Текст книги "Википроза. Два Дао"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Вот совет, данный очень хорошей собакой. Верной и умной, – сказал Иэясу после паузы. – Мне больше не понадобится Цудзи. Он – не моя собака. Ты займешь его место, будешь моим главным советником по варварским делам. Я увеличу тебе жалованье в десять раз. Теперь ты будешь большой хатамото и почти настоящий японец.

– Почти? – переспросил Вильям.

– Тебе осталось только научиться писать стихи. Эй, подать будущему советнику Миуре бумагу и кисточку!

Рука в черном рукаве немедленно положила на столик чистый лист, а затем протянула уже окунутую в тушь кисточку.

– Сочини хокку про Путь Собаки.

– Можно я сочиню танка? – взмолился Вильям. – Все-таки это пять строк, а не три.

– Нельзя. В советниках я ценю ясность и краткость. Считай, что это экзамен на должность. – Иэясу показал на циферблат. – До наступления Часа Свиньи остается одно движение копья. Ты должен успеть. Отключи голову, слушайся живота. И пиши.

Вильям вздохнул, положил левую руку на живот, где по убеждению японцев обретается душа, сосчитал до пяти, размашисто вывел сверху вниз правую строчку; сосчитал до семи – и вторую: снова до пяти – и третью.

Быть больше, чем «я».

Раствориться в великом.

Дао собаки.

– Какой ужасный почерк, – вздохнул Токугава. – Но главное ты ухватил.

Ссылки к пятой главе

Катагину

Самурай (вернее великий актер кабуки Дандзюро Итикава IX, играющий самурая) в парадном катагину.

Час Собаки

На Дальнем Востоке день делился на 12 «часов», каждый из которых соответствовал двум европейским и был назван именем животного. Сутки начинались неприятно – с полуночного Часа Крысы. (Японцы и китайцы не питали иллюзий касательно бытия).

Час Собаки – время с 7 до 9 часов вечера, «когда собаки заступают на стражу дома». Затем следовал Час Свиньи, «когда засыпают свиньи» – потому что в древнем китайском жилище драгоценных хрюшек держали в доме и сам иероглиф «дом» 家 буквально означает «свинья под крышей».

Мэцукэ и гоко

Система государственного контроля, созданная сёгунатом Токугава, по части тоталитарности не имеет себе равных в мировой истории. Под бдительным присмотром находились все и каждый. Инспекторы-мэцукэ, делившиеся на ранги, следили за князьями, самураями и прочими видными персонами, но эта-то практика нередко применялась и в других странах. Иное дело – система гоко – сито, через которое не могло просеяться даже самое мелкое зернышко. Вся страна была поделена на «пятидворья». В каждом имелся свой стукач, доносивший наверх, по цепочке, о любом непорядке – и несший суровую ответственность, если что-то прошляпил.

Стабильность, которую обеспечивал столь неусыпный надзор над населением, обеспечила государству спокойное существование, но в то же время подавило естественную человеческую инициативу до почти нулевого уровня. Четверть тысячелетия Япония пребывала в полном покое, но совершенно не развивалась. Потом ей придется впопыхах догонять менее упорядоченные страны.

Санкин-токай

Еще одно изобретение, позволившее сёгунам полностью контролировать высшую элиту, так что заговоры могущественных даймё ушли в прошлое.

Каждый удельный князь по закону был обязан, во-первых, держать жену и детей в столице, а во-вторых, регулярно навещать свою семью (вне зависимости от того, испытывал он родственные чувства или нет). Этот короткий поводок отлично выполнял свою функцию до тех пор, пока в середине XIX века сёгунат не начал разваливаться под давлением более развитых иностранных держав.

Посадить на поводок Осаку

Наследник Второго Объединителя молодой Хидэёри Тоётоми, а в еще большей степени его мать, честолюбивая госпожа Ëдо, формально признавая верховенство Токугавы, продолжали сохранять автономию. Они содержали в Осаке большое войско, а главное – служили центром притяжения для всех недовольных режимом. До тех пор, пока терпеливый Иэясу не накопил достаточно сил, чтобы прибрать к рукам этот последний оплот строптивости, объединение не могло считаться полностью завершенным.

