Текст книги "Википроза. Два Дао"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Ссылки к пятой главе

Куда девал свои барыши Эфраим Зюсман

Рассказ

Если вы хотите знать, куда девал свои немаленькие барыши Эфраим Зюсман, я вам расскажу, куда он их девал. Вы удивитесь.

Но начнем с того, что человека, которого вся настоящая Одесса знала как Эфраима Зюсмана, на самом деле звали не Эфраимом и не Зюсманом. Я вам не буду говорить, как этого человека звали на самом деле, потому что… Вы поймете почему, когда дочитаете до конца.

Будем считать, что его звали «Иван Иванович» – не потому что его так звали, упаси боже. А потому что надо же его как-то называть.

И нет, жены-детей у Пушкина никаких не было, это глупые слухи. На что человеку, у которого уже есть большая любовь всей жизни, отщипывать от нее что-то жене, которой непременно нужна вся наша любовь без остатка, и тем более детям, от которых сначала корь со скарлатиной, а потом сплошное разочарование?

Больше всего на свете Иван Иванович любил красоту золотых монет, которые похожи на маленькие солнца – такие же сияющие, согревающие всё своим теплом. Каждый желтый кругляшок казался ему волшебной семечкой из старой еврейской сказки про исполнение желаний. В царские времена Иван Иванович делал так: в золотом месяце октябре складывал все добытые за год барыши (а это, скажу я вам, были ой-ё-ёй какие немаленькие деньги) в большой пожухлый чемодан, на который не польстился бы никакой вор, и отправлялся в путешествие по губернским городам. Скромненько, третьим классом. Чтобы не привлекать к себе внимания тех, чье внимание привлекать не следует, менял в каждом банке бумажки на два, три, самое большее пять золотых империалов и ехал себе дальше. Когда возвращался, чемодан был на три четверти пустой, зато в десять раз тяжелее.

И так год за годом. Октябри Гражданской войны – в полоумном восемнадцатом, страшном девятнадцатом, дерганом двадцатом – дались Ивану Ивановичу трудно, ибо бумажные деньги обратились в труху и барыши поступали в самом разном, иногда фантастическом виде. Один раз дама, желавшая выкупить из чекистской тюрьмы любимого супруга-фармацевта, принесла в уплату большую коробку дефицитного аспирина. В тайнике на схронной квартире у Ивана Ивановича лежали панты марала, ящик дореволюционного туалетного мыла, оклады с икон и много других сокровищ, затруднительных для транспортировки. Впрочем, никакой транспорт никуда не ходил, да и некуда было ездить. И что вы думаете? Все три лихих октября Иван Иванович по-прежнему брал отпуск и менял барыши на золотые монеты – просто не в банках, а на подпольных спекулянтских биржах. Между прочим война не война, а насыпал в заветный сундук, о котором речь впереди, звонких блесток побольше, чем в мирные годы.

Когда большевики перестали вести себя как идиоты и учредили НЭП, стало опять легко, хотя и не так легко, как при царе. Появились советские червонцы, не хуже империалов, только не с царем Николашкой, а с трудовым крестьянином на реверсе (это, если вы не знали, оборотная сторона монеты).

И про сундук. Он был большой, окованный железом, старый – времен еще того, другого Николая, в царствие которого Иван Иванович появился на свет. В полу схронной квартиры открывалась потайная ниша, и сундук прятался в ней. По субботам, когда у Ивана Ивановича был выходной, он устраивал себе пиршество: запускал обе руки в золотую груду, зачерпывал монет и глядел, слушал, как они просыпаются обратно. Лучше того звука ничего на свете для Ивана Ивановича не было. Он воображал, сколько чудесных чудес можно купить на эти звонкие кружочки, и всех тех дворцов, красавиц и драгоценных вин ему было не нужно, ибо душу насыщает не исполнение мечты, а знание, что исполнение возможно. Кабы Иван Иванович был тот самый Пушкин, Александр Сергеевич, он сказал бы:

Я выше всех желаний; я спокоен;

Я знаю мощь мою: с меня довольно

Сего сознанья…

Но поскольку он был не тот Пушкин, он просто улыбался, довольно пыхтел, пил дешевую бормотуху с Привоза, и эта отрава была ему слаще всякой мальвазеи.

