Текст книги "Википроза. Два Дао"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Борис Акунин

Википроза

– Два Дао –

ДАО СОБАКИ

Повесть

Первая глава

ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ

В первый день пути Вильям не столько размышлял о предложении господина Ван ден Брука, сколько пытался совладать с волнением. Говорило пока только сердце, оглушенный разум помалкивал. Сам того не замечая, всадник слишком сильно сжимал коленями бока лошади, она то и дело переходила с шага на рысь.

Боже, боже, захлебывалось сердце, вырваться на простор! Снова стать единственным хозяином своей судьбы, повелителем горизонтов! «И увидеть Джона и Дели, обнять Мэри», – сам подсказывал Вильям сердцу. Оно, словно спохватившись, поддакивало: да-да, конечно, дети и жена – самое важное. Но сердце прикидываться не умеет. Каждые семь лет – новая кожа, говорят японцы, имея в виду, что за этот срок в человеке всё меняется. А прошло уже одиннадцать. Мэри, наверное, вышла замуж. Моряка полагается ждать пять лет, а затем, если вестей нет, женщина вправе считать себя вдовой. Джон вряд ли помнит отца, он был маленький. Дочери сравнялось двадцать, она или невеста, или уже жена. Если они все живы. Господи, только бы они были живы, виновато сжималось сердце, но за здравие жены и детей Вильям честно молился каждый день, а что еще он мог? На всё воля Предержателя.

И мысли, верней чувства, вновь будто слепли от радужного сияния. Это как в море на рассветной вахте, когда держишь курс прямо на ост и жмуришься от нестерпимой яркости солнца, что выплывает из-за края вод. Лучше этого в жизни ничего нет.

На середине дороги, в Одаваре, Вильям как обычно переночевал на девятой станции Токайдо, утром встал с холодной головой, и весь остаток пути в основном говорил разум, клал на вторую чашу весов аргумент за аргументом. Сердце лишь жалобно вздыхало.

Во всей Тэнка – это означает «Поднебесье», под каковым здесь имеется в виду Япония – нет человека, который устроился бы в жизни лучше, чем Андзин Миура («Вильямом» теперь называл себя только он сам, больше никто). Есть, конечно, особы более высокого положения, но все, все без исключения несвободны. Японский мир чурается свободы. Люди сами шарахаются от нее, опутывают себя цепями обязательств, навешивают гири Долга (по-японски он и называется Гири), воспринимают собственную судьбу лишь как службу кому-то или чему-то. Самая большая беда, которая может случиться с самураем (а настоящими людьми здесь считаются только дворяне), – это лишиться господина и стать ронином, бродячим псом. Всякий ронин мечтает только об одном: чтоб его вновь приковали к будке. Свобода для японца – худшее несчастье.

А у Андзина Миуры есть и уютная, теплая будка, и свобода. Такая, какой нет ни у кого в Японии.

Он не просто слуга с гербом и двумя мечами, служащий более важному самураю, а хоть бы даже и князю – как большинство. Он – вассал самого о-госё, правителя империи. Притом в ранге хатамото, да с собственным уделом, а не на одном жаловании. По-нашему, по-английски, не сквайр и даже не рыцарь, а лорд. Лорд Миура. Но и это не всё. У его величества девятьсот хатамото, некоторые имеют доход в пять или даже восемь тысяч коку, а у Вильяма Адамса, то есть Андзина Миуры, только двести, однако всякий придворный, в любом королевстве земли, знает: истинное значение определяется близостью к персоне владыки и, что еще важней, высочайшим расположением. Нет ни одного хатамото, с кем государь проводит столько времени. И кому так благоволит. А служба при этом легкая. Можно сказать, вообще не служба.

С первого до двадцатого числа каждого месяца положено неотлучно находиться в Сумпу, ибо во второй половине дня, когда у государя время досуга, могут вызвать в Замок. В эти часы, если нет чрезвычайных дел, его величество слушает пение гейш, или азартно сражается cо своей любимой наложницей госпожой О-Нацу в кáрута, или играет со своим любимым котом – или беседует со своим любимым «круглоглазым».