«Покорение Осаки» произойдет шесть лет спустя, в 1615 году.

(Мне очень хотелось сделать сноску к имени «госпожа Ëдо». Это одна из самых интересных женщин японской истории. Я много про нее знаю, ибо в свое время перевел роман Ясуси Иноуэ «Хроника госпожи Ëдо», так и оставшийся неопубликованным, поскольку советское книгоиздание в тот год развалилось. Но нет. Скороговоркой рассказывать не хочется, а если подробно, «викисноска» растянется на сотню страниц).

Законы Вака

Слово «вака» означает просто «японская поэзия». В культуре Всеобщего Порядка даже такое вольное и безответственное занятие как стихоплетство подчинялось строжайшим правилам. Две самые известные формы, пятистрочное танка и трехстрочное хокку (оно же хайку), должны были состоять соответственно из 31 слога и из 17 слогов.

Танка, сочиненное моим Иэясу, очень слабое и нарушает канон, согласно которому в финальной строке должен открываться некий «третий глаз», должно происходить озарение. Стихотворение не должно быть таким лобовым, будто состоящим из параграфов. Чувствуется, что оно написано человеком, привыкшим писать указы, а не стихи.

Наказать Пессоа и отобрать «черный корабль» этого года

Иэясу послушался умного совета Андзина, и последовала цепочка событий, растянувшихся на три следующих месяца.

Захватить карраку и ее капитана было поручено брату любимой государевой наложницы – нагасакскому губернатору Фудзихиро Хасэгаве. Сначала тот попробовал действовать хитростью. Сообщил дону Пессоа, что государь узнал правду об инциденте в Макао, однако не гневается и готов капитана простить. Для этого нужно лишь, чтобы Пессоа отправился в Сумпу и принес официальные извинения.

После этого Пессоа, который был отнюдь не дурак, на всякий случай перестал появляться на берегу, засел в своей плавучей крепости под защитой пушек.

Губернатор дал задний ход – испугался, что португалец уйдет в море, увезет свой ценный груз, бóльшая часть которого еще была нераспродана. Но не хотел уплывать и Пессоа – иначе плавание получилось бы убыточным. Начались бесконечные переговоры.

Собственных стражников для захвата корабля губернатору не хватило бы, и он призвал на помощь князя Харунобу Ариму, чьими вассалами являлись перебитые в Макао корсары-вако. Арима, жаждавший мести, а к тому же по японским понятиям обязанный «восстановить лицо», охотно согласился и привел в Нагасаки 1200 самураев. Губернатор, со своей стороны, помешал команде карраки вернуться на борт. (Девяносто процентов экипажа были расквартированы в городе, поскольку стоянка растянулась на месяцы).

К моменту штурма на огромном корабле находилось всего полсотни вахтенных матросов. И тем не менее орешек оказался крепким.

Ночной штурм 3 января 1610 года капитана Пессоа врасплох не застал. Он разнес лодки, набитые самураями, в щепу из своих кулеврин. В последующие два дня были атаки, тоже безуспешные.

В конце концов князь Арима соорудил плавучую башню, с которой лучники и мушкетеры расстреливали португальских канониров.

Видя, что дело идет к концу, доблестный дон Пессоа запалил пороховой погреб.

Корабль «Мадре-де-Деус» разлетелся на куски. Его бесценный груз потом тщетно пытались достать с морского дна.

Предание о героической гибели «курофунэ» надолго осталось в памяти глубоко впечатленных японцев. Когда в 1853 году приплывет американская эскадра раскупоривать Японию насильно, чернодымные пароходы тоже назовут «курофунэ». Пройдет слух, что призрак того самого «черного корабля» явился за местью.

Голландцы же нам вреда не причинят

Всё вышло именно так, как обещал Андзин. Голландцы наладили доставку китайских товаров. После этого сёгунат выгнал из страны португальцев, полностью запретил христианство, а покладистым «красноволосым» выделил крошечный островок в порту Хирадо и запретил оттуда высовываться, чтоб не топтали священную землю Ямато своими нелепыми варварскими башмаками.

Голландцев интересовала только доходность, они на всё согласились и даже, кажется, безропотно исполняли унизительный ритуал «э-фуми» – ритуально попирали ногами Христову икону (впрочем, протестанты, как известно, икон не чтили).