И вот однажды, когда Иван Иванович так сидел, наслаждался смыслом жизни, запертая на три оборота ключа дверь за его спиной бесшумно открылась на жирно смазанных петлях, и в секретную квартиру миллионера Пушкина вошли трое нарядно одетых мужчин.

Это были гастролеры из Ростова, чужие в городе люди. Потому что никто из своих одесских не вздумал бы грабить Пушкина. Но в Ростове живет сиволапое мужичье, не имеющее понятия про можно и про нельзя. Эти три ростовских дурня, приехав в Одессу на гастроли и прослышав, что есть такой Эфраим Зюсман, устроили за ним слежку, установили, где старик ночует по субботам, и правильно угадали, что свою казну он хранит там. Дурни – мастера угадывать, ибо что еще остается кроме как угадывать, если нет мозгов?

Перед тем как пойти на дело, ростовчане еще и нахвастались на малине, что-де нынче гробанут барыгу с Малой Арнаутской. Люди их стали отговаривать, но дурня от дури разве отговоришь?

Вы, конечно, ждете, что я вам расскажу, как Зюсман, который на самом деле не Зюсман, отбился от вооруженных трех громил. А я знаю как? Меня там не было.

Но только назавтра, ровно в девять старик сидел в лавке на своем обычном месте и читал энциклопедию Брокгауза, точно такой же, как всегда. Ростовчан же больше никто никогда не видел. Было три плечистых красномордых бугая – и не стало. Как сквозь землю провалились. И это было страшней всего.

Несколько дней блатные и фартовые всей Одессы гуляли мимо часовой лавки, почтительно прикладывая два пальца к кепкам – выражали свое почтение. Эфраим на них не смотрел, он читал книгу.

Теперь вы понимаете, почему я не хочу говорить, какое у Пушкина настоящее имя. Зачем мне неприятности?

А про тех гастролеров я думаю, что они действительно провалились. Только не под землю, а под пол. Лежат там скелетами, стерегут сундук.

Очень красивая история

Рассказ

Экс был придуман очень отлично. Надежно, просто, культурно.

Кассир выходит из здания таможни, несет запечатанную сургучом сумку, там дневной сбор с кораблей, минимум несколько тысяч в валюте. От наводчика известно, что с кассиром всегда только два солдата-охранника. Идти недалеко – здесь же, на Приморском бульваре контора банка «Лионский кредит». Горят фонари, фланирует публика. Опасаться нечего.

Выходит из авто солидный офицер-золотые-погоны, кричит на охранников: «Почему расхристаны? Службы не знаете?» Солдаты вытягиваются в струнку. Бац одному рукояткой по лбу, вполсилы, чтоб не убить. Хлоп второму. Кассиру довольно показать «наган». Потом сесть обратно в машину, мотор фррр – и вспоминайте Котовского. На асфальте останется записка с благодарностью генералу Гордееву, начальнику порта. Завтра об эксе и записке будет говорить весь город.

Весело насвистывая (на деле ему всегда было весело), Котовский вылез из автомобиля, сказал Дросселю: «Не скучай, я быстро». У Дросселя, получившего свою кличку за любовь к технике, руки на руле, нога на педали газа. «Руссобалт», 40 лошадиных сил, угнан час назад из полицейского гаража. Одессе это тоже понравится.

А только всё пошло не так. Солдаты на окрик вместо того чтоб козырнуть схватили подполковника, его высокоблагородие, за локти, крепко. Кассир прижал к груди сумку и зажмурился. Из чего следовало, что кассир-то настоящий, но охранники – переодетые агенты полиции, а наводчик – «крыса».

Ряженых дураков Котовский сшиб с ног: двинул чугунной башкой в висок одному, второму. Повалились оглушенные.

Освободившимся руками взялся за денежную сумку, вырвал.

Но дальше всё пошло намного хуже, чем не так. Случайные прохожие, гулявшие по вечернему мартовскому бульвару, оказались неслучайными. Причем все.