Господин Иэясу любит учиться новому и понимать непонятное. Пытливость – качество, присущее великим умам. Они любознательны, они никогда не насыщаются знанием. Всю осень его величество под руководством Вильяма постигал тайны западной математики. Освоил арабскую цифирь, увлеченно перемножал двухзначные, а затем и трехзначные числа столбиком, радовался, когда ответ получался верным. Но вчера, двадцать первого, государь, как обычно, отбыл в Эдо, к сыну, проверить, хорошо ли тот правит державой. Вернется в последний день месяца, а его круглоглазый учитель и собеседник, тоже как обычно, отправился к себе в Миуру, проведать семью и – если работы закончены – спустить на воду «Цубамэ».

Госпожа Суйрэн устроила прощальный ужин на веранде, что нависала над крошечным прудом, где росли лотосы («суйрэн» – это лотос, ее любимый цветок). Потом полакомила любовными изысками – она большая придумщица, настоящая художница постельного искусства. Утром, провожая Вильяма, передала подарок для его супруги: лаковую клеточку со сладкопевным сверчком. В дороге насекомое помалкивало, недовольное тряской, но Суйрэн пообещала, что в уютном темном закутке коороги будет заливаться каждую ночь, навевая приятные сны. Хорошо воспитанная наложница обязана чтить законную супругу, выказывать ей признательность. Жена искала для мужа «обогревательницу ложа» в лучших чайных домах столицы, заплатила хорошие деньги и не ошиблась в выборе. «Это мой долг – чтобы вы и в Сумпу были окружены заботой», – сказала жена, когда Вильям смутился и стал говорить, что ему не нужна наложница. Но японцы лучше разбираются в вопросах семейной гармонии.

Это у простолюдинов муж с женой, согласно поговорке, два колеса одной тележки. Им можно и нужно любить друг друга, ведь они с утра до вечера и с вечера до утра вместе. Но у воинского сословия принцип иной и поговорка тоже воинская: супруг – дзэнъэй, авангард, супруга – коэй, арьергард. Жизнь самурая – вечное служение и вечный бой. Вместо любви, которая размягчает, – взаимный долг и взаимное уважение. У каждого из супругов свои обязанности.

О-Юки из очень хорошей семьи. Идеальная жена самурая. Их отношения церемонны и, пожалуй, красивы. Откровенничать и лезть друг другу в душу не принято. Бог весть, о чем думает О-Юки, когда по вечерам играет на флейте, и ее взгляд затуманивается. Ночью они лежат рядом, иначе было бы неприлично перед слугами, но не касаются друг друга. Лишь в те нечастые вечера, когда его приезд из Сумпу совпадает с плодородной порой ее утробы, О-Юки, опустив глаза, шепчет: «Сегодня можно…» От того, что следует дальше, Вильяму мало радости, а жене наверняка и вовсе никакой, но есть долг перед гербом. Наследника О-Юки уже родила, чтобы продолжить род. Затем родила и дочь – чтоб можно было заключить брачный союз с другим самурайским домом. Но чем больше детей, тем лучше.

Как это мудро – делить свою частную жизнь на две половины. Хорошая хозяйка и мать – одно, хорошая любовница – совсем другое. Первая – повседневность, вторая – праздник. Первая навсегда, вторая временно. Контракт с госпожой Суйрэн заключен на три года, потом он может быть продлен или прекращен, и тогда О-Юки найдет другую девушку. Это считается вежливым по отношению к жене – не продлевать контракт с наложницей. Один раз куда ни шло, и Вильям уже решил, что обязательно это сделает, но потом придется расстаться. Иначе жена подумает, что он привязан к «обогревательнице» больше, чем следует, и это ее опечалит. О-Юки не заслуживает такого отношения.

Да, с женщинами ему тоже очень повезло. В Сумпу, с госпожой Суйрэн, рай праздника, в Миуре, с женой, рай покоя, и то что один рай сменяется другим раем – это еще один рай.