Изображение Христа, специально изготовленное в Японии для топтания

В течение двух с лишним веков голландцы сохраняли монополию японской торговли. Для японцев в их наглухо запертой стране голландская фактория являлась единственным окошком, через которое можно было наблюдать за внешним миром. Возникла целая наука «орандагаку» («голландская наука»), исследовавшая технические новинки далекого-предалекого Запада.

Главное ты ухватил

Исторический Вильям Адамс действительно в какой-то момент сделался настоящим японцем.

В 1613 году до островной державы наконец добрались его соотечественники. Они были наслышаны о том, что у японского «короля» в ближних советниках состоит англичанин, и очень рассчитывали на поддержку Адамса. Однако их ждало разочарование.

Андзин Миура охотно встретился с посланцами далекой родины, но произвел на них впечатление отрезанного ломтя. Сразу стало ясно, что этот человек будет отстаивать интересы Японии, а не Англии. Глава миссии Джон Сарис после встречи записал в своем дневнике: «Он столь любовно и восхищенно расписывал сию страну, что мы все пришли к убеждению: это натуральный Япанер».

Когда после смерти Иэясу Токугавы у Адамса появилась возможность вернуться в Англию, штурман ею не воспользовался. Метаморфоза была окончательной. Человек, обладающий самой главной японской добродетелью «синдзицу» («истинностью»), раз выбрав для себя Дао, потом его не меняет.

ДАО КОТА

Повесть

Первая глава

ВОЖДЬ МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА

В отделе жил кот. Сначала его звали Социк, полностью Социнтерн, потому что, подобно оппортунистическому Второму Интернационалу, он был толстый, ленивый и мышей не ловил, только мурлыкал. Потом секретарь партячейки товарищ Бартош на собрании осудил кличку как глумление над святым словом «социализм», и кота переименовали в Каутского.

Работа для Абрамова была непривычная, бумажная. От нее Абрамов скучал и подолгу смотрел на кота – как тот дремлет над блюдцем с молоком, безмятежный что твой Будда. У кота было чему поучиться. Именно этим все три месяца, вернувшись на работу в центраппарат и попросившись в тихий Орготдел, Абрамов занимался. Учился жить по-кошачьи – здесь и сейчас, блаженствуя от сытости и покоя, пряча острые когти в мягких лапах. После жизни ослиной, вечного бега за морковкой будущего, кошачья наука давалась трудно, но Абрамов был человек упорный.

Однако в четверг, 6 августа, вскоре после обеда (суп харчо, макароны по-флотски, компот из сухофруктов), кошачья пора жизни внезапно закончилась. На столе у завсектора Чжан Сондуна зазвонил внутренний телефон. «Будет испольнено, товались секлеталь», – сказал завсектора. Посмотрел на Абрамова особенным образом. «Александл Емельяновись, вас к товалисю Зиновьеву. Слочно». Абрамов состоял на неопределенной должности консультанта, коллеги не понимали, что́ такой человек в отделе делает, и на всякий случай называли его по имени-отчеству.

Вызову он удивился несильно. Во-первых, ослиная жизнь отучила сильно удивляться. Во-вторых, ГэЗэ давно сулился вызвать для беседы по душам, да всё времени не находил. Очень уж занят: и Ленинград на нем, и Коминтерн. Обычно с субботы по вторник ГэЗэ находился в городе на Неве, руководил Колыбелью Революции, а со среды по пятницу, переместившись в Москву, – мировым пролетарским движением. Выходных у него не бывало. Только теперь, через три месяца смог выделить окошко для разговора со старым приятелем.

Поднимаясь в лифте на режимный этаж, где кабинеты высшего руководства, Абрамов настраивался на короткую беседу: как дела – есть ли проблемы – надо бы посидеть по-человечески, потом какой-нибудь важный звонок и молчаливое рукопожатие поверх телефонного аппарата.

Показал дежурному пропуск, тот проверил по журналу, кивнул. Красная ковровая дорожка до дверей приемной. «Товарищ Абрамов? – Поворот пальца на диске. – Григорий Евсеевич, к вам Абрамов… Проходите, товарищ».