Приличные господа в котелках и мерлушках, несколько военных, пара биндюжников, даже дворник неслись со всех сторон прямо на Котовского. А некто очкастый, ощеренный заорал, высунувшись из подъезда: «Шофера! Шофера!»

Очкастый был генерал Орлов, собственной персоной, еще в прошлом месяце приговоренный подпольным ревкомом к смерти за свои кровавые злодейства. Но он был живехонек, а вот из ревкома с тех пор почти никого не осталось.

Получалось, что засаду устроила не полиция, а контрразведка. Экая хреновина, подумал Котовский, кидаясь к машине с криком: «Гони! Запрыгну!»

Какое там «гони». По «руссобалту» палили со всех сторон. Звенели пробитые стекла, Дроссель дергался, пробиваемый пулями.

А меня Орлов хочет живьем, понял Котовский. Ну это шиш.

Он пробежал по мостовой к парапету, перемахнул. Покатился по крутому склону. Не расшибся и не ушибся, так как снег еще не стаял. Катиться было мягко.

Вскочил, ломанул через кусты.

Всюду трещало и хрустело – сверху, сзади, снизу.

Кричали:

– Отрезай его от порта!

Коли так, к морю бежать не стал. Куда там денешься? Помчался параллельно бульвару, понемногу забирая вверх – назад к фонарям, чего эти от него не ждут.

Но снег, который минуту назад был другом, стал врагом. На нем оставались следы.

– Вверх бежит! Вверх! – орали за спиной.

Вскарабкался по склону, в этом месте более пологому. Снова перебрался через парапет, причем с головы свалилась папаха, подбирать которую было некогда.

Котовский нахмурил брови. Ему пришли в голову одновременно две мысли, и это потребовало от мозга напряжения. Первая мысль была: а что если они в сумку вместо денег понапихали бумаги? Вторая: без головного убора офицеру по улице ходить нельзя. Значит надо переместиться в помещение, решил он. И побежал к домам. Не останавливаясь, сорвал с сумки пломбу, вынул одну пачку – итальянские лиры. Хоть что-то нынче не вкривь.

Вбежал в первую же арку. Зараза! Двор не проходной, а глухой. В глубине вход, освещенный разноцветными лампионами. Вывеска «ПАРИЖЪ». Доносится музыка. Синематограф? Дансинг? Всё равно.

Перед тем, как войти, он расстегнул и снова застегнул шинель, нарочно перепутав пуговицы. Рукав измазал штукатуркой. Физиономия от беготни была наверняка багровая, что кстати, но Котовский еще и придал взгляду свинцовую осовелость. Офицер может быть без фуражки или шапки только если вдребодан пьян.

Внутри в вестибюле, перед широкой мраморной лестницей, на вешалках было много верхней одежды, в том числе форменной. Были и фуражки – можно бы одну и одолжить. Но сзади во дворе уже гулко звучали голоса, а на нижней ступеньке стоял, пялился ферт с набриллиантиненным пробором.

– Добро пожаловать в заведение, господин офицер, – сказал ферт, заинтересованно оглядев перекошенную шинель. – Если желаете развлечься, вы пришли в исключительно правильное место. По какому классу прикажете обслужить?

– По в-высшему, – заплетающимся языком сказал Котовский. Вынул из сумки наугад несколько купюр. Оказались доллары.

Хозяин или кто он там почтительно поклонился.

– Не угодно ли вашему высокоблагородию отдохнуть в обществе королевы «Парижа» несравненной Розы Алмаз?

Голоса приближались.

– В борделе он, больше тут некуда! – крикнул начальственный бас.

– Мне угодно дать в «Париже» свой последний бой. Тут будет моя Парижская коммуна. Я – Котовский, во дворе контрразведка.

Он поставил сумку на пол, на кой теперь деньги. Одной рукой вынул «наган», другой лимонку.

– Не надо! Умоляю, господин Котовский! У меня тут зеркала, канделябры! – вскричал Пробор. – Я всё устрою. Спрячьтесь вон туда!

Кинулся к стене, распахнул дверцу.

Чуланчик, в нем ведра, веники, метлы.