Только недоумок добровольно откажется от такого житья, сказал себе Вильям, когда вдали, под зеленым холмом, показалась черепичная крыша усадьбы. Стен было не видно, их заслонял высокий тростник, высаженный женой в соответствии с канонами «болотной» школы садового искусства. О-Юки и Суйрэн отдавали предпочтение разным направлениям тэйэндзюцу, которое научился ценить и Вильям. Ведь сад, любой сад – это тоже маленький земной рай. У каждого народа он свой, и японцы лучшие в мире мастера по созданию садовых Эдемов.

О-Юки встретила мужа в своем осеннем кимоно, белом с узором из алых кленовых листьев. Склонилась лбом до соломенного пола, произнесла положенное приветствие.

Он кивнул, спросил про здоровье. Вынул из-за пояса и отдал мечи, которые она почтительно, обеими руками приняла, чтобы отнести на подставку.

Клеточке со сверчком жена обрадовалась.

– Как изысканно – осенний подарок!

– Почему осенний? – удивился Вильям.

Жена вздохнула.

– Вам нужно изучить классическую поэзию. Хотя бы «Сто стихов ста поэтов». Ведь вы хатамото. Когда я буду писать госпоже Суйрэн благодарственное письмо, попрошу ее заняться вашим поэтическим образованием. Это ведь скорее по ее части. Про сверчка есть знаменитое танка.

Желтая трава

Мокнет под мелким дождем.

Вдруг негромкий звук.

Ах, это голос сверчка!

Так значит уже осень…

Она попросила Вильяма наклониться – он был на полтора фута выше – и провела пальцем по макушке. Проверила, гладко ли выбрита. Это был всегдашний ритуал. Следить за тем, чтобы у Вильяма, когда он близ государя, тёнмагэ была в идеальном состоянии, полагалось наложнице.

О-Юки осталась довольна.

– Хорошо. Если бы вы еще согласились зачернить ваши желтые волосы, было бы совсем прилично.

Уговоры покрасить волосы тоже были всегдашними.

– Может, мне и глаза в уголках зашить, чтобы они стали из кошачьих человеческими? – буркнул Вильям. Мужу позволительно быть ворчливым. Жене – никогда. У нее имеются иные способы выказывать недовольство, учтивые.

Вильям развязал сложенную на затылке, жесткую от лака косичку, тряхнул головой. Волосы рассыпались по плечам. Хорошо оказаться дома. Можно обходиться без этой дурацкой куафюры. Смысл в ней есть только на войне, когда самурай надевает шлем, и тот должен сидеть, как влитой. Но тёнмагэ, как и два непременных меча, обязаны носить все здешние дворяне, даже если ты младший писец в рисовом амбаре и воюешь только с мышами.

– Угодно ли вам проведать детей? Они, правда, уже спят.

– Завтра. Боюсь разбудить, – ответил он тоже как всегда. Знал, что предложено из вежливости.

Утром О-Юки приведет наряженных сына и дочку поприветствовать отца. Трехлетний Джозеф-Дзёдзиро опустится на коленки, поклонится. Двухлетняя Сьюзан-Судзуко будет просто таращиться. Потом они убегут, и до следующего утра он их не увидит.

По самурайской науке воспитания отцу баловать детей нельзя, да и общаться с ними следует поменьше. Они должны чтить и бояться главу дома. Обычай неприятный, но при местных нравах разумный. Дети – тоже вассалы. Старинная поговорка гласит: «Со своими детьми – как с самураями, со своими самураями – как со своими детьми». Есть множество легенд и театральных пьес о том, как отец приказал кому-то из членов семьи сделать сэппуку, ибо того требовали интересы рода. Считается, что такой сюжет трагичен, но очень красив. Один раз, после третьего кувшинчика сакэ, его величество впал в печаль и, утирая слезы, рассказал круглоглазому собутыльнику про свою первую семью. Ужасная история, невообразимая в Европе.

За ужином Вильям сообщил жене придворные новости, но о главном, конечно, умолчал.