– Здорово, Темя! – тряхнул рыжими кудрями ГэЗэ, идя навстречу с протянутой рукой. – Помнишь пресловутый пломбированный вагон? Как Ильич нас склонял по-всякому за недисциплинированность. И мы решили, что мы разносклоняемые существительные. Ты – Темя, я – Пламя, Цхакая – Знамя, Инесса – Вымя. Кто у нас Сокольников-то был?

– Кажется, Бремя. За туповатость.

– А ты – Темя, за башковитость. Твоя башка мне сейчас вот как нужна. – Толстый палец чиркнул слева направо по галстуку, над которым багровела пухлая шея. Когда-то ГэЗэ был худым, резким в движениях. Теперь располнел, подобрюзг, но дерганость осталась. Не мог долго сидеть на месте. Он и сейчас уселся на угол длинного, уставленного телефонами стола, заболтал ногой.

– Сразу к делу. Да сядь ты, не торчи свечой… Хватит бить баклуши в Орготделе. Берись-ка за настоящую работу. Я тебя для нее и приберегал. Знал, что у Вомпе последняя стадия чахотки.

Подвижное лицо на секунду изобразило скорбь, а у Абрамова сжалось сердце. Товарищ Вомпе, заведующий ОМС, Отделом Международной Связи, умер в больнице четыре дня назад. В вестибюле висит портрет в красно-черной рамке. Школа жизни кота Каутского, кажется, отменяется…

А Зиновьев не давал опомниться, бил как молотком по гвоздю – всегдашняя его повадка.

– В общем принимай хозяйство. Приказ я уже подписал. Европейское направление ты знаешь на ять. С Азией, Америкой и прочей географией освоишься после. Но сначала займешься делом экстренным, архиважным. Никто лучше тебя, мастера тайных операций, с ним не справится. Надо кое-что расследовать…

Скороговорка на секунду-другую прервалась. Вождь мирового пролетариата прищурился на безмолвного слушателя.

– Ты ведь мой человек, Абрамов? – ГэЗэ широко улыбнулся. – Хотя тут два вопроса в одном. Мой ли ты и человек ли ты. Ильич говорил: «Абрамов не человек, а машина». Помнишь? Так чья ты машина?

– Твоя, твоя, – хмуро ответил Абрамов. – Сколько лет на мне ездишь, колеса скоро отвалятся. Что за дело?

– Эх, надо было тогда, в декабре семнадцатого, на ЧК не козлобородого Феликса, а тебя ставить, – вздохнул Григорий. – Хотел ведь Ильич, да я, болван, пожидился тебя отдавать. Пропихнул Дзержинского, флюгера этого. Рыцарь революции, мать его. Как только на политбюро сшибка и непонятно, чья возьмет, железный Феликс машет руками, сыплет пламенными речами, а за кого он – хрен поймешь. Я на него давеча рявкнул: «Кончай балаган, мы не на митинге! Ты за мой проект резолюции или против?» Сразу стих и поднял ручку, как миленький. А прикрикнул бы Грызун – Дзержинский проголосовал бы за него.

– Давай без лирических отступлений, – попросил Абрамов. – Что за расследование, которое нельзя поручить даже председателю ОГПУ?

Зиновьев опять вздохнул, на сей раз решительно.

– Ладно. Ты теперь выходишь на уровень, откуда нужно видеть всю политическую картину. И разбираться в ней. Поэтому буду говорить без недомолвок. Прямым текстом… Про то, как я отодвинул Коршуна, пока ты в провинции прохлаждался, ты в курсе.

Абрамов кивнул. «Коршуном» ГэЗэ называл своего давнего врага Троцкого, до января месяца наркомвоенмора и, все были уверены, следующего Вождя, а теперь просто члена политбюро, отставной козы барабанщика.

– Свалить Коршуна мне помог Грызун. Не зря я в двадцать втором продавил его на должность генсека. То есть тогда думал, что не зря. Считал своим человеком, а он оказался сволочью. Раздулся, как жаба, от важности. Собирает вокруг себя моих завистников, да всякую серятину. Вообразил, что может Зиновьева одолеть! Он – меня?!

И зычно рассмеялся.