Едва Котовский притворил за собой створку, в вестибюль ворвались преследователи.

Интересно, выдаст Пробор или нет, подумал Котовский, готовясь выдернуть кольцо. Вряд ли. Пожалеет зеркала с канделябрами.

– Господа! Господа! Спасите! Помогите! – истерично зачастил ферт. – Здесь Котовский! Тот самый! Только что пробежал к черному ходу, чуть не убил меня! За мной, я покажу!

Топот, грохот, тишина.

Котовский выглянул. Вышел. Неторопливо выбрал на полке фуражку по размеру.

Перед выходом оглянулся. С верхней площадки смотрели барышни, некоторые в дезабилье. Напугались шума.

– Как зовут хозяина, сударыни? – зычно спросил Котовский.

– Меер… Майорчик… Мосье Зайдер, – ответили в несколько голосов.

– Поклон ему.

И вышел в черный мартовский вечер.

Начальник контрразведки Орлов

Человек, которого вскользь поминает Пушкин, настолько колоритен, что заслуживал бы отдельного романа. Я однажды и вставил его в роман «Собачья смерть», эпизодическим персонажем. Там рассказывается о событиях лета 1918 года, когда в петроградской ЧК начальником уголовного розыска служил некий товарищ Орловский, выгодно отличавшийся от дилетантов-большевиков профессиональной хваткой.

Однажды председатель ВЧК Дзержинский, прибывший с внезапной инспекционной поездкой в петроградский штаб подведомственной организации, увидел Орловского… и узнал в нем следователя по особо важным делам, который допрашивал его в 1912 году в Варшаве. Не очень далекий Феликс решил, что бывший сатрап режима перешел на сторону советской власти, и выразил по сему поводу удовлетворение. Даже ностальгически вспомнил, как во время допросов они играли в шахматы.

Вся жизнь Владимира Григорьевича Орлова (таково было истинное имя товарища Орловского) была игрой в шахматы и еще более азартные игры.

В моем романе коротко пересказана впечатляющая биография этого перевертыша. Студентом-юристом он отправился в Америку, чтобы исследовать преступный мир этой интересной в криминалистическом отношении страны. Побывал матросом, рабочим, служителем в салуне. Вернувшись на родину, сделал блестящую карьеру в правоохранительной системе – в тридцать лет стал действительным статским советником, то есть получил генеральский чин. Во время мировой войны расследовал очень крупные дела. А после февраля тихо исчез. И через некоторое время вынырнул в ЧК под именем Болеслава Орловского. Нет, на сторону советской власти не перешел. Он выполнял задание белых. Под прикрытием своего чекистского мандата Орлов-Орловский создал подпольную офицерскую организацию, участвовал в заговоре Сиднея Рейли, а когда запахло разоблачением, снова испарился.

Выскочил из ниоткуда в белой Одессе, где стал начальником контрразведки. В условиях гражданской войны бывший юрист превратился в свирепую, беспощадную ищейку, не обременявшую себя процедурными формальностями. Он разгромил большевистское подполье, почти целиком уничтожив его верхушку. Бандитов люди Орлова просто отстреливали на улицах.

Перед тем, как город пал под натиском красных, Орлов опять дематериализовался. Раньше многих понял, что белое дело проиграно, и остаток жизни (немаленький) провел в Европе, продолжая участвовать во всякого рода закулисных делах. В конце концов, уже в 1941 году, неутомимого махинатора убили гестаповцы, не любившие чрезмерно активных людей с подозрительной биографией.

Владимир Григорьевич оставил мемуары «Двойной агент», очень любопытные, хоть и сомнительной правдивости.

Конец Япончика

Слухов и легенд, в том числе живописных, о гибели Япончика ходило очень много. Всем хотелось верить, что ослепительный «Король» и погиб как-нибудь по-королевски.

Увы, финал Мишки не особенно кинематографичен.