Когда укладывались, О-Юки, опустив глаза, прошептала: «Сегодня можно…» – и он впервые, очень вежливо, уклонился от исполнения супружеского долга, сослался на дорожную усталость. Жена с облегчением пожелала спокойной ночи, легла на спину, аккуратно пристроив прическу на деревянную подушку. Через минуту уже спала. Она всегда засыпала моментально.

А Вильям, прежде чем забыться, долго ворочался – по той же причине, по которой отказался от объятий: был слишком взбудоражен.

Ночью ему приснился обычный кошмар.

Приятные сны у него всегда были причудливыми – про то, чего в реальности не бывает. Он или летал в облаках, любуясь плывущими внизу парусниками, или совокуплялся с прекрасной женщиной-осьминогом, оплетавшей его упругими щупальцами, а один раз видел чудесный сон, будто он флюгер на высокой башне и поворачивается туда-сюда под напором ветра. Зато страшные сны все были из прошлого – картины, которые наяву гонишь из памяти, пролезали в расслабленный ночной рассудок.

Нынче привиделось самое худшее. Проклятый чилийский берег.

Потревоженная криком жена беспокойно заворочалась, но слава богу не проснулась.

Вильям прочитал хорошую ночную молитву от сонных наваждений. Сердце успокоилось. Но теперь плохие сны мучили О-Юки, она всхлипывала. Наяву никогда не плакала, а во сне случалось, и нередко. Он как-то спросил за завтраком, что это вам приснилось минувшей ночью? Ответила: не помню.

Хорошая мы парочка, подумал Вильям. При свете дня пристойные-достойные, а по ночам у обоих из души лезут призраки. Что за призрак у жены – лучше не знать.

Со своим-то понятно. Это стращает Страх: не соблазняйся, от добра добра не ищи, иначе накличешь беду – кончишь, как Том.

Успокойся и отстань, сказал Вильям призраку. Я уже не тот что прежде. Я здесь счастлив и от своего счастья ни за что не откажусь. Что такое счастье? Это когда у человека есть всё, что ему нужно. Редко кому такое удается. Мне сказочно, сказочно повезло в жизни.

Снова уснул. Увидел совсем другой сон, хороший. Будто стоит на доске, а она сама собой несется по веселому, бугристому морю, взлетает с гребня на гребень.

Ссылки к первой главе

А прошло уже одиннадцать

Голландия, которая вела многолетнюю войну с испанско-португальской империей, с 1595 года начала отправлять в восточную Азию морские экспедиции, чтобы получить доступ к баснословным богатствам далеких земель: Индии, Китая, полумифической Японии. После нескольких неудачных попыток пробиться путем Васко да Гамы, вокруг Африки, голландская Ост-Индская компания снарядила эскадру из пяти кораблей под командованием адмирала Якоба Маху, который должен был опробовать другой маршрут, западный, – вокруг Южной Америки и через Тихий океан. Представление о том, где находится «остров Япан», у голландцев было весьма смутное. Лучшими штурманами-навигаторами в ту эпоху считались англичане, и компания наняла для плавания двоих: Вильяма Адамса и его младшего брата Тома Адамса.

В июне 1598 года эскадра покинула голландские берега. Японию в конце концов, почти два года спустя, она отыскала – исключительно благодаря попутному ветру, дувшему в Тихом океане четыре месяца подряд, но до цели добрался лишь один корабль, который вел Вильям Адамс. Остальные суда погибли в штормах или затерялись. К этому времени в живых оставалась лишь одна двадцатая моряков, и все они были тяжело больны цингой, а некоторые находились при смерти.

На этом плавание закончилось. Японские власти конфисковали корабль. Им было нужно не европейское судно, которым в этой стране никто не умел управлять, а европейское оружие: на борту находилось 19 пушек, пять тысяч ядер и 500 мушкетов. Близилось решающее столкновение междоусобной борьбы за власть, и этот арсенал очень пригодился Иэясу Токугаве, предводителю Восточной коалиции.

Корабль сгорел, Вильям Адамс – на свое счастье или на свою беду – полюбился великому Иэясу, и тот навсегда запретил англичанину покидать страну.