Лицо Абрамова осталось неподвижным. На первый взгляд оно было заурядным, это лицо, но только на первый взгляд, невнимательный. Человека наблюдательного почему-то тянуло посмотреть на тихого, молчаливого брюнета еще раз, и теперь лицо начинало казаться странным. Неяркие, будто затененные глаза устремлены не на собеседника, а немного вниз, на губах застывшая полуулыбка. Подбородок каменный, носогубные резкие, но общее выражение при этом какое-то нездешнее, рассеянное. Будто Абрамов все время сосредоточенно думает о чем-то очень важном. Так оно, собственно, и было. Он всегда думал о важном, а быть не сосредоточенным просто не умел.

Сейчас думал вот про что.

Прошлой осенью, когда уезжал на периферию, шла схватка двух титанов – героя Гражданской войны товарища Троцкого и предводителя мировой революции товарища Зиновьева, а кто такой Иосиф Сталин знали только партийные аппаратчики. Но через полгода, когда Абрамов вернулся в Москву, про генерального секретаря говорили уже все, сравнивали с Зиновьевым, и часто не в пользу последнего. Говорили, что Григорий Евсеевич чересчур забронзовел, смотрит на всех сверху вниз, а Иосиф Виссарионович демократичен и по-товарищески прост.

Какого черта я не остался в Екатеринославе, пожалел Абрамов. Принесло сюда, в самое месиво. Надо вправить Григорию мозги. Сам сгинет и меня за собой утащит.

Поэтому, когда Зиновьев спросил, что-де молчишь, он заговорил спокойно и веско:

– Ты, Гриша, шибко-то не пыжься. Легкой победы у тебя не выйдет. А может, вообще никакой не выйдет.

Церемониться было незачем. Они знали друг друга почти пятнадцать лет, с Швейцарии. Были там неразлучны, даже жили вместе – Григорию двадцать восемь лет, Абрамову двадцать три. Один бурный, шумный, честолюбивый, другой хладнокровный, скупой на слова, не рвущийся в первачи. «Они сошлися, лед и пламень», пошутил про них как-то Ильич. Зиновьев летал в вершинах, Абрамов никогда не отрывался от земли. Он всегда предпочитал не вершки, а корешки.

– Вот ты называешь Сталина грызуном, мышью. В глазах народа ты и вправду рядом с ним слон. Личный помощник Ленина, председатель Петросовета, председатель Коминтерна, твой родной Елисаветград вон переименовали в Зиновьевск. Но решать будет не народ, а съезд. Делегаты на него отбираются по партийной разнарядке, а ее составляет аппарат генсека. Я провел на губернском уровне, в Екатеринославе, полгода. За это время сменились и первый секретарь, и председатель губсовета – по должности они и поедут на съезд. Оба сталинские назначенцы. В соседних губерниях то же самое. Мышь слону смертельно опасна, Гриша. Она пролезает в хобот и прогрызает его изнутри.

– Не считай меня розовым идиотом, – усмехнулся Зиновьев. – Не первый год замужем, знаю про мышиные норы побольше твоего. Кроме съезда с его говорильней есть еще Красная Армия, а она на моей стороне. Я провел в наркомы своего человека, Мишу Фрунзе. Это первое. А второе: Грызун собирает свою рать по закоулкам да захолустьям. Осенью планирует большое турне по Украине и Северному Кавказу, якобы с инспекцией. Будет обрабатывать губернских секретарей. Очень может быть, что вчерашний инцидент… – Зиновьев остановился, не закончил фразу. – …Про инцидент потом. Закончу про расклад сил на будущем съезде. Грызун рассчитывает взять количеством, а я делаю ставку на качество. На имена, известные всей партии, на города-маяки. Ленинград мой, Свердловск мой, Новосибирск мой. Главное же – столица моя. Даром я что ли год назад протащил в московские секретари Угланова? Это тридцать голосов, и все они будут за меня. Скажу тебе по секрету еще кое-что. Я договорился с Коршуном. Грызуна он ненавидит больше, чем меня. Поредевшая, но всё еще немаленькая троцкистская шобла тоже будет голосовать с нами. Если понадобится, Коршун выведет на улицы вузовцев и рабфаковцев. Зря что ли он метет хвостом перед комсомолом? «Молодежь – барометр революции», «Завтра у руля встанете вы», и прочее. Но Грызун, конечно, всё это понимает и тоже готовит нам сюрпризы. Мне нужна дубина, которой я вмажу ему так, что он не поднимется. И добудешь мне эту дубину ты.