В уголовный «полк имени Ленина», отправлявшийся на петлюровский фронт, записалось две тысячи бандитов. Большинство – самой популярной в Одессе национальности. Хотели поквитаться с петлюровцами за еврейские погромы. Картинно промаршировав по городу, полк сильно поредел еще в пути – многие фартовые, охолонув, смылись. Тем не менее в первом бою, на блатном кураже, они отбили у врага село. Тут же стали отмечать победу, перепились, среди ночи открыли пальбу, кто-то напугался, что это напали петлюровцы, и всё воинство пустилось наутек. У Мишки осталось немногим больше ста человек. Воевать они передумали. Захватили поезд, поехали домой, в Одессу.

Пускать эту шайку головорезов в находившийся на осадном положении город красному командованию показалось опасным.

Сохранился сухой и скучный (а потому, скорее всего, близкий к фактам) рапорт уездного военкома, которому было поручено остановить поезд. Товарищ Стрижак, не будучи одесситом, про величие Мишки ничего не знал, даже путает имя:

«4-го сего августа я получил распоряжение со станции Помошная от командующего внутренним фронтом т. Кругляка задержать до особого распоряжения прибывающего с эшелоном командира 54-го стрелкового советского украинского полка Митьку Японца. Во исполнение поручения я тотчас же отправился на станцию Вознесенск с отрядом кавалеристов Вознесенского отдельного кавдивизиона и командиром названного дивизиона т. Урсуловым, где распорядился расстановкой кавалеристов в указанных местах и стал поджидать прибытия эшелона. Ожидаемый эшелон был остановлен за семафором. К остановленному эшелону я прибыл совместно с военруком, секретарем и командиром дивизиона и потребовал немедленной явки ко мне Митьки Японца, что и было исполнено. По прибытии Японца я объявил его арестованным и потребовал от него оружие, но он сдать оружие отказался, после чего я приказал отобрать оружие силой. В это время, когда было приступлено к обезоруживанию, Японец пытался бежать, оказал вооруженное сопротивление, ввиду чего был убит револьверным выстрелом командира дивизиона».

Вот и вся эпопея. Ни комиссар полка Саша Фельдман, ни командир бригады Котовский отношения к гибели Япончика не имели.

Котовский и пленные

Однажды на банкете в Кембридже я сидел рядом с ректором (в университете они называются «master») Даунинг-колледжа. Я знал, что мой сосед по столу в прошлом – наставник японского наследного принца Нарухито (нынешнего императора), и думал: отлично, будем говорить не про английскую погоду, а про Японию. Но нет. Узнав, что я из России, мастер завел со мной беседу… о Котовском. Оказался фанатом красного комбрига. Знал про Григория Ивановича всё. Когда я спросил, чем вызван этот интерес, ответ был: о, это редкая птица – благородный разбойник.

Потом в книге Василия Шульгина, заклятого контрреволюционера, мне встретился такой пассаж: «Надо отдать справедливость и врагам. Я надеюсь, что, если «товарищ Котовский» когда-нибудь попадет в наши руки, ему вспомнится не только зло, им сделанное, но и добро».

Приведу рассказ, предшествующий этой сентенции.

Шульгин был в рядах разбитых деникинцев, добежавших до румынской границы, но не пропущенных на ту сторону и оказавшихся в безнадежной ситуации: их прижала к Днестру красная конница. Беглецы разделились, надеясь спастись. Группа, к которой присоединился Шульгин, наткнулась на красный патруль. Белые были уверены, что их сейчас выведут в расход. Красный командир сказал, что нет:

«– … Товарищ Котовский прекратил это безобразие.

– Какое безобразие? Расстрелы?

– Да. Мы все этому рады. В бою, это дело другое. Вот мы несколько дней назад с вами дрались… еще вы адъютанта Котовского убили… Ну бой, так бой. Ну кончили, а расстреливать пленных – это безобразие…

– Котовский хороший человек?

– Очень хороший… И он строго-настрого приказал. И грабить не разрешает».

Далее Шульгин пишет: ««Товарищ Котовский не приказал», – это было, можно сказать, лозунгом в районе Тирасполя. Скольким это спасло жизнь…»

Еще один занятный эпизод, показывающий Котовского в симпатичном свете, есть в книге Алексея Гарри, соратника Котовского.