Токайдо (Дорога Восточного моря)

Самая оживленная магистраль Японии, проложенная вдоль берега Тихого океана от «восточной столицы» Эдо до «западной столицы» Киото. Имела протяженность в 514 километров и была разделена на 53 отрезка. Между ними находились «эки», почтовые станции, где можно было сделать привал. Красоты этого маршрута в течение нескольких веков являлись источником вдохновения для японских поэтов и художников. Более всего известен цикл картин великого Хиросигэ Утагавы, запечатлевшего 53 самых прославленных вида дороги Токайдо.

Вот так он изобразил переправу, близ которой находилась девятая станция Одавара, где останавливается на ночлег мой герой.

О-госё

В 1609 году, когда происходит действие повести, система управления Японией была мудреной. Непривычные иностранцы в ней нередко путались, да и неудивительно.

В Киото находился микадо или тэнно, что обычно переводилось как «император». Микадо считался священным правителем Империи Ямато (древнее название Японии), все оказывали ему знаки глубочайшего почтения, но фактически это был верховный жрец национальной религии Синто, фигура сугубо декоративная и ритуальная.

«Физическим» главой государства считался сёгун, обретавшийся в Эдо (нынешнем Токио). С 1605 года этот титул при живом отце Иэясу перешел к его сыну Хидэтаде, но и власть сёгуна была скорее номинальной.

Великий Объединитель Иэясу объявил, что отходит от дел, и превратился в о-госё, «отставного государя» или «государя-отшельника», однако на самом деле Токугава-отец сохранил все рычаги управления и лишь избавился от утомительных церемониальных обязанностей да всяческой «текучки», свалив эти заботы на сына. Старику хотелось пожить в свое удовольствие, но при этом вожжей из рук он не выпустил.

А еще в самом богатом городе страны Осаке держал свой двор сын великого Хидэёси Тоётоми, правившего Японией до 1599 года. Для многих лоялистов рода Тоётоми шестнадцатилетний Хидэёри по-прежнему оставался единственным законным наследником верховной власти.

Хорошо ориентировавшиеся в японских «коридорах власти» португальцы в своей переписке для ясности обычно называли Иэясу Токугаву «El rei» или «Sua Majestade» («Король» или «Его Величество»). Никаких сомнений в величии старого Иэясу не было и у японцев.

Доход в пять или даже восемь тысяч коку

Поскольку главной ценностью Японии считался основной продукт питания, рис – так же, как на Руси хлеб, – доход князя или самурая определялся по объему риса, который добывали приписанные к владению крестьяне. В России крепостных времен говорили: этому помещику принадлежит столько-то «душ»; в Японии же счет вели на меры риса, коку. Один коку – это 150 килограммов. Жалованье дворянина-самурая, не имевшего собственных крестьян, тоже определялось в коку. Дворянин самого низшего ранга мог получать три коку в год, на пропитание семьи этого хватало. Таким образом 200 коку – жалованье весьма приличное.

Страна была разделена на княжества, и богатство каждого из них тоже определялось в коку. Даймё («большое имя» – так называли владетельных князей) не мог иметь доход меньше 10 000 коку, но были и князья-миллионщики. В описываемую эпоху богатейший даймё Тосицунэ Маэда, хозяин княжества Кага, собирал со своих полей 1 200 000 коку риса.

Сумпу

Выбор резиденции у вроде бы ушедшего в отставку, а на самом деле сохранившего власть Иэясу был странный: маленький городок, находившийся довольно далеко от Эдо и ничем не примечательный. Разве что географическое положение – на Великой Восточной Дороге, между обеими столицами – было удобное.

По-видимому, в старости правитель стал сентиментален. В Сумпу он провел лучшую пору детства, а позднее прожил там три года с женщиной, которая, кажется, была главной любовью его жизни – наложницей госпожой Сайго. (Всего, по подсчету историков, у Токугавы за долгую жизнь было два десятка «любимых наложниц», помимо обыкновенных, рядовых).

Госпожа Сайго была мудрая и великодушная дама, родившая Токугаве двух сыновей. Она скончалась в Сумпу в расцвете лет. Вскоре Иэясу лишился и самого этого владения. Должно быть, в последующие годы оно представлялось ему утраченным раем.

