское табу Грасия не стала. Формально она себя не убивала – приказала сделать это ближнему самураю, а перед тем подожгла свой дом. Драматичный жест высокородной дамы вызвал такую бурю в обществе, что Исиде пришлось выпустить заложников. Это стало одной из причин его поражения.

Чтобы смерть христианской мученицы не выглядела суицидом, иезуиты официально объявили, что умертвить сеньору Грасию приказал ее супруг. Но всем, конечно, намного интересней верить в то, что Грасия Хосокава была не жертвой мужского шовинизма, а самоотверженной героиней.

Герой Малакки

Это тоже очень интересная история, увы, совсем уж далекая от моего повествования.