Котовцы отбили у белых роскошный «роллс-ройс», на котором когда-то ездил верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Трофей достался красным вместе с великокняжеским водителем, имевшим офицерское звание. Котовский отнесся к пленному почтительно, предложил остаться на той же должности и называл его «ваше благородие». «Котовскому не пришлось пожалеть о своем рискованном выборе, – пишет мемуарист. – Шофер оказался человеком большой храбрости. Не раз проверил комбриг его мужество в опасных переделках».

Григорий Иванович действительно был редкой птицей.

Шестая глава

НЕИНТЕРЕСНАЯ НИТКА

Сначала говорил только арестованный. Абрамов молча на него смотрел, составлял мнение.

Щуплый человек с подергивающимся лицом, юрким взглядом, быстрыми движениями начал тараторить как только его привел конвойный. Всё порывался приподняться со стула, к которому был прикован обеими сведенными назад руками. В протоколе предыдущих вопросов значилось «Склонен к истерическим припадкам. Обездвиживать».

– …Гражданин начальник, у меня было время осознать, я пить-кушать не мог, спросите у товарищей надзирателей, я спать не мог, я головой о нары бился, вот у меня, гляньте, бланш на скуле. – Дернулся показать синяк, стул заскрипел. – Я железно решил перестать лепить туфту за преступление страсти! Я желаю сделать чистосердечное признание!

Короткая пауза, искательный взгляд.

Каменное лицо Абрамова не дрогнуло. Меер Зайдер снова зачастил фальцетом:

– Наговорил я лиха на товарища Котовского. И на жену свою Розу, которой мне никогда больше не видать, наклепал по-подлянски. Пишите, гражданин начальник, Меер Зайдер скажет вам всю правду как положено, когда имеешь разговор с таким большим человеком, а по вам видно, что вы очень большой человек. – Опять зашарил глазами, на секунду умолкнув. – …Красного героя товарища Григорий Иваныча Котовского я застрелил не имея на то предварительного намерения – так и запишите. С перепугу, опасаясь за свое здоровье и жизнь, потому что сила у товарища комкора, как у лошади битюг, а кулачищи – как кавуны, и когда он схватил меня за грудки и стал трясти, я подумал, что он сейчас вытрясет с меня душу. В кармане у меня служебный «браунинг», вот я себя не помня и…

Потом сразу, без перехода:

– Но вы, конечно, желаете узнать, по какой такой причине товарищ Котовский захотел вытрясти с меня душу. А это он обиделся. Я был выпимши горилки и с пьяного дуру вызвал его для разговору на крыльцо, стал ему выговаривать, что он пятый год держит меня на задрипанной должности начальника заводской охраны, когда я товарищу Котовскому вот этими руками жизнь спас. А товарищ Котовский – он тоже хорошо выпимши был – обозвал меня, извиняюсь, сукой неблагодарной и захотел побить башкой об стену, и если бы он это сделал, моя башка разлетелась бы на куски, потому что стена каменная. Вот я и полез за «браунингом», находясь в полном несознании от страха, а товарищ комкор хвать меня за руку, и потом всё само собой вышло…

Дальше Абрамов слушать не стал, придя к выводу, что Пушкин насчет Майорчика прав: человечек – смитьё, что на одесском означает «мусор».

Гулко стукнул ладонью по столу. Арестант поперхнулся, втянул голову в плечи.

– Слушай, Зайдер, ты горбатого лепить заканчивай. Не хватал тебя товарищ Котовский ни за грудки, ни за руку. И выстрела в упор не было. Иначе дырка на гимнастерке была бы опалена, а следов ожога нет. Ты вообще не стрелял из своего «браунинга». Ствол не пахнет порохом. Две пули из магазина ты вынул заранее, что доказывает, во-первых, наличие предварительного умысла, а во-вторых, что ты был в сговоре со стрелком. Кто был второй, Зайдер? Кто засел в кустах слева от крыльца? Что за снайпер такой при свете луны с пятнадцати метров попал точно в сердце? А вторую пулю потом выпустил в молоко, чтобы имитировать беспорядочную пальбу.

– Чтобы чего беспорядочную пальбу? – пролепетал Зайдер. В его глазах заметался ужас.