Став хозяином всей страны, он вновь сделал Сумпу своим личным владением, перестроил прежний маленький замок и в 1607 году переехал в него, чтобы провести здесь остаток жизни.

В Сумпу он и умер.

Памятник в Сумпу: Иэясу с любимым соколом

«Круглоглазые»

Диковинный контур европейских глаз очень веселил тогдашних японцев. Заморские пришельцы, впервые достигшие страны Ямато в 1543 году, своими волосатыми, пучеглазыми физиономиями показались местным жителям очень похожими на обезьян.

Марумэ, «круглый глаз» – еще относительно вежливое прозвище для европейца. Нормальным, почти официальным термином было слово намбандзин, «южный варвар» (потому что первые португальцы приплыли из южных морей).

В 1600 году, когда из восточного моря, которое в Японии считалось концом Земли, вдруг явился Адамс с голландским экипажем, знания японцев о европейцах обогатились. Раньше считалось, что у варваров только глаза странные, а в остальном они, в общем, похожи на обычных людей. Новые же пришельцы поражали тем, что цвет волос у них был не нормального черного цвета, как у португальцев, а желтый или даже – невероятно – красный! (Слово «рыжий» в японском языке за ненадобностью отсутствовало).

Выяснилось, что южные и восточные варвары враждуют между собой и верят в своего бога Кирисуто как-то по-разному. С этой поры японцы стали делить чужаков на две категории: намбандзины и комо. Второе название (оно значит «красноволосые») объединяло голландцев и англичан.

Рисовать большие носы японские художники научились, а с глазами странной формы получалось не очень.

О-Юки

Про японскую жену Вильяма Адамса историкам известно очень мало. Зато я знаю о ней всё. Откуда, спросите вы?

А неважно.

Просто однажды весенним утром восемнадцатилетняя О-Юки сидела в саду, смотрела на белые кувшинки и улыбалась. Она думала про Гоэмона Эндо: какой у него удивительный голос, и глаза, и брови. Она всегда думала о Гоэмоне, когда рядом никого не было, и тогда ее лицо делалось мечтательно-сонным. В рукаве кимоно лежала полученная от Гоэмона записка. Ничего предосудительного в ней не было, даже если кто-то случайно найдет. Просто стихотворение – о том, что в весенний день от предчувствия счастья замирает сердце. Никто не умеет разговаривать стихами лучше, чем Гоэмон. Недаром его отец – хранитель государевой библиотеки.

О-Юки стала представлять, как они будут жить в окружении книг и свитков, в которых таится мудрость и красота всего мироздания. Осенью, когда спадет жара и наступит время помолвок, Гоэмон попросит своего отца о сватовстве. Только бы тот согласился! Конечно, девушка из опальной семьи Магомэ – незавидная партия, но отец Гоэмона человек добрый и очень любит своего сына.

О-Юки опустила голову, закрыла глаза и сложила ладони, молясь Будде, чтобы Он допустил невероятное, почти никогда не бываемое. «Я знаю, Господи, что замуж выходят не по любви, а во имя долга, но пожалуйста, пожалуйста…», – шептала О-Юки ничего вокруг не видя и не слыша, потому что до Будды доходят лишь самозабвенные моления.

Потому она и не расслышала шагов. Вздрогнула, только когда прямо за спиной раздался голос.

– Я был во дворце. Меня вызвал господин главный сокольничий, – сказал батюшка. Вид у него был взволнованный, но не убитый, как все последние недели после того, как случилось несчастье – по недосмотру в птичник забралась лисица и передушила несколько государевых соколов, за которых отвечал младший сокольничий Кэнсукэ Магомэ. Дело разбиралось в управлении наказаний, и батюшка не знал, какая последует кара. В лучшем случае – ссылка. В худшем… Об этом было страшно и думать.

О-Юки ощутила острый стыд. Как она смеет мечтать о счастье, когда в семье такое горе!

– Неужто решилось? – прошептала она. – И что же?