Абрамов спорить перестал. Приготовился слушать.

– Знаешь, по какому поводу сегодня утром состоялось срочное заседание политбюро? Минувшей ночью где-то под Одессой убили Котовского. Вечером будет во всех газетах.

– Того самого Котовского? Красного героя? – удивился Абрамов, и опять несильно. Притом удивился не самому факту убийства, на свете все время кого-то убивают, а тому, что Зиновьев так возбужден этим событием.

– Его самого. По первым сведениям – вроде бы из-за бабы. Обстоятельства выясняются. Следствие ведет одесский отдел ГПУ. А я хочу, чтобы принял участие и Коминтерн, в лице зав Отдела Международной Связи, то есть в твоем лице.

Теперь Абрамов удивился чуть больше, даже на миг поднял глаза на собеседника. Тот был весь на винте – ерзал на краю стола, сжатый кулак рубил воздух.

– Есть у меня подозрение, что тут не шерше ля фам, а Грызун нагадил. И ты мне следы мышиного помета добудь. Даже если их там нет, – с нажимом прибавил ГэЗэ. – Понял?

– Пока нет. Какая связь между Котовским (он кто был по званию – комкор?) и твоей… то есть нашей войной со Сталиным?

– Котовский – человек Фрунзе. Оба молдаване, не разлей вода. А кроме того с Котовским был связан один план, про который я даже тебе говорить не стану. Грызун мог пронюхать, у него всюду шпионы. И принял меры. Но даже если это не так и комкора грохнули по бытовухе, ты все равно добудешь улики, а еще лучше доказательства, что ниточка тянется к Грызуну. Ты ведь красный Нат Пинкертон и Ник Картер, – подмигнул Зиновьев. – Вот этой дубиной я прямо на съезде по Грызуну и жахну.

Снова посерьезнел.

– В Одессу прибудешь с помпой. Большим начальником. Заведующий ОМС по номенклатуре – ответработник третьей категории, уровень замнаркома союзной республики. У них там губернский секретарь – четвертая категория, начальник местного ГПУ – пятая. Я еще и шифровку отправлю за личной подписью. Чтоб все перед тобой, как лист перед травой. Кстати знаешь, откуда взялась поговорка? – Рыхлое лицо опять залучилось улыбкой. – Радек недавно рассказал…

– Знаю, – перебил Абрамов. – У меня три вопроса. Первый: с какой стати в расследовании внутрисоюзного преступления будет участвовать Коминтерн? Второй: почему едет заведующий, а не кто-то из оперативников. В ОМС есть ищейки получше меня. Могу подобрать таких, кто схватывает на лету и умеет держать язык за зубами. И третье. Очень трудно будет доказать – так, чтоб делегаты съезда поверили – что генеральный секретарь Всесоюзной коммунистической партии замешан в убийстве всего лишь комкора. Невелика птица, три ромбика.

– Ох, Абрамов, Абрамов. Сто лет меня знаешь, а всё сомневаешься в моих умственных способностях. Итак, по порядку. – Председатель Коминтерна смотрел снисходительно. – Ответ на твой первый вопрос. После того, как прошлой осенью ОМС организовал в румынской Бессарабии пролетарское восстание, к сожалению неудачное, комкор Котовский подал наркому Фрунзе и мне рапорт. Идея была очень интересная. Второй кавкорпус Котовского наполовину из бессарабцев. Сам Котовский тоже родом оттуда, на родине он еще с дореволюционных времен народный герой, про него в деревнях детям рассказывают. Как он грабил богатых и отдавал добычу бедным. Что предложил Котовский? Давайте, написал, товарищи, я вроде как взбунтуюсь против советской власти и уведу свой корпус за границу, в Румынию. С моими орлами, 18 тысяч сабель, да с народной поддержкой взять власть над всеми молдавскими землями будет пара пустяков. Отделюсь от Румынии, провозглашу независимую Молдавскую Советскую Республику. А потом попрошусь в состав СССР. Грызун на Политбюро этот проект зарубил как опасную авантюру, хотя шансы на успех были неплохие. Румынская Сигуранца могла пронюхать про план Котовского, а про отмену плана не знать. И подослала убийцу. Нет Котовского – нет вторжения. Версия совершенно резонная, может быть даже верная. Понятно теперь, с какой стати в расследовании участвует Коминтерн? Второй вопрос – почему я посылаю именно тебя. Как я уже сказал, для статуса. Чтобы все тянулись в струнку. А кроме того ты ведь одессит. Сориентируешься в тамошней мутной воде лучше, чем чужак. Главное же – тебе я могу объяснить про настоящую цель. Ты мне товарищ, а не подчиненный. Профессионалов же бери с собой сколько понадобится. Три тысячи сотрудников под твоим началом… Что ты еще спрашивал?