– Чтобы изобразить, будто убитый выкручивал тебе руку, а ты палил вслепую. Отпираться бесполезно. Говори всю правду. Иначе я с тобой знаешь что сделаю?

– Боюсь себе за это даже подумать, гражданин начальник…

Ответ был еле слышен. Арестованный съежился.

– А ты себе за это не думай. Я тебе расскажу. Сейчас пойду выясню у здешних товарищей, кто в ГПУ лучше всех выколачивает признания, и прикажу бить тебя по самым чувствительным местам до тех пор, пока не поумнеешь. Посиди минут десять-пятнадцать, посоображай, не лучше ли всё рассказать начистоту.

Абрамов велел конвойному не спускать с задержанного глаз, а сам отправился к начальнику изолятора. Спросил: кто у них работает по допросам с применением спецсредств. «Не применяем, инструкция запрещает», – ответил начальник московскому человеку после короткого колебания.

– Понятно, – усмехнулся Абрамов. – Тогда просто выдели мне сотрудника, кто на морду пострашнее. Применять спецсредства скорее всего не понадобится, объект хлипкий. А если понадобится, мы с тобой за это… тьфу, про это снова поговорим.

Тут зазвонил телефон. Начальник сказал в трубку:

– Он у меня. Передаю.

И Абрамову:

– Товарищ замнаркома. Говорит, срочно.

В трубке заурчал мягкий баритон Карлсона.

– Я на телеграфном проводе с секретариатом ЦК. Завтра утром на политбюро будут обсуждать заявление по поводу убийства товарища Котовского. Аппарат подготовил два текста: гневно-обличительный и сдержанно-скорбный. В первом объявляется, что красный герой пал от руки врагов СССР. Во втором просто печаль и всякое-разное про увековечивание памяти. ЦК запрашивает предварительное заключение. У нас обоих. Если убийство бытовое, пойдет вторая редакция. Тут дело большой политважности, сам понимаешь.

Еще бы не понять, подумал Абрамов. В случае если Котовского угробили внешние враги, это жертва по линии Коминтерна и под заявлением на первом месте будет подпись Зиновьева. Если же дело внутреннее – подпись Сталина. И вся партия, весь аппарат увидят, кто в таком важном документе на верхней позиции.

– Каково твое мнение? – спросил Карлсон. – Что передать товарищам?

– Закордонного следа не обнаруживается, – твердо ответил Абрамов. – Если убийство совершил враг, то внутренний.

– Ты хочешь сказать, что это, может быть, не бытовуха?

В голосе замнаркома прозвучала тревога. Надо было его успокоить.

– Это уж вы в ГПУ разбирайтесь. Мое дело было – проверить по нашей линии. Следа Сигуранцы я не вижу. Поэтому расследование со стороны Коминтерна сворачиваю. Так товарищам и передай. Само собой, дождусь проводов в последний путь – чтобы присутствовал представитель от ИККИ. Произнесу речь, и назад в Москву. Когда церемония?

– Послезавтра в 10 утра с вокзала отправится траурный поезд к месту, где строят мавзолей. Профессор Воробьев обещал закончить свою работу и подготовить тело к транспортировке… Значит что? Сдержанная скорбь?

– Ты передай мое мнение, а уж там как решат. Сейчас закончу допрашивать Зайдера – для отчета, и больше ни во что влезать не буду.

Кажется, Карлсон успокоился. Попрощался по-дружески.

– Так что, не надо сотрудника? Который со страшной мордой? – спросил начальник изолятора, вслушивавшийся в каждое слово.

– Надо-надо. Пусть за дверью стоит. Понадобится – кликну.

Когда вернулся в допросную, Зайдер выглядел уже не напуганным, а решительным. Кусал нижнюю губу, супил брови.

– Я готовый давать показания! – крикнул он, вывернув шею – прикованные руки не давали повернуться к двери всем туловищем. – Чем к вашим костоломам попадать, пускай меня лучше потом на киче порежут! Быстро помирать – не медленно!

– Молодец, – похвалил его Абрамов. – А если красиво споешь, не сфальшивишь, я тебя в спецблок устрою. Там никто не порежет. Ну, выкладывай.