Вид у батюшки был не обреченный, а скорее растерянный. Нет, не растерянный, а… молящий? Не может быть. Отец не молит своих детей, отец приказывает.

Сердце вдруг сжалось от предчувствия беды. И не обманулось.

– Господин главный сокольничий сказал, что меня простят, совсем простят, если я выдам свою дочь за того, кого угодно государю, – тихо сказал Кэнсукэ Магомэ, пряча глаза. – Если ты согласишься…

О-Юки замерла, пораженная этими словами. Раз самому государю угодно выдать за кого-то дочь ничтожного вассала, никаких «если» не бывает. А уж у дочери тем более согласия не спрашивают.

Счастья в этой жизни не будет, сказала себе О-Юки, на миг зажмурившись. Может быть, в следующей.

– Конечно, батюшка. Я выполню свой долг, – поклонилась она. – Кто станет моим супругом?

Отец, всегда такой строгий, отвел глаза, замялся.

– Да кто же это? – забыв о дочерней почтительности, крикнула она. – Говорите! Прокаженный? Недужный китайской болезнью?

– Хуже… Это круглоглазый варвар, которого привечает государь. Андзин Миура. Ты наверняка о нем слышала. Он теперь хатамото. Государь распорядился найти для него жену, которая обустроит ему дом. Ищут среди семей, попавших в немилость. Вот господин главный сокольничий и предложил нас… Прости меня, О-Юки, прости… Из-за моей оплошности ты будешь обречена на ужасную судьбу.

Лицо его дергалось, по нему текли слезы. Смотреть на это было невыносимо.

– Не вините себя, батюшка. Всё это моя карма, – твердо сказала О-Юки. – И пробравшаяся в птичник лисица, и варвар, и…

«Несбывшееся счастье», мысленно прибавила она. Мысль о самоубийстве сразу отогнала как недостойную. Из-за любовных невзгод и страха перед тяготами кончают с собой только простолюдинки. Это эгоизм и слабость. Уклоняющийся от Гири в следующей жизни родится червяком.

Свой долг О-Юки честно исполнила. Честь рода Магомэ восстановила. Перед мужем тоже чиста: создала для него дом, родила детей. За них было тревожно, особенно за дочку. Дзёдзиро получился почти нормальным, да и для мужчины внешность не столь важна, но кто возьмет замуж Судзуко с ее глазами жуткого синего цвета?

Нет, жизнь О-Юки Миуры не была совсем уж несчастной. В ней случались и хорошие минуты. Когда вечером укладываешь детей. Или когда ухаживаешь за садом. А самое лучшее происходило по ночам. И часто.

Гоэмона с тех пор она не видела и больше никогда не увидит. С горя он записался в отряд, отправлявшийся на далекий север усмирять диких айну, и наверное погиб там – его ведь воспитывали не как воина, а как будущего библиотекаря.

Но в снах Гоэмон был живой. И сны никогда не повторялись, всё время были разные.

То Гоэмон и О-Юки сидели на горе и любовались закатом, то гуляли по аллее среди цветущих слив, то играли с щенком и смеялись. В снах она проживала иную, счастливую жизнь, какой в действительности не бывает, но может быть ночные видения и были настоящей реальностью, а всё дневное – лишь тяжелым сном.

В конце Гоэмон всякий раз уходил, и она заливалась слезами, чего наяву, конечно, произойти не могло, ведь женщины-самураи не плачут. Но во сне ничего, во сне можно.

Госпожа О-Юки

Тёнмагэ

В Японии, где всё было регламентировано, каждому сословию предписывалось носить положенную прическу – чтобы сразу было понятно, кто ты.

Монахи брили голову наголо, это символизировало избавление от мирской суеты. Представители остальных сословий – крестьяне, горожане и самураи – выбривали макушку и укладывали длинные волосы в косички, но разные.

Самураю полагалось выглядеть вот так:

Нестриженными-нечесанными расхаживали только бесхозные ронины, мечтавшие о том, что когда-нибудь найдут себе господина и смогут снова носить самурайский тёнмагэ.