– Про неправдоподобность. Где Сталин и где Котовский? Да и до декабря, до съезда, еще много чего произойдет. Эта история подзабудется.

– Наоборот. Разрастется до небес. – Зиновьев хитро прищурился. – Сегодня на политбюро по моему предложению принято решение поднять факт убийства Котовского на высший, политический уровень. Как знак звериной враждебности старого мира. Будет всесоюзная кампания памяти красного героя. Шахты, заводы, даже города назовут в его честь. Принято постановление о бальзамировании тела и возведении мавзолея. Второго после ленинского. Представляешь? Когда умер Нариман Нариманов, сопредседатель ЦИК СССР, фигура сильно крупнее Котовского, посовещались-посовещались и решили обойтись без мавзолея. А тут – построят. Если сегодня кто-то и не слыхал о Котовском, к декабрю в стране таких не останется. Все будут проклинать злодеев, убивших великого человека. Как раз к съезду Коминтерн завершит расследование. И окажется, что нити тянутся к Грызуну…

– А почему политбюро согласилось так мощно двигать Котовского? Он же в Гражданскую всего лишь командовал бригадой. Видел я эту бригаду в Одессе, летом девятнадцатого. Невеликое было войско – пятьсот конных да десяток тачанок.

– Объясняю. Мавзолей красного героя будет построен в Молдавской автономной республике, недалеко от румынской границы. Как знамя будущего освобождения всей Молдавии. Я предложил, членам Политбюро понравилось. Грызун перечить не стал, это не пошло бы ему в плюс. Еще вопросы есть?

Телефоны на протяжении разговора тренькали не переставая, Зиновьев на них не оглядывался, но теперь посмотрел на часы.

– Когда ехать? – поднялся Абрамов, поняв, что время кончилось.

– Вечером отправляется литерный. Весь вагон своей группой не занимай, оставь купе для профессора Воробьева из Харьковского мединститута. Это специалист, который бальзамировал Ильича. Сядет в Харькове, там будет единственная остановка. Помчитесь на всех парах, завтра в середине дня прибудешь в Одессу. Всё. Отчетов не шли. Доложишь устно.

Кабинет заведующего ОМС был на том же начальственном этаже. Просторный, с секретарским предбанником, с видом на Моховую. Абрамов не пробыл там и часу. Дела принимать у врио не стал – оставил на после Одессы. Дал секретарю листок с пятью именами: если кто-то из этих сотрудников не за кордоном, немедленно вызвать.

На месте оказалась только Корина, но это было ничего, она одна стоила остальных четверых. Можно сказать, повезло.

Зинаида явилась через десять минут, нисколько не изменившаяся: хмурая, нарядная, в кружевных перчатках. Почти два года не виделись, с германской командировки, но оба были люди холодные, обошлись без лишних слов. Абрамов спросил, не занимается ли она чем-то неотложным. Корина ответила: готовлюсь к командировке в Китай, учу язык.

– В поезде будешь иероглифы зубрить, – сказал Абрамов. – Собирайся, едем в Одессу. В девятнадцать пятьдесят пять встретимся на перроне 12 Курско-Нижегородского вокзала. Не ошибешься: локомотив и салон-вагон.

Она спросила только, брать ли оружие.

– Нет. Дело будет разговорного жанра. Расскажу по дороге.

– Ага, – кивнула металлическая женщина и не прощаясь вышла.

Работать с ней было одно удовольствие.

В те времена, когда работа еще приносила Абрамову удовольствие.