Допрос продолжался долго. Протокола Абрамов не вел, делал записи в своей книжечке. Исписал не один десяток страничек.

Вернулся на казенную квартиру задумчивый и хмурый.

Корина уже ждала. Судя по скучающему виду давно.

Спросил ее:

– Что тамбовская версия?

– Пустышка. Просто тетка из Тамбовской губернии. Приехала на заработки. Что устроилась в дом отдыха посудомойкой, когда там жил Котовский, случайное совпадение. Я ее пока не отпустила. Отправила со здешнего телеграфного пункта запрос в тамбовскую милицию – та ли, за кого себя выдает. Но сомнений у меня нет. Обычная курица. Я тоже хороша, дуру сваляла. Надо было не в молчанку играть, когда я эту Матрену из Чабанки везла, а пощупать ее. У тебя что-нибудь есть?

– Есть-то есть, да не про нашу честь, – вздохнул Абрамов. – Потянулась нитка, но для нас с тобой неинтересная. Как ты помнишь, вечером, перед убийством, к Котовскому из города приехал старший бухгалтер Цувоенпромхоза. Это контора, ведающая хозяйственно-коммерческой деятельностью армии.

– Помню. Семен Маркович Ривкинд. Карлсон сказал, что он не при чем.

– Очень даже при чем. Зайдер показал, что двадцать процентов сахара, производимого заводом, списывал в некондицию и через Ривкинда уводил налево. Это очень серьезные цифры, сотни тысяч рублей в год. То-то у скромного начальника заводской охраны золотые часы и портсигар с алмазным вензелем. Котовский откуда-то узнал об этих махинациях, вызвал обоих гавриков в Чабанку. Ривкинд предварительно встретился с сообщником. Зайдер запаниковал, а бухгалтер говорит ему: не трясись, проблему решат. Дал инструкцию – вынуть из «браунинга» два патрона, заманить Котовского на крыльцо, причем обязательно на лунный свет.

– И всё? – разочарованно протянула Корина. – Хищение соцсобственности? Товарищ Зиновьев расстроится. Что будем делать? Едем брать Ривкинда?

– Утро вечера мудренее. На работе мы бухгалтера уже не застанем, присутствие закончилось, а брать его дома – это придется у коллег адрес запрашивать. У меня нет уверенности, что нам надо посвящать Карлсона в эту историю. Крутится у меня одна идейка…

Зинаида любопытством не отличалась. Подавила зевок – мол, не хочешь говорить, и не надо.

– В животе бурчит, со вчерашнего дня не жрала.

– Я тоже голодный. Мы сейчас отправимся в хороший нэпмановский ресторан. Поедим, послушаем музыку. Пусть Карлсону доложат, что коминтерновцы расслабились. Они уверены, что ты моя любовница. Не будем людей разочаровывать. Ночью запремся у меня в комнате и предадимся разврату – спланируем завтрашний день.

Так всё и сделали.

Ссылки к шестой главе

Интересная фотография

А вот, посмотрите сами.

При выстреле в упор на одежде должны остаться опаленные края у дырки от пули, причем весьма заметные.

Вот такие:

«Не применяем, инструкция запрещает»

Использование советскими спецслужбами «физических методов воздействия при допросе», то есть пыток, имеет свою историю и в точности передает нерв эпохи.

Во время Гражданской войны в органах ЧК представления о каких-либо правовых нормах не существовало, и степень зверства зависела исключительно от местных исполнителей. Сохранилось множество документальных свидетельств о чудовищно жестоких истязаниях в отдельных подразделениях структуры, объявившей себя «карающим мечом революции». В то же время Феликс Дзержинский и его московские сотрудники в садизме замечены не были. Расстреливать расстреливали, но, кажется, не пытали.

В 1922 году, когда междоусобица закончилась и большевикам понадобилось навести порядок, вывести государство из хаоса, задули новые ветры. Это было напрямую связано с переходом от «красного террора» к НЭПу, к ставке на частное предпринимательство – в условиях леденящего ужаса оно развернуться не может. Вышел уголовно-процессуальный кодекс, регламентировавший методы дознания.