Его величество рассказал про свою первую семью

В 14 лет Иэясу, будущий Великий Объединитель, сочетался браком – разумеется, по сговору родителей, из политических соображений – с высокородной барышней по имени Сэна Сэкигути. В истории она осталась под именем Цукияма-доно, госпожа Цукияма (по названию усадьбы, где она жила).

Женщины ее рода славились сильным характером. Близкая родственница госпожи Цукияма – неслыханная для Японии вещь – правила собственным княжеством. Княгиня Наотора Ии (так ее звали) фигурирует во многих фильмах и даже в компьютерных играх.

Крутой нрав был и у госпожи Цукияма.

Когда сын вырос и очень выгодно женился на дочери Нобунаги, правителя Японии, свекровь начала тиранить невестку и в конце концов довела молодую женщину до того, что та нажаловалась отцу. Поскольку сетовать на суровость свекрови по самурайским понятиям было бы стыдно, невестка намекнула, что госпожа Цукияма ведет тайные переговоры с врагами Нобунаги. Тот вызвал своего вассала Иэясу и поинтересовался, правда ли это.

Подозрение грозного правителя было смертельно опасно – Нобунага славился беспощадностью.

Для того чтобы восстановить пошатнувшееся доверие государя, Иэясу прибег к крайним мерам. Жену приказал казнить. А заодно – для вящей убедительности – решил пожертвовать и своим первенцем, поскольку все знали, что тот очень близок к матери. Отец поговорил с сыном, объяснил ситуацию, и юный Нобуясу, будучи исправным японским сыном, исполнил свой долг – сделал харакири.

Невестка, заварившая эту кашу лишь ради того, чтобы свекровь не вмешивалась в их с мужем жизнь, в девятнадцать лет осталась вдовой. Потом она почти шестьдесят лет прозябала монахиней, всех надолго пережила. Как говорится, страшно жалела.

Зато Иэясу спас свой клан. Наверное, сильно убивался, юноша-то вырос славный, но великая цель стоит дорого, а к тому же полугодом ранее у будущего объединителя очень кстати родился еще один сын, на замену.

Великие объединители – они такие.

Проклятый чилийский берег

Кошмарный сон Вильяма Адамса

Рассказ

Чилийский берег, заросший цветущим кустарником. Середина октября, в южном полушарии весна. Корабль покачивается на волнах. Две шлюпки плывут к полосе прибоя. В одной капитан Ван Бёйнинген, в другой Том, младший штурман. Он везде следовал за братом, во всех плаваниях. Где один, там и другой. Ближе человека у Вильяма на свете не было.

В шлюпках половина экипажа: два офицера и тридцать матросов. На корабле совсем не осталось продовольствия, все истощены и болеют цингой, а индейцы-арауканы обещали доставить коз, фрукты, кукурузную муку. Вон они – плетеные коробы, сложены большой пирамидой на песке. И рядом белое пятно козьего стада.

«Надо фрукты погрузить, они нужней всего, – говорит стоящий рядом Якоб Квакернек, помощник капитана. – И муку. Козы-то ладно».

«Так и договорились, – отвечает Вильям. – Сначала переправят коробы и муку».

Том оборачивается, машет рукой. Он уже далеко, но видно, как на загорелом лице сверкают белые зубы.

Капитан выпрыгивает первый. Идет, разбрызгивая воду. Вождь в пышном головном уборе из перьев делает приветственный жест: прикладывает руку ко лбу и животу. Матросы собираются около коробов, боцман им что-то втолковывает.

Во сне абсолютная тишина, хотя в действительности день был полон звуков. Шумели волны, скрипели канаты, кричали серые чилийские чайки, оживленно переговаривались пушкари подле выкаченных на боевую позицию кулеврин.

Вчера сговорились с вождем, что плата, двадцать мушкетов, будет перевезена на берег после того, как шлюпки доставят на корабль первую часть груза. Мушкетов индейцы, конечно, не получат, еще чего. Загрузившись фруктами и мукой, «Лифде» поднимет якорь. А пушки наготове на случай, если арауканы начнут стрелять из луков.